Прапорщик-адмирал

«Да уж, – подумал я, – это ж сколько раз мне приходилось, согласно офицерской традиции, доставать зубами звездочки из стакана с водкой…»

Однако на мне была еще и рубашка с погонам, сняв оттуда звездочки я привел себя более или менее в порядок. Но вот галстука нигде не было. Кое как я добрел до медсанбата поскольку время было еще раннее и меня никто и не заметил.

Дежурный врач открыл мне дверь и внимательно посмотрел на мое опухшое лицо.

– Ты что подрался? – у тебя синяк на левой скуле. Поднимись в оперблок, там Ирина, пусть обработает твои раны.

В оперблоке было пусто, лишь на дальней кушетке свернулась калачиком Иришка, отсюда были видны очертания ее гибкого тела, особенно бросалась в глаза тонкая талия. Услышав шум Иришка протерла свои зеленые глаза, зевнула и сказала:

– А что, уже пятиминутка началась?

– Cпи, Ирочка, – сказал я, – сейчас всего лишь семь утра…, а что ты тут делаешь в такую рань?

– Да операция была, недавно только закончилась. Я вот и решила домой не ехать, здесь вздремнула, а тут ты…

– Ир, не могла бы ты мне дырку зашить, – попросил я.

– Господи, что это с тобой, вытаращила она свои зеленющие глаза (как сейчас пишут современные авторы – "распахнула глаза")…

– Да вот, звание обмывали, – промямлил я, и вдруг случилось чудо – Иришка обняла меня всем телом так что я даже почувствовал ее твердые соски.

– Горе ты мое, – запричитала Иришка и стала покрывать поцелуями мою грудь, лицо.

– И зачем ты только свалился на мою голову…

Потом она стала шептать какие-то ласковые слова на непонятном, вернее интуитивно понятном, языке, что-то вроде "кохаю, милую"… Впоследствие я у знал, что это польский. Ира прекрасно владела польским и литовским языками, была "трехязычной", как шутил я.

В пятницу решил я обмыть свое звание узким кругом, пригласил знакомых офицеров, Иришку и прочку знакомых медсестер в самый лучший ресторан города. Водку старался не пить, налегал на шампанское. Тогда в Литве большинство ресторанов работало до трех часов ночи. Уже к часу ночи гости рассеялись, остались только мы с Иришкой и два офицера – Юра-химик и командир разведроты Алексей, кстати тоже из немцев – идеальная фигура с широкими плечами, узкая талия и крепкие ягодицы. Ира танцевала с ним безостановочно, что-там щебетала, прижимаясь к его широкой груди. Как и большинство самцов я заревновал и стал "бычить"приглашая Лешу на разговор, но вдруг вмешалась Иришка сказав, что уже поздно и она хочет спать.

– Давай, я провожу тебя, – сказал Алексей.

– Нет, Ир, давай я тебе лучше такси вызову, – преложил Юра-химик.

– Ребята, спасибо, – вдруг изрекла Иришка, – меня Виктор проводит.

Я был несколько ошарашен и не верил свалившемуся на меня счастью. Пригласил Иру переночевать у меня поскольку жил неподалеку и она как ни странно согасилась. Мы шли обнявшись. Теплый летний вечер, запах каштанов, бледная луна освещает пряничные домики в готическом стиле этого нерусского европейского города. Счастье переполняло меня, я схватил Иришку за тонкую талию, приподнял над землей, прижал к себе и закружил в вальсе.

– Что ты делаешь, сумасшедший, поставь меня на землю, – смеялась она.

В квартире Ира сразу же прошла в ванную, где долго плескалась. Вышла в моей рубашке и с полотенцем на голове.

– Я так сегодня устала, – вдруг заявила Иришка, – давай просто поспим рядышком.

– Хорошо, – заверил я, – между нами будет кинжал!

– Вначале поцелуй на ночь, – сказал я, – но стал целовать ее не в щечку, а в губы, затем покрыл поцелуями ее нежную длинную шею, затем грудь. Ее соски заметно напружинились, я стал ласкать их языком рукой поглаживая ее бедра. Заметил, что трусиков на ней нет. У меня тут же включился древнейший и самый сильный инстинкт продолжения рода – руки мои потянулись к шелковистой коже ее живота.

