Измена мужа. Ты продал мои тайны, а шейх подарил мне новую жизнь!

Марина Ветрова, Виктория Шнайдер

Измена мужа. Ты продал мои тайны, а шейх подарил мне новую жизнь!

Глава 1. Пожар в чужом раю

Стекло банкетного зала на сорок третьем этаже дрожало от музыки, и в этом стекле отражалась я — в платье цвета полуночи, с бокалом гранатового сока, который держала так крепко, что побелели костяшки. Я стояла в толпе людей в белых кандурах и чёрных абайях и улыбалась той самой улыбкой, которую тренируют годы работы в пиаре: губы растянуты, глаза живые, а внутри — тишина.

Холдинг «Марджан» представлял новый медиапортфель. Я готовила этот вечер четыре месяца. Четыре месяца бессонных ночей, четырнадцатичасовых созвонов, макетов, которые переделывали по девять раз. И теперь я стояла у стены и смотрела, как мой муж Гоша — в костюме, который я ему подобрала, с причёской, которую ему уложил парикмахер, которого я вызвала, — пожал руку человеку, которого боялась половина Залива.

Халид аль-Наими.

Правитель эмирата, владелец холдинга, человек, о котором в наших кругах говорили шёпотом. Не потому, что он делал что-то плохое. А потому, что он не делал ничего зря. Каждое его движение было просчитано на три шага вперёд, как партия в шахматы, которую он ведёт с миром — и всегда выигрывает.

Он был выше меня на две головы, в белом кандуре без единой складки, с чёрным агалом на голове. Лицо — резкое, скуластое, с взглядом, от которого люди почему-то начинали говорить быстрее и откровеннее. Я смотрела на него через зал и думала: вот с кем надо работать. Вот с кем наш холдинг пойдёт дальше.

А потом ко мне подошёл Гоша и поцеловал меня в висок.

— Готова, детка? Скоро объявят. Мы с шейхом подписываем рамочный контракт — это же история, представляешь? Мой стартап, его капитал, всё честно.

Он пах дорогим одеколоном и жвачкой — он всегда жевал, когда нервничал. Я положила ладонь ему на грудь, поправила галстук, как делала тысячу раз.

— Ты забыл сказать спасибо Рите на сцене, — напомнила я. — Медиаплан мой. Пресса подготовлена. Если завтра в деловых колонках будет хоть слово про твою молодость и неопытность, я не виновата.

— Моя девочка, — он щёлкнул меня по носу. — Я скажу. Обязательно скажу.

Он не сказал.

Но это было потом. Сначала был сам вечер — фуршет, канапе, свет, смех. Я работала зал, как училась: подходила к нужным людям в нужную секунду, говорила ровно столько, чтобы человека считали умным, и уходила, оставляя желание продолжить разговор. Дядя Халида — старейшина Зайд — похвалил подачу десертов, и я поняла, что вечер удался: если старейшина доволен едой, значит, дворец доволен всем.

В половине двенадцатого мы с Гошей вернулись в отель. Он рухнул на кровать, не снимая ботинок, и захрапел через минуту. Я стояла у окна сорок восьмого этажа и смотрела на огни Дубая — на башни, светящиеся, как ёлочные игрушки, на тёмную полосу моря. Я была счастлива. По-настоящему, глупо, всем телом счастлива: муж на взлёте, моя карьера — в верхней точке, утром ему предстояло подписать контракт, впереди — новые горизонты.

Телефон завибрировал в четыре утра.

Сначала одно сообщение. Потом три. Потом — лавина. Телефон в моих руках дрожал, как живой, и я, протирая глаза, подумала, что случилось что-то с презентацией. Что-то с холдингом. Может, сгорел склад. Может, упал самолёт.

Я открыла первое же уведомление и перестала дышать.

«ЕЁ ТАЙНА: ПОЧЕМУ ЖЕНА ЗВЕЗДЫ СТАРТАПОВ НОЧЬЮ ПЛАКАЛА В ОТЕЛЕ...»

Заголовок висел на экране таблоида, который я сама — о, ирония — учила своих сотрудников считать «жёлтой сливой, которую мы не замечаем». Но этот таблоид заметил меня. Вся страна заметит к утру.

Я пролистнула. Пальцы скользили по стеклу, и каждое движение стоило мне куска жизни.

Моя история. Моя — девятилетней давности, из студенческих времён, из той жизни, где я была другой, глупой, отчаянной, влюблённой в неправильного парня. История, которую я рассказывала только одному человеку в мире. Тому, кто спал рядом со мной, сопя в подушку.

