История и культура Японии. Выпуск 18. Японоведение на стыках научных дисциплин

Само слово ко:сё: наводит на мысль о китайской так называемой «Доказательной науке», кит. Каоцзюй, распространившейся в эпоху Цин (1644–1912) в среде конфуцианцев, которые искали истинный смысл учения Конфуция в анализе терминологии первоисточников, и в своем стремлении анализировать факты, прояснять значение слов, опираться на непосредственный опыт перенесли этот подход на такие сферы знания, как история, география, астрономия, медицина. В Японии о школе Каоцзюй было хорошо известно, однако вряд ли приходится говорить о прямом влиянии, скорее, о заимствовании термина ко:сё:. Школы таких конфуцианских мыслителей, как Ито: Дзинсай и Огю: Сорай, а также японская школа Кокугаку демонстрировали параллельное с развитием китайской школы Каоцзюй движение к доказательной науке, которое, как и в Китае, получало импульс от европейских знаний [О:нума Ёсики, 2021, с. 4–14].

Все три основные школы общественной мысли в Японии XVIII в. (конфуцианство, школа Национальной науки и «Голландская школа» Рангаку) использовали метод наблюдения и доказательного анализа, прибегали к печати для распространения знаний и развивались поверх сословных барьеров. Обмен информацией осуществлялся не только в пределах каждой из трех школ; ничто не мешало конфуцианцу овладевать европейскими знаниями по ботанике и медицине, а филологу из школы Кокугаку любить китайскую литературу или интересоваться заморскими странами. Интеллектуалы обменивались мнениями во время публичных мероприятий: выставок картин, антиквариата, ремесленных изделий и природных «редкостей» (минералов, растений). Создавались кружки на почве общественного интереса к истории страны – не только письменной, но и воплощенной в артефактах. На собрания приносили редкие свитки, утварь, книги, обсуждали эти предметы, спорили, описывали в документальных произведениях не только предметы, но и обмен мнениями. Записки дзуйхицу стали формой распространения знаний по разным областям (география, история, филология, биология и медицина) не только в пределах узкого круга знатоков и специалистов. Вероятно, можно рассматривать дзуйхицу, описывающие обычаи Эдо и регионов, как свидетельство зарождения этнографической науки, как это делает Маргарита Винкель [Winkel, 2013]. Но нам хотелось бы обратить внимание на коммуникативный потенциал дзуйхицу. Обмен мнениями и поддержание социальных связей в группе, если ее члены разделены расстояниями, легко осуществлялось через распространение рукописных заметок об общем поле деятельности.

Один из частых сегодня подходов к исследованию документальной литературы эпохи Токугава – это изучение тех кружков и групп, которые объединяли общими интересами писателей и читателей «ученых записок». Сети коммуникации создавались через обмен рукописями, взаимное редактирование и комментирование (частный случай – написание предисловия). Произведения по большей части принимали форму «ученых записок» ко:сё: дзуйхицу. Сегодня их чаще изучают как ценный материал по истории культуры, науки, искусства, но редко анализируют язык, риторику и стиль самих текстов.

Благодаря письменным свидетельствам участников нам многое известно о деятельности Кружка любителей редкостей Танкикай. Опубликованные сегодня «Записки о редкостях» («Танки манроку», 1825 г.) соединяют записи о заседаниях и обсуждаемых на них редкостях двух участников – молодого литератора Ямадзаки Ёсинари (1796–1856)[18] и маститого писателя Такидзавы Бакина. См.: [Нихон дзуйхицу тайсэй, 1927–1931, вып. I, бэккан, т. 1–2]. Из двадцати проведенных в 1824–1825 гг. собраний Бакин не присутствовал на первых восьми – о них и о правилах кружка написал Ямадзаки, высказавший также собственные взгляды на регламент и атмосферу встреч. О целях кружка он написал, что для понимания прошлого мало читать книги, нужно еще изучать предметы старины, и для изучения далеких земель также полезно изучать полученные оттуда вещи, следует «открыть глаза и уши». Ямадзаки предложил усовершенствования регламента встреч: отбирать только подлинные вещи и исключить подделки, ограничить число представляемых предметов, не отвлекаться на обсуждение личных качеств владельцев и цены вещей, а сосредоточиться на обмене мнениями о датировке, лакунах в рукописях и прочем подобном. Высказано также пожелание сократить число таких предметов, как раковины и минералы, и сосредоточить внимание на культурных артефактах, а чтобы их не повредить – отменить выпивку и закуску, ограничившись чаем [Иби Такаси, 2009, с. 136–150].