– Не надо, не надо, – зашептала она, – но эти слова, сказанные чуть хрипловатым от страсти голосом, оказали на меня противоположное действие. Мы слились в обьятиях и стали одним целым. Она застонала и шепнула на ухо:

– Езус Мария, что ты со мной делаешь?

Дальше была бурная ночь, полная страсти, нежного шепота, приглушенных стонов. Иришка всё шептала: «Езо, езо…» Вдруг ее тело задрожало, она перестала дышать, резко оттолкнула меня и закричала. Этот звук нельзя было сравнить ни с чем, он исходил как бы из ее живота, который ходил ходуном, и вдруг между ее плотно сжатых ног забил фонтан какой-то жидкости. Простыня мгновенно стала мокрой, а сама Иришка потеряла сознание – она не реагировала на мои прикосновения, ласковые слова и практически не дышала. Через пару минут она пришла в себя, устало улыбнулась мне и заснула, повернувшись к стене. Так я впервые узнал, что такое сквирт.

Глава 6. Любовь умирает осенью

Психологи утверждают, что любовь обычно длится около трёх лет. Но наша с Иришкой любовь закончилась всего через три месяца. Ирина не умерла и не погибла во время парашютного прыжка. Я тоже остался жив, но в моей душе осталась глубокая рана. Наша любовь тихо угасла в ноябре – самом мрачном месяце для наших широт.

В академии водительские права нам не выдавали. Это уже потом, выпускникам конца семидесятых, стали выдавать полноценные водительские удостоверения. Зато мы весь второй курс довольно подробно изучали ДВС (двигатель внутреннего сгорания). Руководил нашими занятиями полковник Дремлюга, так мы его звали, хотя на самом деле фамилия у него была совсем иная, но нам он запомнился своими фразами «Не дремлите», «Хватит дремать», «Вы тут не дремать пришли». В результате мы получили бумажку, где было сказано, что мы прослушали такой-то курс, но водительским удостоверением эта бумажка вовсе не является.

Поэтому уже в войсках я без труда экстерном сдал экзамены на получение водительской категории «А» (мотоциклы). Поскольку по долгу службы мне приходилось часто посещать отдаленные гарнизоны, а выпросить у командования машину удавалось не всегда, я решил купить себе мотоцикл.

Вначале я остановил свой выбор на мотороллере, так как он был гораздо дешевле, но главное, на нем гораздо легче было сдать вождение, чем на мотоцикле, – всякую там «змейку», движение по бревну, поднятому над землей на полметра, и т. д. Приобрел бэушный мотороллер «Турист», но вот беда – скорость моего железного коня была такова, что с трудом удавалось обогнать даже троллейбус. Продав эту рухлядь за бесценок, я купил самый быстроходный на тот момент настоящий чешский мотоцикл «Чезет-125». На нем мне удавалось развивать скорость в 140 км/час. Это и по сегодняшним меркам довольно-таки неплохо.

На нем мы с Иркой объездили всю Прибалтику, побывали даже в Польше в городе Августов, договорившись с погранцами из гарнизона Калвария. Частенько я возил Ирину в Калининград, где проходил службу ее отец, с которым мне так и не удалось познакомиться. Обычно я довозил Иру до ворот закрытого военного городка и возвращался домой.

О, это были незабываемые поездки – узкие дороги, обсаженные деревьями. Гитлер задумал, чтобы они маскировали пути от авиации. Мы с Иришкой мчались по этим дорогам, не сбавляя скорости на поворотах. Она громко верещала, крепко прижимаясь ко мне. В эти моменты я чувствовал все изгибы ее гибкого тела.

Мы часто останавливались в прибалтийских кафе с красивой архитектурой. В этих местах умели создавать уют. Мы пили пиво с приятной горчинкой. Иришка рассказывала о своей жизни: о матери, в которой она все еще остро нуждалась, и о грубоватом отце, неспособном забыть маму и до сих пор не нашедшем новую спутницу.

Ира родилась в Польше, но по паспорту ее звали Иреной. Ее мать была полькой, вышедшей замуж за советского офицера. Мама Иришки умерла всего лишь год назад. В 17 лет, следуя примеру Валентины Терешковой, Иришка записалась в аэроклуб и увлеклась парашютным спортом.