Там были фотографии. Старые, телефонные, из чужого архива: я в двадцать один, растрёпанная, с сигаретой, смеющаяся в чью-то камеру. Там были цитаты — «из первых уст», — дословные, слово в слово, до последней моей фразы, которую я произносила только ночью, только в темноте, только ему на ухо.

— Нет, — сказала я вслух.

Гоша зашевелился, повернулся.

— Чего шумишь?

Я молчала. Я не могла говорить. В горле стоял комок размером с кулак.

— Гоша, — сказала я наконец. И голос мой прозвучал чужим, тонким, как бумага. — Прочитай это.

Он сел. Потёр лицо. Нахмурился. Полистал.

И я смотрела на его лицо. На его лицо, на котором не было шока. Ни секунды шока. Там было что-то другое — быстрое, мелькнувшее, похожее на расчёт, — и тут же спрятанное под маской возмущения.

— Какая мерзость, — сказал он. — Кто это мог слить? Твоя бывшая коллега? Та, которую ты уволила?

Я не отвечала. Я смотрела на него, и внутри у меня медленно, холодно поднималась вода.

— Детка, я всё улажу, — он обнял меня, и его руки были тёплыми, и от этих рук меня замутило. — Это просто пресса. Побушует неделю — и все забудут.

— Откуда они знают мои слова? — спросила я тихо. — Гоша. Мои слова. Которые я говорила только тебе.

Он замер. На полсекунды. Потом рассмеялся — громко, легко, убедительно.

— Ты же не думаешь... — он посмотрел на меня с притворной обидой. — Я твой муж. Я бы никому...

Он не договорил. В дверь отеля начали звонить. Потом стучать. Потом — в коридоре затолкались, зашумели голоса, кто-то выкрикнул моё имя.

Мы с Гошей переглянулись. Он первый встал и пошёл открывать, и я успела увидеть, как он на ходу поправляет пиджак и одёргивает рукава. Собирается. Улыбается в зеркале прихожей — коротко, проверочно, как перед камерой.

За дверью стояли люди с телефонами и камерами. И утром весь мир узнает, что жена восходящей звезды стартапов — героиня сексуального скандала.

А я стояла посреди номера и держала в руке телефон, на котором всё ещё светился заголовок. И впервые за десять лет брака я задала себе вопрос, от которого у меня похолодели пальцы:

А на чём Гоша взял деньги для этого раунда? На чём именно?

Глава 2. Улыбка в камеру

Меня вытащили в коридор, как на завтрак выталкивают молоко из пакета. Вспышки. Микрофоны. Чей-то диктофон, сунутый мне под подбородок.

— Рита, это правда?

— Рита, кто тот мужчина на фото?

— Рита, ваш муж знал?

Гоша вышел из номера на секунду позже — в идеальной рубашке, с идеальным лицом. Он встал передо мной, раскинув руки, как крылья, и загородил меня от камер телом. Голос его гремел:

— Это личная жизнь! Моя жена не давала никаких интервью! Это хакерство, это криминал, и мы будем судиться! А теперь, пожалуйста, не подходите к моей семье!

Он обнял меня за плечи и повернул к дверям лифта. И я, прижатая к его груди, чувствовала, как под ладонью у него бьётся сердце — ровно. Спокойно. Как у человека, который спит прекрасно.

В лифте мы молчали. Я смотрела на своё отражение в полированной стенке: размазанная тушь, волосы, которые утром укладывали двадцать минут. Женщина, которую я не узнавала.

— Куда мы едем? — спросила я.

— В зал. Подписание же, — Гоша поправил манжету. — Нас же ждут. Мы не можем не прийти — это же имидж, это история, надо показать, что мы сильные, что вместе...

— Хочешь сказать — надо выйти в свет на следующий день после того, как меня раздели в прессе?

— Рита, — он взял меня за руки, и глаза его стали тёплыми, бархатными, любимыми. — Послушай меня. Эта история — мусор. Через неделю все забудут. Но если мы сейчас спрячемся, если мы дадим им победить — они нас сожрут. А мы сильные. Мы команда, да? Ты и я.

Мы команда. Ты и я.

Четыре года назад он сказал мне это на крыше дома, в котором мы снимали первую квартиру. Мы команда. Я тогда плакала от счастья.

Теперь я смотрела на него и думала: а если команда продала капитана, это уже команда?