Возможно, планировалось объединить записи Бакина и Ямадзаки, ведь коллективное творчество не было редкостью в жанре «ученых записок», но Бакин и Ямадзаки не сошлись во мнениях о том, почему прямоугольный лакированный контейнер, в котором можно было доставлять из харчевни горячую лапшу, назывался даймё: кэндон, «жадность князя». Этот горячий спор разрушил их отношения[19].

Главное содержание «Записок о редкостях» – это короткие описания представленных вещей (посуды, украшений, монет, образцов каллиграфии, карт, копий надгробных надписей и т. д.). Иногда презентовались даже не сами предметы, а их изображения – так, Бакин на двенадцатом заседании кружка представил картинку тушечницы, по преданию, принадлежавшей буддийскому вероучителю Ку:каю (774–835), которую для Бакина специально нарисовал друг, голландовед Сугита Гэмпаку (1733–1817)[20]. «Записки о редкостях» больше всего напоминают иллюстрированный музейный каталог или протокол заседаний научного общества, но с классическим жанром дзуйхицу сходства не обнаруживается.

Очевидный интерес участников Кружка любителей редкостей ко всему необычному распространялся и на городские легенды о странных происшествиях, для их записи и сохранения параллельно было создано Общество простых историй Тоэнкай[21]. Членами его были те же люди, что и в Кружке любителей редкостей Танкикай, инициатором стал Бакин. В 1825 г. собирались ежемесячно, всего состоялось двенадцать собраний. На собраниях, проходивших всякий раз в доме одного из участников, нужно было обсуждать не артефакты, а подготовленные участниками истории о чем-то удивительном. Общество простых историй служило той же цели, что и Кружок любителей редкостей: сберечь для потомков традиции и предания недавних веков; но это общество было «литературным». Здесь вырабатывали стиль прозы, подходящий для логически связного и увлекательного повествования о необычных предметах и происшествиях. Плоды трудов вошли в отредактированный Бакином сборник «Рассказы из сада простых историй», «Тоэн сё:сэцу» [Нихон дзуйхицу тайсэй, 1927–1931, вып. II, т. 4, с. 51–69][22]. Формально этот коллективный сборник рассказов тоже относят к дзуйхицу.

«Ученые записки», создававшиеся участниками различных кружков и сообществ Эдо в 1820-х годах, доносят до нас атмосферу горячей заинтересованности участников в сохранении памяти о недавнем прошлом и о своем времени, но они сигнализируют и о проблеме словесной репрезентации новых общественных настроений и нового дискурса. Проблема терминологии для описания явлений природы и социума волновала даже советника сёгуна в 1788–1793 гг. Мацудайра Саданобу. Еще в 1890-е годы он поддерживал ученых школы Кокугаку, которые изучали письменный стиль японского языка, наиболее устойчивый исторический слой его лексики, разрабатывали нормативное правописание. При поддержке Мацудайра Саданобу филолог Мурата Харуми (1746–1811), ученик Камо Мабути, организовал в Эдо «Общество японского стиля», Вабун-но кай. В Киото в эти же годы аналогичное общество организовал Бан Ко:кэй[23]. Выходец из городского сословия, он имел более семидесяти учеников, которым преподавал поэзию вака и толкование повестей Х – XII вв. Одним из способов обучения было подражание высоким образцам, и ученики писали сочинения на заданную тему. Некоторые ученики присылали свои работы даже из других городов и так же удаленно получали рекомендации и исправления. Таким образом, «Общество простых историй» Бакина имело предшественников еще в 1890-е годы, в среде филологов Кокугаку.

Города на западе страны, Киото и Осака, уступили культурное лидерство столице Эдо в XIX в., но первые «салоны» интеллектуалов, художников и просто любознательных появились здесь. Подобно тому как распространившиеся в XVII в. кружки поэтов хайку и любителей стихов на китайском канси давали темы для прозы, порождали дневники, критические заметки, биографии поэтов, ко второй половине XVIII в. и в других сферах (поэзии вака, живописи бундзинга, коллекционировании рукописей и картин, всяческих редкостей) возникали кружки по интересам, а вокруг них – тексты, откликавшиеся на эту практику.