– Понимаешь, Витенька, – говорила она, – парашютный спорт самый легкий, не надо корячиться – всего лишь два элемента: на точность приземления плюс акробатика, крути там в воздухе сальто, а на твою задницу в подзорку с земли пялятся.

Она знала многих известных парашютистов: Нину Пронюшкину, Майю Костину и даже красавца Калью Аасмяэ, который позже стал мужем актрисы Саши Яковлевой. Ей очень нравились прыжки. Она обожала свободное падение и бурно критиковала наши десантные малоуправляемые парашюты типа Д-2-4. Вместе с ней мы впервые в ВДВ прыгали из боковой двери самолета ИЛ-76 во время учений. Это был незабываемый момент: сначала тишина, потом оглушительный удар сбоку – и ты полностью во власти стихии.

Приземлившись, я всегда помогал ей тащить парашют до места сбора и даже, как я тогда считал, спас ей жизнь. Это был момент, когда она приземлилась, но резкий порыв ветра поднял в воздух ее хрупкую фигурку, и она полетела параллельно земле. Я обогнал ее сбоку и грудью бросился на купол ее парашюта, загасив его.

Но вот настала пора уходить мне в длительный отпуск – целых 45 суток. Свой первый офицерский отпуск я отгулял еще в июне-июле месяце. Как это случилось? В один из дней мы поднялись в воздух вместе с начальником парашютно-десантной службы дивизии подполковником Друговым. Когда борттехник открыл нам дверь для десантирования, Другов, высунувшись из двери, произнес:

Ветер сильный, болтанка. Вы, ребята, молодые, прыгайте, а мне и здесь хорошо…

Покинув борт, я сразу понял, что добром это не кончится, и действительно, перед самой землей меня здорово раскачало, и я грохнулся о твердую землю. Левую ногу прострелила острая боль, но я тут же забыл об этом, поскольку купол моего парашюта наполнился воздухом, и меня понесло вдоль земли. С трудом удалось загасить этот неуправляемый аппарат, поэтому мне было не до боли в ноге. На мое счастье, тут же подъехала «бээмдешка», и я прибыл на сборный пункт с комфортом. Затем меня назначили старшим нашей санитарной машины, и мы поехали в родную часть. По приезде я молодцевато выпрыгнул из кабины и тут же потерял от боли сознание.

Очнулся я на кушетке в травматологическом кабинете, затем мне сделали снимок, где обнаружился перелом левой голени, правда, без смещения. Мне наложили гипс, и я три дня пролежал на больничной койке. На четвертый день меня навестила делегация во главе с командиром и замполитом нашей части подполковником Ржавым.

– Мы решили Вас отправить в отпуск, товарищ лейтенант, – начал свою речь Ржавый.

– А как же гипс? – спросил я.

– Ничего, мы Вам отличные костыли подобрали…

Так, на костылях, я и встретил свой первый «гипсовый отпуск». На следующий год я подал рапорт на отпуск в это же время. Командование возмутилось:

– Первый раз вижу такого наглого лейтенанта, – изрек Ржавый, – каков наглец, опять летом в отпуск захотел, как в прошлом году…

– Так я же в гипсе был…

-– Ты лучше молчи, – перебил меня Ржавый, – так и быть, пойдешь в марте.

В марте было еще холодно, в море купаться рано. В дальнейшем я так и ходил в отпуск – то купаться слишком рано, то уже поздно. Я в полной мере оценил лейтенантский юмор: «В феврале зимой холодной едет в отпуск Ванька-взводный. Летом солнце всё палит, едет в отпуск замполит». Действительно, Ржавый всегда уходил в отпуск в июле-августе.

– Что ты, Виктор приуныл? – утешали меня сослуживцы, – летом на юге теплая водка и потные женщины. Фи…

Последний наш вечер выглядел очень странным. Мы, не раздеваясь, лежали на кровати. Иришка была грустна как никогда. Она пристроила свою прелестную головку у меня на груди и печально посматривала на меня глазами бирюзового цвета, полными грусти. Я целовал ее в губы, в эти глаза. Затем перешел к более активным действиям и стал целовать ее грудь.

– Не надо, Витенька, давай не будем сегодня, – тихо прошептала Иришка.

– Ты сказала мне, что Саади целовал лишь только в грудь, – процитировал я Есенина.