Но я кивнула. Потому что я была директором по связям с общественностью, а такие директора не рыдают на камеру. Они работают.

Зал на сорок третьем этаже был преображён. Вчера здесь был фуршет, сегодня — церемония: стол под белой скатертью, флаги, вода в хрустальных стаканах, фотографы, журналисты деловой прессы, человек тридцать — от фондов, от инвестиционных домов, от дворца. Я вошла, и по залу прошла волна — та самая волна, которую я знала по работе: люди переглянулись, кто-то наклонился к соседу, кто-то уткнулся в телефон, набирая сообщение.

Они все читали. Все. Каждый к утру прочитал заголовок.

Мне хотелось развернуться и уйти. Хотелось провалиться. Хотелось закричать. Я сделала то, что делала тысячу раз: выпрямилась, подняла подбородок и пошла к своему месту, как будто ничего не произошло. Ногти впились в ладони. Четыре синих полумесяца.

Гоша шёл рядом — сияющий, свежий, лучший. Он жал руки, смеялся, кивал.

Халид аль-Наими сидел в дальнем конце зала, и я впервые за два дня посмотрела на него в упор. Он не притронулся к воде. Он не разговаривал. Он просто смотрел — на Гошу, на зал, на меня. Долго. Так долго, что я первая отвела взгляд.

Взгляд у него был не любопытный. Взгляд был — как у человека, который читает документ и находит в нём опечатку. Мелкую. Но фатальную.

— Итак, — объявил ведущий, — сегодня стартап «Го-Тех» и холдинг «Марджан» подписывают рамочное соглашение о стратегическом партнёрстве. Приглашаю на сцену господина Георгия Смирнова и его величество шейха Халида аль-Наими!

Гоша рванулся вверх так резко, что чуть не опрокинул стул. Он летел на сцену, как на крыльях, и я видела, как у него дрожат руки, когда он брал ручку.

— И его жену, Риту Смирнову, — добавил ведущий, — которая, кстати, руководит связями с общественностью холдинга!

И я поняла, что сейчас произойдёт. Поняла за полсекунды. И не успела ничего сделать.

Гоша обернулся. Через весь зал он протянул ко мне руку — широким, красивым жестом, рассчитанным на объективы.

— Идём, детка. Мы одна команда.

Тридцать камер повернулись одновременно. Их объективы поймали меня раньше, чем я успела отвести глаза. Я заставила колени распрямиться и пошла к сцене, считая ступени: одна — не упасть, две — не заплакать, три — улыбнуться. От каблуков по камню шёл сухой стук; каждый шаг отдавался под рёбрами.

Я знала будущую фотографию: жена рядом с мужем наутро после скандала. Она держится. Она с ним. Именно такой кадр ему был нужен.

У стола мы встали втроём: Халид слева, Гоша в центре, я справа. Гоша торопливо взял ручку. Вспышки ударили по глазам, и я на секунду увидела только белое пятно на скатерти. Он уже подписывал, жадно, не читая. Я выровняла плечи и опустила взгляд на документ.

А потом я увидела цифры.

Лист был развёрнут ко мне, потому что я стояла ближе всех, и у меня была привычка — с юности, с первой работы — читать всё, что лежит передо мной, вверх ногами. Сумма раунда. Доли. Условия. Я прочитала — и внутри у меня что-то оборвалось, как канат.

Раунд был не от холдинга. Раунд был от трёх фондов — тех самых, что сидели в зале. И в приложении, в самом низу, был пункт, которого я вчера в презентации не видела: фонд входит в стартап с оценкой, кратной шумихе вокруг имени. Вокруг имени шейха. Вокруг имени, которое дал Гоше этот контракт. Вокруг громкости.

И ещё — строчка, мелкая, примечание для юристов: «Оценка корректируется в зависимости от медиаохвата стартапа в период за 30 дней до закрытия раунда».

Медиаохвата.

Гоша закончил подпись и выпрямился под аплодисменты. Вспышки сыпались, как снег. Он повернулся ко мне с той самой улыбкой — своей лучшей, тёплой, гошиной, — и я вдруг увидела её впервые по-настоящему.

Улыбку человека, который только что продал самое дорогое, что у него было. И получил за это больше, чем рассчитывал.

— Детка, — сказал он тихо, вполоборота, прикрывая рот ладонью. — Не хмурься. Камеры.

Я улыбнулась. Я умею улыбаться.