В Осаке богатый винокур Кимура Ко:кё: (1736–1802), больше известный под псевдонимом Кэнкадо:, совмещал деловую активность с интересом к живописи, поэзии и ботанике, а средства позволяли ему собрать у себя дома коллекцию редкостей и приглашать гостей на регулярные собрания (на собраниях бывали литераторы Ёса Бусон и Уэда Акинари, конфуцианский мыслитель Минагава Киэн и голландоведы Оцуки Гэнтаку и Сиба Ко:кан, правительственные чиновники и даже даймё – полный список получился бы очень длинным). Не будучи ученым, Кэнкадо: не фиксировал обсуждение гостями его экспонатов, но в дневник своего «салона» «Кэнкадо: никки» внес имена всех выдающихся посетителей за 1773–1801 гг., а собственные заботы и радости коллекционера осветил в записках «Кэнкадо: дзацуроку» 1856 г. которые литератор Акацуки Канэнару (1793–1861) отредактировал и подготовил к печати уже после смерти Кэнкадо:. См.: [Мидзута Норихиса, 2002, с. 16–18].

В Киото были свои «салоны», об одном из них, Обществе любителей японского стиля, Вабун но кай, уже говорилось выше. Более разнообразным по составу участников был салон ученых, поэтов и художников в храме Мё:хо:ин у подножия Западных гор. Настоятелем храма Мё:хо:ин был принц-инок Синнин (1768–1805), старший брат императора Ко:каку (на троне 1779–1817). Среди его гостей бывали художники Ито: Дзякутю:, Маруяма О:кё, Мацумура Госюн, Тани Бунтё:, уже упомянутые литераторы Бан Ко:кэй и Мурата Харуми, Уэда Акинари, поэты вака Одзава Роан, Като: Тикагэ, конфуцианские ученые Мурасэ Ко:тэй и Минагава Киэн [Beerens, 2012, р. 50]. Встречи в храме Мё:хо:ин не имели определенных задач и регламента, но сыграли важную роль в создании сети дружеских связей между людьми из разных слоев общества и разных сфер деятельности. По крайней мере три человека (Бан Ко:кэй, Мурата Харуми и Уэда Акинари) отразили в своих заметках дзуйхицу впечатления о ярких личностях, с которыми встречались в салоне принца Синнина[24].

Конфуцианский наставник Минагава Киэн (1734–1807), любитель поэзии и живописи, тоже мог позволить себе дважды в году устраивать выставки картин, сёгакай, поскольку его школа в Киото насчитывала более 3000 учеников. На выставки сёгакай собиралось еще больше гостей, чем в «салон» принца Синнина. Традиция подобных выставок была подхвачена и в Эдо – там с начала XIX в. выставки сёгакай проводились разными людьми едва ли не каждую неделю.

Писатель и ученый школы Кокугаку, Уэда Акинари оставил после себя и путевые дневники, и несколько произведений в жанре дзуйхицу, и даже короткую автобиографию. В конце жизни он написал ««Заметки отважные и малодушные» («Тандай сёсин року», 1808 г.)[25], в которых рассказал о многих встреченных в жизни людях. Среди них посетители салона Кимуры Кэнкадо: в Осаке, а также интеллектуалы и художники, с которыми Акинари сблизился в салоне принца Синнина и на выставках картин у Минагавы. Нередко упоминаются и книги, прежде всего произведения документального жанра, в том числе распространявшиеся в рукописном виде. Некоторые рукописи Акинари получал непосредственно от авторов, на эти книги он ссылается или заочно с ними полемизирует. Как представляется, записки «Тандай сёсин року» были для Акинари и мемуарами, и заметками на полях прочитанных книг, и размышлениями над волновавшими его проблемами истории, религии, поэтической лексики. Некоторые из этих проблем он обсуждал раньше в своих ученых трудах по Кокугаку и даже в художественных произведениях (сборниках «Угэцу моногатари» 1776 г. и «Харусамэ моногатари» 1809 г.). Наряду с меткими характеристиками современников, оригинальными и парадоксальными суждениями по разным поводам, как это свойственно жанру дзуйхицу, в «Записках» Акинари попадаются фрагменты с педантичным и отстраненным анализом какого-нибудь топонима, ботанического наименования, метода окраски ткани или старинного обычая. Это очень напоминает «ученые записки» писателей гэсакуся из Эдо. Но есть и важное отличие: в записках Акинари краткие суждения по разным поводам и беглые замечания, похожие на афоризмы, преобладают над информативными сообщениями, и мы редко можем узнать о времени, месте, обстоятельствах того или иного события. Записки Акинари сознательно выдержаны в жанре дзуйхицу, а задачи литераторов следующего поколения (Санто: Кё:дэн, Такидзава Бакин и др.) выходили за рамки этого классического для литератур Дальнего Востока жанра.