– Не надо, Витенька, давай просто полежим.

На следующий день Ира вызвалась меня провожать в аэропорт.

– Ирка, да у тебя же дежурство на дому…

– Да пошли они все, как-нибудь и без меня справятся.

В этот вечер Иришка выглядела бесподобно: на ней было короткое шерстяное платье бежевого цвета с большим воротником и пальто из верблюжей шерсти. На стройных ножках коричневые замшевые туфли, которых я раньше не замечал. Каблуки были как минимум 10 сантиметров, так что ее нежная печальная головка пришлась как раз на уровне моего подбородка. Взгляды всех мужчин невольно останавливались на ней – так она была хороша с распущенными до плеч волосами, моя зеленоглазая фея. Она была непривычно тиха и задумчива, меня больше не радовал и не ласкал уши ее милый щебет.

В этот вечер Иришка выглядела потрясающе. На ней было короткое бежевое шерстяное платье с высоким воротником и пальто из верблюжьей шерсти. На стройных ногах – коричневые замшевые туфли, которые я раньше не замечал. Каблуки были не меньше десяти сантиметров, и ее нежная печальная головка оказалась на уровне моего подбородка.

Все мужчины не могли оторвать от нее взгляд – настолько она была хороша с распущенными волосами. Моя зеленоглазая фея выглядела непривычно тихой и задумчивой. Ее милый щебет больше не радовал меня и не ласкал слух.

Ну вот закончилась регистрация, и милая стюардесса в узкой юбке, через которую были видны контуры крохотных трусиков (вот кобелиная натура!), повела нас к самолету.

Мы отошли довольно далеко, но затем случилось то, что позднее было показано в фильме «Телохранитель» с Уитни Хьюстон и Кевином Костнером. Моя Иришка, прорвав все заслоны и оцепления, бросилась ко мне. Мы бежали навстречу друг другу, раскрыв объятия, ледяной ветер отталкивал нас друг от друга, но я этого ничего не замечал, никакая сила не могла остановить меня тогда. Заключив Иришку в свои объятия, я покрыл ее лицо и волосы горячими поцелуями, а она всё теснее и теснее прижималась ко мне. Я укрыл ее своим плащом, и мы вновь стали единым целым, одним организмом, дыхание наше выровнялось, сердца бились в унисон. Казалось, еще немного, и мы унесемся прочь от этих жалких людишек, станем новой планетой, где будут жить наши дети и животные. Еще чуть-чуть. Время остановилось…

Однако наша иллюзия длилась недолго.

– Девушка, нельзя так себя вести, на вас все смотрят, – мягко, но настойчиво оттаскивала от меня Иришку стюардесса.

Я обернулся и увидел Иришку. Ее глаза блестели от слез, взгляд потускнел, а плечи опустились, отчего моя девочка стала казаться еще меньше. Она медленно побрела к зданию аэровокзала.

Вот и конец этой печальной истории. Больше я никогда не видел ее, мою маленькую зеленоглазую волшебницу…

Вернувшись из отпуска уже зимой, я увидел, что совсем недавно цветущие каштаны на Лайсвес аллее сбросили свой зеленый (как цвет Иришкиных глаз) наряд, и кроны их покрылись пушистым снегом.

Во время пятиминутки я не увидел ее, мою златовласку, мою зеленоглазую принцессу. Заметил, однако, что многие сослуживцы стараются не встречаться со мной взглядом.

– Что случилось, а где Ирина? – спросил я своего приятеля Жорика, который был в курсе всех наших отношений.

– Ты что, разве не знаешь? – Она вышла замуж и уволилась еще месяц назад…

– Замуж, за кого?

– Точно не знаю, за какого-то офицера из батальона, которым командует ее отец, и они вместе уехали на Мадагаскар.

– В свадебное путешествие, что-ли?

– Нет, его там назначили военным советником.

Вечером я направился на квартиру к Иришкиной бабушке, но и тут меня ждало разочарование. Оказалось, что бабушка умерла и в квартире живут совсем другие люди.

Мне нужно было выговориться и выплакаться. Я попросил у командования недельный отпуск по семейным обстоятельствам. Удивительно, но мою просьбу поняли. Ржавый, обычно сдержанный, с неожиданной грустью посмотрел на меня, выдавая отпускной билет.