После церемонии был кофе. Ко мне никто не подходил — ко мне подходили только для того, чтобы посмотреть. Один из фондовых парней, пыхтящий мужчина в очках, задержался рядом на секунду дольше положенного и сказал — тихо, в сторону, не глядя:

— Знаете, госпожа Смирнова, я тридцать лет в этом бизнесе. И всегда смотрю не на презентации, а на то, когда приходит шум. Если шум приходит раньше продукта — это плохой знак. Для кого-то.

Он отошёл. А я осталась стоять с чашкой кофе, которую не могла пить, и думать одну-единственную мысль.

Шум пришёл ровно за тридцать дней до закрытия раунда. День в день.

Прямо по формуле.

Глава 3. Отстранена

В офис холдинга я приехала к девяти утра — потому что я всегда приезжала к девяти, потому что работа была единственным местом, где я понимала, кто я.

На ресепшене стояла Лена, молоденькая, в наушниках. Она подняла голову, увидела меня — и покраснела. Вот так. Сразу. Она уже читала. Она смотрела на меня и видела не Риту Смирнову, руководителя связей с общественностью, которая научила её всему, что она знает. Она видела заголовок.

— Доброе утро, — сказала я ровно.

— Д-доброе. Госпожа Смирнова... вас ждут на седьмом. К господину Ибрагиму.

Ибрагим был директором по персоналу. Директора по персоналу не вызывают руководителей связей с общественностью утром после скандала для поздравлений.

Я поднялась на седьмой этаж. Кабинет Ибрагима пах картоном и кофе из автомата — там всегда пахло так, как будто кто-то только что уносил коробки с личными вещами. Может, поэтому люди и боялись в него заходить.

Он сидел за столом, на его лице была вымученная улыбка человека, которому не нравится его работа.

— Рита. Присаживайтесь. Кофе?

— Нет, спасибо. Давайте сразу.

Он вздохнул.

— Рита, вы понимаете, что холдинг в сложной ситуации. Презентация прошла блестяще, но... этот материал. Пресса звонит сюда каждые десять минут. Партнёры спрашивают. Совет спрашивает. — Он развёл руками. — До урегулирования репутационного вопроса решено отстранить вас от должности. С сохранением... ну, с частичным сохранением оклада.

— Отстранить, — повторила я. Слово прозвучало так буднично, будто речь шла о переносе встречи. — Меня. За то, что против меня написали. За то, что мою личную жизнь украли и продали.

Ибрагим сдвинул к себе папку, но не открыл её. Большой палец раз за разом проходил по картонному углу.

— Рита, я понимаю, как это выглядит.

— А как это должно выглядеть? — Я подалась к столу. — Вы отстраняете человека, которого атаковали, и называете это защитой компании?

Он встретил мой взгляд и тут же опустил глаза.

— Вы же сами учили всех здесь: репутация — это актив. Вы — актив холдинга. Актив с отрицательной динамикой — это пассив. Здесь не я решаю, здесь...

— Кто решает?

— Совет.

— Совет, — повторила я. На языке осталось сухое, горькое послевкусие; я не стала тянуться к предложенному кофе. — А три кампании, которые я веду? Встречи завтра, запуск в четверг, команда из двенадцати человек. Они не виноваты в том, что кто-то украл мою историю.

— Вашу команду временно передадут Рашиду.

Имя он произнёс осторожно, будто проверял, не разобьётся ли оно о стол. Я выпрямилась.

— Тогда запишите: я передаю ему проекты в рабочем состоянии. Не потому, что согласна с вашим решением, а потому, что команда не должна отвечать за него. И пришлите мне список того, к чему вы закрываете доступ. Сегодня.

Ибрагим впервые поднял глаза. На мгновение в них мелькнуло облегчение — ему оставили хоть одну задачу, которую можно было выполнить честно.

— Пришлю.

— Хорошо. Тогда мы закончили.

Рашиду. Рашид, который хотел моё место последние два года. Рашид, который на каждом совещании говорил «я бы сделал по-другому».

— Спасибо, Ибрагим, — сказала я и встала. — Вы очень профессионально это сказали.

— Рита... — он помялся. — Слышал, ваш муж вчера подписал контракт. Поздравляю. Сильный раунд.

Я вышла, не ответив.

По дороге к своему кабинету — теперь уже бывшему — я слышала, как в открытых дверях глохнут разговоры. Как кто-то быстро сворачивает окно на мониторе. Как в переговорке за моей спиной кто-то тихо сказал: «...а я говорю, это её муж и слил, сто процентов...»