И все же мы не можем говорить о разрыве между «учеными записками» XIX в., создававшимися в главном городе страны, столице Эдо, и теми тенденциями к расширению тематики частных записок и большей фактографичности, которые проявились в произведениях авторов Осаки и Киото со второй половины XVIII в. Отдельные личности, в силу характера и служебного положения, становились медиаторами контактов между различными региональными сообществами интеллектуалов. Таким человеком был, например, О:та Нампо (1749–1823), обладавший низким чином в иерархии вассалов сёгуна, гокэнин, однако исполнявший некоторые важные поручения как исключительно одаренный и общительный человек. Он был автором популярной прозы и комических стихов на китайском и японском языках, а также оставил документальные произведения. Монументальные рукописные заметки «В одно слово по каждому поводу» («Итива итигэн») включают множество имен выдающихся личностей эпохи и хронику всевозможных кружков и собраний, которые О:та устраивал и в которых участвовал в 1775–1820 гг. См.: [О:та Нампо, 1985–2000]. В 1801 г., во время своего годичного пребывания в командировке в Осаке по делам правительственного Управления медными промыслами, О:та сблизился с Акинари, а во время командировки в Нагасаки в 1804 г. произвел хорошее впечатление на главу Русско-Американской компании Николая Резанова, который как раз был там в качестве российского посланника. Уэда Акинари даже включил в свои «Записки отважные и малодушные» биографию О:та Нампо и несколько раз назвал его «другом из Эдо»[26].

О:та Нампо, как и Уэда Акинари, размышлял над проблемой письменного стиля, пригодного для описания текущих событий и проблем, а также над различиями между прозой вымысла и прозой факта[27]. Не будучи новичком в литературе, О:та специально начал изучать стиль вабун, когда ему как чиновнику правительства сёгуна было поручено составить официальные хроники о примерах почтительного конфуцианского поведения, ко:гироку. В 1799 г. он ежемесячно приглашал к себе домой ученых и литераторов, и эта группа занималась написанием очерков о календарных праздниках в столице для совершенствования стиля. Нельзя не заметить в этом начинании сходства с деятельностью таких кружков 1820-х годов, как Тоэнкай Бакина. Плоды трудов двадцати пяти авторов О:та Нампо отредактировал и издал со своим предисловием в сборнике «Пучок травы» («Хитомотогуса», 1806 г.). См.: [Син энсэки дзюссю, 1982, т. 2, с. 332–417]. В отличие от общества Вабун но кай, которое в этот же период существовало в Киото в рамках занятий Кокугаку, группа О:та Нампо в Эдо работала над стилем, который был бы пригоден для публичных посланий от власти.

О:та участвовал в еще одном обществе, работавшем над стилем документальных записей, – Обществе цветов и луны, Кагэцуся. Его основал Кондо: Дзю:дзо: (1771–1829), также правительственный чиновник, занимавшийся сбором информации о регионах. Участники встреч, проходивших в 1812 г. в его личной библиотеке, оттачивали мастерство, описывая редкости, рукописи и тому подобное [Иби Такаси, 2009, с. 137]. Несколько иная направленность была у более открытого для участия горожан общества «Чай на облаках», Унтякай, собиравшегося в чайной «Унтя» перед храмом Канда Мё:дзин. Здесь обсуждали в основном старинные вещи, картины и гравюры, и правила этого общества придумал опытный в таких делах О:та Нампо, а организатором стал издатель и владелец книжного магазина Аояма Сэйкити (1773–1838). Писатели Санто Кё:дэн и Санто Кё:дзан также участвовали в собраниях, состоявшихся лишь дважды, весной 1811 г. О:та Нампо в записках «В одно слово по каждому поводу» не пишет о причинах прекращения собраний, но подробно перечисляет обсуждавшиеся артефакты [О:та Нампо, 1985, т. 16, с. 89].