Конечно же, никуда я не поехал, а отправился к знакомому земляку-прапорщику на продовольственный склад, где мы всю неделю пили с ним коньяк, закусывая солёными огурцами. Здесь же я и ночевал, кое-как пристроившись на грязной кушетке.

– Все бабы одинаковы, не переживай, Виктор, другую найдешь, – утешал меня прапорщик.

Через неделю я вернулся в строй.

Глава 7. «Шило» в заднице.

В детстве я, как и мой дядя, мечтал стать моряком. Меня манила романтика морских просторов, запах водорослей и туманные очертания далеких земель. Но больше всего привлекала морская форма. Сейчас моряки выглядят как заключенные: черная кепка, темная униформа и белая футболка вместо тельняшки. Как же это печально…

Моряки в брюках клёш и форменках с гюйсами привлекали внимание молодых девушек. На первомайские демонстрации я надевал форменку с гюйсом, которую мне подарил дядя, а мама перешила. Мой дядя был чемпионом Черноморского флота по тяжёлой атлетике, и его форменка была мне велика. С бескозыркой возникли проблемы, но в школьном музее я нашёл подходящую. Надев её, я шёл в первом ряду колонны, поскольку был выше всех в классе, чувствуя на себе любопытные взгляды девушек.

По причине слабого здоровья своих зубов я на факультет подготовки врачей для флота не попал. Пришлось переквалифицироваться в десантники. Вы спросите – почему? Да потому что я уже с малых лет любил купаться в фонтанах, а что за десантник без купания в фонтанах… В моем родном городе Георгиевске на Лермонтовском бульваре был фонтан "Каменный цветок", где мы с друзьями постоянно с мая по сентябрь купались там.

На морском факультете академии у меня оставалось довольно много друзей, во время "абитуры"мы жили вместе в палатках. От них я впервые узнал, да и не только узнал, но даже и продегустировал, что такое "шило". Так моряки называют спирт (этанол или вещество с формулой "Цэ два аш пять о аш"). Откуда же такое необычное название? Если углубиться в историю, то окажется, что первые поставки спирта на флот осуществлялись винокуренным заводиком, который находился в селе Аделино, Шиловского района, Рязанской области. В 1919 г. этот винокуренный завод князей Голицыных был национализирован и преобразован в спиртоводочный завод. По названию этого места – Шиловский район его стали и называть – «шиловский спирт» или просто "шило". Есть и другие версии происхождения "шила"– прокол шилом бурдюков с ромом и т.д.

В общем, "шило"это наш национальный напиток, обожаемый не только моряками, но и большинством представителей "непрекрасного пола".

Мне, как врачу-десантнику, часто приходилось участвовать в медицинском обеспечении парашютных прыжков. Наш куратор, молодой офицер парашютно-десантной службы Ласточкин, перед первым прыжком пугал нас, курсантов, говоря: "Полк прыгает, для роты гробы колотят". Но все прошло благополучно: из тридцати наших курсантов только один сломал ногу, а еще нашелся один, к нашему стыду, "отказник".

Травм во время прыжков было всегда предостаточно – транспортные шины для иммобилизации костей расходились как горячие пирожки. В основном, это были переломы костей голени, ЗТМ (закрытые травмы мозга) и еще по мелочам. Но были и печальные случаи: вот от самолета отделяются маленькие черные фирурки, через несколько секунд все небо расцвечивается белоснежными парашютами. Однако иногда какая-то фигурка стремительно летит вниз. Тут надо разбираться – человек летит или валенок, соскочивший с ноги. Подъезжаем на санитарке к месту падения, если валенок – подбираем, хозяин всегда найдется, а вот если не валенок…

Как правило, это был солдат-перворазник. Его рука крепко держала кольцо основного парашюта, который по какой-то причине не раскрылся, хотя в 70-е годы уже активно использовалась автоматика – приборы типа ППК, которые раскрывали парашют на заданной высоте. На парашюте даже устанавливали два таких прибора.

Но мне на всю жизнь запомнилось не совсем приличное высказывание Ласточкина: «Папа любит маму, мама любит папу. Папа любит чай горячий, мама любит (догадайтесь сами какой орган) стоячий». Затем нужно было выдернуть кольцо – и парашют сам раскрывался. Что было в голове у этих погибших перворазников, мне до сих пор непонятно. Неужели было так трудно выдернуть кольцо, даже если основной парашют не сработал? Ведь всегда можно было воспользоваться запасным с другим кольцом.