Мой пропуск приложила к турникету и пискнула красным. Охранник — Азиз, который четыре года здоровался со мной по имени и знал, что я не люблю кофе с корицей — посмотрел на турникет, на меня, и развёл руками.

— Простите, госпожа Рита. Система...

— Всё в порядке, Азиз. Проведи меня, пожалуйста.

Он провёл. До такси. Как провожают человека, которого больше нет. Я села на заднее сиденье, и двери закрылись, и я посмотрела на здание холдинга, где я отработала шесть лет, — стеклянная башня, в которой я была чьим-то активом с отрицательной динамикой.

Телефон зазвонил. Гоша.

— Детка, ты где? Мне тут Рашид пишет, что тебя отстранили? Это возмутительно! Они не имеют права! Мы подадим в суд, я не позволю с тобой так обращаться!

Его голос был возмущённым. Правильно возмущённым. Как у человека, который хорошо отрепетировал возмущение.

— А ты где? — спросила я.

— В аэропорту, — он понизил голос. — Срочные переговоры. Фонд из Сингапура сам прилетел, представляешь? Не могу не поехать, это же судьба, детка. Это наши деньги.

— Когда вернёшься?

— Недели через две. Может, три. Слушай, ты только не сиди дома, ладно? Найди себе что-нибудь, займись йогой. Ты сильная, ты справишься. Я в тебя верю.

Он положил трубку первым. Он всегда клал первым — с самого первого свидания, какая-то его детская фобия, что его бросят гудки.

Я сидела в такси в центре Дубая и смотрела в окно, на башни, на пальмы, на жизнь, которая шла дальше, как будто у меня всё было нормально. Домой. В квартиру, про которую я вдруг подумала впервые за два дня — и внутри у меня похолодело.

Квартира была корпоративная. По договору с холдингом. В комплекте с работой.

Такси остановилось у дома. У консьержа — Ахмеда, который восемь лет знал меня в лицо — дрожали руки, когда он протягивал мне конверт.

— Госпожа Рита... мне очень жаль. Правда, очень жаль. Это не от меня.

В конверте было официальное уведомление. Холдинг расторгает договор аренды в связи с прекращением трудовых отношений. Освободить помещение в течение семидесяти двух часов.

Я стояла в холле родного дома, в котором прожила восемь лет, с бумажкой в руке. Мимо прошла соседка с собачкой — посмотрела, узнала, отвернулась.

Семьдесят два часа. Чемодан в коридоре.

Я поднялась на свой этаж. Дверь открывалась моим ключом — маленькая радость, что хоть это ещё работает. Внутри пахло домом, и от этого было ещё хуже.

Я стояла посреди гостиной, в которой отпраздновала три новоселья, два повышения и один юбилей, и думала: а если всё, что у меня было, висело на одной верёвочке — работе? Если я была настолько глупа, что не оставила себе ничего своего?

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера, без подписи:

«Ваша история и история вашего мужа — не одно и то же. Не путайте. Не спешите. За вами наблюдают, и не все наблюдатели враги».

Я перечитала трижды. Набрала номер — «абонент недоступен». Я стояла посреди пустой квартиры с телефоном в руке и впервые почувствовала настоящий, животный страх.

Кто-то знает. Кто-то наблюдает. И кто-то не враг.

Но тогда — кто?

Глава 4. Черновик в облаке

Ночь я не спала. Утром — собирала чемодан. К обеду у меня было собрано два чемодана и одна сумка — восемь лет жизни, вмещающиеся в сто двадцать литров. Я сидела на полу посреди пустой спальни, пила холодный чай из кружки, которую было жалко упаковывать, и думала, куда я вообще поеду.

Гостиницу? В Дубае гостиницы стоят как моя бывшая зарплата за месяц. К подругам? Подруги в этом городе все — из холдинга, и после сегодняшнего утра они все «очень заняты». Домой, в Россию? Билет — и я не смотрела — стоил как половина моих оставшихся сбережений. А сбережения были заморожены на совместном счёте с Гошей, который он, конечно, контролировал.

Я открыла ноутбук. Пришла мысль, простая и ледяная, как вода в марте:

«Продано — 40% раунда».

Откуда я это взяла? Из ниоткуда. Просто цифра всплыла — может, от того сообщения с неизвестного номера, может, от самой структуры скандала. Моя личная жизнь стала чьим-то доходом. И я хотела знать, чьим.

Телефон. Мой телефон странно себя вёл со вчерашнего дня: быстрее разряжался, теплее грелся, иногда сам просыпался, хотя я его не трогала. Я это замечала — руководители по связям с общественностью замечают такое, — но не придала значения. Теперь придала.

Взломан. Стопроцентно взломан.

Хорошо. Если они смотрят мой телефон — посмотрим, что можно посмотреть в ответ. Я вспомнила: два года назад Гоша попросил настроить ему резервное копирование в облако и, как всегда, поленился делать это сам. Я настроила. На моём ноутбуке. С моим паролем — он тогда сказал: «Нечего запоминать, используй свой».

Я открыла его облако.

Пароль подошёл.

Синхронизация была включена: его телефон, его переписки, его фотографии, его папки — всё стекалось сюда, как в чёрную дыру. Я не собиралась в него лазить. Клянусь, я не собиралась. Я хотела просто проверить, не лежит ли там что-то про мой взломанный телефон — какая-то программа, какой-то доступ.

Но в корне диска, в папке с невинным названием «Рабочее_новое», лежал документ. Открывается за секунду. Читается за две.

Это был черновик. Той самой статьи. Той самой, что вышла про меня два дня назад. Не финальная версия — черновик, с правками, с комментариями на полях. В шапке — имя автора: Светлана Лева́нова. Я знала её: светская журналистка, острая, наглая, с языком, который работает как скальпель. Я дважды отказывала ей в интервью для холдинга — она писала «слишком много чужой боли и слишком мало фактов».

Я читала. Строка за строкой. Это была моя история — до последней запятой, до последней моей ночной фразы, которую я говорила только одному человеку в мире. Внизу, в комментариях, шла переписка.

«Света, а муж в курсе, что ты это публикуешь?» — кто-то с редакционной почты.

«Милый, — ответила она, — муж в курсе больше, чем ты».

И ещё. Отдельная строка, последняя, красным. Пометка:

«Продано — 40% раунда. Согласовано. Не публиковать до утра 14-го».

Дата публикации в черновике — 14-е. Дата подписания контракта Гоши с холдингом и закрытия раунда — 15-е. Оценка по договору — привязана к медиаохвату за 30 дней.

Сорок процентов раунда. За мою историю.

Я сидела на полу пустой квартиры и смотрела в экран, и руки у меня не дрожали. Внутри было очень тихо и очень холодно, как в комнате, где выключили отопление. Всё сходилось. Всё, каждая мелочь: и его идеальное спокойствие в ту ночь, и его готовность выйти на сцену на следующий день, и «медиаохват», и «мы одна команда», и «я всё улажу, детка».

Он продал меня. Мой муж. За сорок процентов чужого раунда.

Я медленно закрыла ноутбук. Села. Посмотрела на свои руки — обычные женские руки с коротко подстриженными ногтями, руки, которые десять лет готовили ему завтраки и гладили его рубашки.

Зазвонил телефон. Не тот, взломанный. Городской, домашний, стационарный — старый аппарат, который мы держали на всякий случай, он звонил может раз в год и всегда пугал.

Я сняла трубку.

— Да?

— Госпожа Смирнова? — голос был незнакомый, мужской, спокойный, с лёгким акцентом. — Меня зовут Тауфик, я говорю по поручению людей, которые наблюдают за вами. У меня две новости. Плохая и важная.

— Слушаю.

— Плохая: сегодня утром по запросу миграционной службы аннулирована ваша виза. Формулировка — «в связи с утратой основания для пребывания». Основанием была ваша должность в холдинге.

Я закрыла глаза. Мир вокруг стал очень тонким, как лист бумаги.

— То есть...

— То есть без работы и без действующей визы вы находитесь в стране нелегально. Каждый час — это нарушение. У вас примерно до вечера, госпожа Смирнова. Потом начнутся вопросы, которые вам не понравятся.

— А важная новость?

Пауза. В трубке шелестело, как будто человек смотрел в окно на море.

— Важная новость: в девятнадцать ноль-ноль за вами заедет машина. Она знает адрес. Оденьтесь прилично. Вас приглашает его высочество шейх Халид аль-Наими.

Он положил трубку. Я сидела с трубкой в руке — пустой, гудящей — и смотрела на два своих чемодана в коридоре.

Вечером за мной приедет самый опасный человек этого Залива. У меня нет визы, нет работы, нет дома и нет мужа — точнее, муж есть, но он продал меня за сорок процентов. У меня есть черновик статьи в облаке и два чемодана одежды.