Не углубляясь дальше в историю сообществ любителей старины, искавших язык описания для своих занятий, обратим внимание на то, что идеологическое давление на ученых и литераторов, усилившееся в ходе реформ годов Кансэй (1787–1793), привело к тому, что обсуждение истории городской культуры токугавской эпохи стало едва ли не единственной легальной темой публичного высказывания о современном обществе. Для следующего поколения интеллектуалов фатальными стали правительственные реформы годов Тэмпо: (1841–1843), регулировавшие и запрещавшие буквально все, что можно было предусмотреть. Показателен пример писателя Рю:тэй Танэхико, известного беллетриста конца токугавской эпохи, который идеализировал XVII в., первые сто лет правления сёгунов Токугава, в особенности эпоху Гэнроку (1688–1704), и в своих «ученых записках» дзуйхицу о вещах и обычаях того времени («Канкон сирё:» 1826 г., «Ё:сябако» 1841 г.), хоть и не высказывал критики окружавшего его общества XIX в., явно предпочитал мир прошлого[28]. Удивляться этому не приходится – цензурные притеснения сопровождали его на протяжении всей писательской карьеры, а смерть писателя в 1842 г., последовавшая после ареста и допроса, до сих пор окружена тайной, возможно, она была насильственной. Танэхико собрал внушительную библиотеку книг и рукописей эпохи Эдо, ревностно ее описывал и изучал, чтобы донести добытые знания до читателя в беллетристике и документальных произведениях (дневниках, заметках, каталогах раритетов).

Сформировавшееся в обществе осознание ценности письменных источников и артефактов эпохи Токугава как своей истории, почитание раритетов прошлого сохранило для нас огромное культурное наследие. На сломе эпох, когда Япония еще находилась под властью сёгунов Токугава, но уже открыла двери для иностранного присутствия, в 1857 г., некий Ивамото Катто:си (1841–1916) из Эдо вместе с приемным отцом, книготорговцем и антикваром Дарумая Гоити (1817–1868), начал снимать копии с неизданных рукописей и редких книг, формируя из них коллекцию «Энсэки дзиссю», название которой обычно толкуют как «Десять сортов недрагоценных каменьев»[29]. Эта работа была завершена в 1863 г., а почти через полвека собрание вышло в печатном виде и потом многократно дополнялось и переиздавалось. См.: [Энсэки дзиссю, 1907–08; Син энсэки дзиссю, 1913; Дзоку энсэки дзиссю, 1927]. Еще раньше было издано другое собрание токугавской документальной прозы, «Лес суждений от ста авторов»; см.: [Хякка сэцурин, 1890–1892]. Одновременно появилось еще несколько аналогичных собраний. Хотя названия этих ранних собраний не указывают на то, какого рода и жанра произведения в них содержатся, большинство произведений сегодня традиционно причисляют к дзуйхицу. Начавшее выходить в 1927 г. авторитетное многотомное собрание «Большая серия японских дзуйхицу» включило еще больше документальных произведений эпохи Токугава, чем предшествовавшие серии, и закрепило название дзуйхицу за всеми разновидностями документальной прозы с отсутствующим линейным нарративом. См.: [Нихон дзуйхицу тайсэй, 1927–1931]. В настоящее время издательство Ёсикава ко:бункан, выпустившее переиздание серии в 1973–1979 гг., осуществляет допечатку отдельных томов по требованию, а также продает издание в электронном виде. Унаследованное от эпохи Токугава условное жанровое определение дзуйхицу для всего комплекса разнородных материалов побудило издателей анонсировать электронные продажи следующим образом: «Собранные здесь дзуйхицу (эссе) отличаются от современных родственных эссе жанров большей широтой и разнообразием тематики, включая наблюдения, размышления, путевые очерки, исследования и другие виды заметок. Это плоды отрывочных записей авторов эпохи Эдо, содержащие разнообразные удивительные и необычные рассказы. Поэтому представленное здесь более увлекательно, чем романы, являя собой кладезь материалов по истории, литературе, фольклору и обычаям»[30]. Сегодня любой заинтересованный читатель найдет в интернете множество занимательных произведений с иллюстрациями в старопечатном виде, поскольку библиотеки также оцифровывают свои фонды. Однако рассматривать модус восприятия этих книг их современниками весьма сложно, а в случае рукописей порой невозможно, ведь некоторые тексты по разным причинам не выходили на свет веками.