Кстати, в конце 60-х годов была традиция совершать сотый прыжок без "запаски". Стоял вместе с нами в шеренге довольно-таки бледный молодой офицер. Мы прошли последнюю линию контроля и "пэдээсник"после проверки сказал: "Ну я ничего не видел"и удалился. Молодой офицер, побледнев еще больше, отстегнул "запаску"и смело шагнул в "корабль"вместе с нами.

Кстати, снизу было хорошо видно, кто из молодых десантников, "первопрыжников", испугался и обмочился. Перед приземлением нужно держать ноги вместе, а у этих они были широко расставлены, как у женщины, готовой к интимной близости, и на штанах расплывалось темное пятно. Вместе со всеми прыгал и генерал, командир дивизии. Поймать его перед приземлением было заманчиво, потому что генерал дарил десятидневный отпуск тому, кто его поймает и не даст коснуться земли. А что такое отпуск для солдата-срочника, или, как сейчас говорят, "по призыву"? Поэтому за приземляющимся генералом бежала целая толпа солдатиков. Я подумал, что в таком случае генералу и парашют вообще не нужен.

В нашей санитарке "УАЗ-450"("буханка", "таблетка") располагалась медицинская бригада следующего состава: один врач и два фельдшера, водитель же автомобиля выполнял функцию санитара. Кроме транспортных шин в машине имелись и медицинские укладки, в которых чего только не было – скальпели, ножницы, перевязочный и даже шовный материал. Были здесь и пластиковые контейнеры со шприцами. Увы, в те далекие годы не существовало пластиковых одноразовых шприцев и в контейнерах со спиртом хранились обычные стеклянные шприцы, многоразовые.

Чаще всего, я ездил на такое обеспечение с двумя фельдшерами-срочниками примерно моего возраста – Шуруповым и Черновым. Оба были не дураками выпить, поэтому перед выездом я их тщательно проверял, а на военном аэродроме водку добыть было невозможно, да они все время были у меня на виду. Тем не менее, по завершении десантирования я докладывал ответственному о санитарных потерях, а когда возвращался – ребята были уже навеселе. По дороге домой еще раз убеждался, что у моих фельдшеров подозрительно блестят глаза. Принихиваюсь, запаха алкоголя нет, но ребята определенно "бухие"– несвязная речь, покраснение лица, дурашливое поведение и т.д. Ничего понять не могу.

По приезду в часть сдаю по описи медицинское имущество, а на следующий день начальник медснабжения отчитывает меня за утерю ножниц, лейкопластыря и прочих медицинских предметов.

– И как всегда спирта нет в контейнерах для шприцев, – бухтит он.

– По таким дорогам поездишь, так и костей не соберешь, вытек спирт от такой тряски, – огрызаюсь я.

В июне Шурупов и Чернов, как всегда под хмельком, зашли ко мне попрощаться. На их погонах гордо отсвечивали лычки старших сержантов. Я поздравил их с дембелем, пожелал удачи на "гражданке", потом попросил у Шурупова открыть мне тайну их с Черновым пьянок после окончания десантирования.

– Все просто, – ответил Шурупов, – ты же, литеха, клизмы у нас не отбирал…

И тут до меня дошло, что эти рационализаторы вводили себе спирт в прямую кишку при помощи резиновых микроклизм. В таком случае спирт мгновенно всасывается через слизистую кишки, а в ней нет фермента алкогольдегидрогеназы, который разлагает спирт. Запаха нет, а эйфория наступает уже от малых доз.

– Ну вы и молодцы, – сказал я.

– Только чокаться нечем, да и с закуской проблемы, – ответил мне напоследок Чернов.

Глава 8. Эпидемия аппендицитов

Весной в нашу лабораторию пришла миловидная женщина по имени Реда. При близком знакомстве оказалось, что она известный детский хирург Реда Кузьмайте и, кстати, внучка великого литовского врача Владаса Кузьмы. Это своего рода литовский Н. И. Пирогов. Она сообщила, что в городе Каунасе началась непонятная эпидемия – всё чаще и чаще стали поступать дети с клиникой аппендицита.

На самом деле, –