Обобщая все сказанное, еще раз подчеркнем гибридный характер документальной прозы эпохи Токугава и особую роль в ней коротких разнородных заметок, в которые могли быть инкорпорированы мемуары, путевые наблюдения, короткие рассказы и теоретические рассуждения. Заметки получили название дзуйхицу, и со второй половины XVIII в. в этом формате авторы не только традиционно делились пережитым и передуманным, но передавали знания, фиксировали позиции в ученой дискуссии и даже излагали государственно важную информацию (например, о хозяйственной деятельности и обычаях в регионах). Распадающаяся фрагментарная картина реальности, которую отразили «записки», не умещалась в идеальные построения конфуцианских мыслителей, но спорить с официальной идеологией авторы не могли и не стремились. Кроме того, заметки дзуйхицу, подвижная и краткая форма, стали удобной лабораторией для работы над стилем прозы, решавшей новые задачи: просветительские, полемические, коммуникативные. Групповая деятельность не только в сфере экспертизы раритетов, но и в сфере словесной репрезентации предметов и мнений о них влекла за собой выработку нового публичного дискурса, объединяющего более широкие слои общества, чем мог объединить дискурс школы Кокугаку и тем более школы Рангаку. Расширение тематики документальной прозы в область подробных объективных описаний вещей и обычаев токугавской эпохи позволило авторам «ученых заметок» ко:сё дзуйхицу поднять свой писательский престиж («омыть со стоп грязь гэсаку») и одновременно уйти в безопасную сферу деятельности в годы правительственных репрессий.

Глава 3.. Проблема авторства «Тикусай-моногатари»

А. А. Ясинский

Японская литература XVII в. кана-дзо:си часто характеризуется как развлекательная. Личность автора и обстоятельства написания при этом не рассматриваются, ибо массовая литература заведомо лишена личностного измерения. Однако не все тексты такого рода мыслились их авторами как массовые; некоторые становились популярными вопреки воле создателя. Таков, в частности, «Тикусай-моногатари», один из первых популярных текстов эдоской литературы, появившийся в эпоху, когда «массового» читателя еще не существовало: переход издателей к ксилографии произошел около 1626 г., через три года после первой публикации «Тикусай-моногатари» наборным шрифтом. Развлекательным этот текст изначально не был. Или же – развлекательность присутствовала в нем вынужденно для отвлечения внимания от основной цели: критики сёгунской власти и длительного, не во всем удачного усвоения китайских медицинских знаний в Японии. Решение проблемы авторства и установление прототипа заглавного героя Тикусая позволяют взглянуть на «Тикусай-моногатари» по-новому: вместо забавной истории о неумелом враче раскрывается трагедия человека, неугодного сёгунскому двору. Такой выпад против действующей власти мог навредить как автору, Томияма До:я (1584–1634), так и прототипу Тикусая, Манасэ Гэнсаку (1549–1632), отчего на первый план автор выводит сочинение безумных песен кё:ка и незнание заглавным героем медицины. Эти элементы станут позже основными в восприятии «Тикусай-моногатари» как читателями эпохи Эдо, так и японскими исследователями XX в…

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: кана-дзо:си, «Тикусай-моногатари», Томияма До:я, Манасэ Гэнсаку.

Текст «Тикусай-моногатари» – своего компендиум жанров, пародирующий художественные особенности средневековой литературы. В нем отчетливо выделяются два мотива: низведение любой темы до уровня смешного и превознесение власти сёгуната. Герои сочиняют песни кё:ка, оказываются в нелепых ситуациях, никакая серьезная тема не находит продолжения: буддийская проповедь, исторический экскурс, соображения о сущности поэзии и т. д. сводятся к шутке, отчего становятся неразличимы. С восхваления сёгуна текст начинается и им же заканчивается. Завершающий фрагмент звучат так: