Возвращение Синей Бороды

От кринжовости набросов нашего автора зубы сводит. Вы мужчина, Константин Параклетович. Кинули в вас тампоном, так утритесь, все так делают. Тем более что обошлось без крови. Дам надо прощать. Да и мужчин тоже – у них сегодня из-за микропластика сопоставимые уровни эстрогена. Вам сколько лет? Еще не привыкли?

Но главное в другом: пример не годится. Здесь (видимо, из-за поднявшейся в сердце эмоциональной бури) Голгофский путает берега. Лживый пересказ – это классический бодрийяровский симулякр второго уровня (критик искренне хочет убедить читателя в своей правоте). Мы имеем дело с простым искажением реальности.

А вот второй приведенный пример гораздо удачнее – и действительно объясняет суть феномена.

«Допустим, вы построили на острове базу бомбардировщиков, которую надо скрыть от общественности. Слухами, однако, полнится земля. Что вы делаете?

«Вы нанимаете местных. Они скидывают свои ливайсы и найки, прячут под кустом айфоны – и наряжаются дикарями в соломенных передниках. Затем эти ряженые строят на маисовом поле несколько соломенных бомбардировщиков в соответствии с технологиями карго-культа, а медийщики тщательно фиксируют их работу с нескольких ракурсов, добавляя происходящему завитков.

«Что происходит после этого? Сразу многое.

1) Слухи о базе бомбардировщиков на острове получают объяснение. С высоты реально похоже.

2) Все, кто раньше говорил о спрятанных на острове самолетах, выглядят идиотами.

3) Ни один нормальный человек не будет теперь обсуждать тему военного аэродрома на острове всерьез.

«Фейк-симулякр не обязательно должен быть смешным и нелепым. Он может быть отчасти правдоподобным внешне – но должен легко разоблачаться как ложь и подтасовка… Бодрийяровские симулякры маскируют отсутствие реальности. Фейк-симулякры и тролль-симулякры, наоборот, прячут ее присутствие…»

Вот теперь понятно, куда клонит наш автор.

Миф об адренохроме – это фейк-симулякр, созданный не для того, чтобы в него верили, а для того, чтобы люди смеялись и пожимали плечами. Голгофский сразу соображает, что внедрить и распространить проработанную в таких деталях легенду под силу только спецслужбам.

Но если так, что скрыто за расписной заслонкой?

Адренохромная конспирология при всей своей научной несостоятельности резонирует с архетипами, укорененными в оккультном предании, эзотерических традициях и исторических мифах. Идея субстанции, энергии или эссенции, экстрагируемой из убиваемых людей (особенно детей и девственниц) ради силы, жизненности или сверхъестественных целей, встречается много где.

Именно на это указывает письмо американца. В нем еще несколько ссылок, где тема получает развитие.

Голгофский расписывает свои похождения по этим линкам непристойно долго: на множестве страниц романа рассказывается об оккультно-конспирологических феноменах, так или иначе примыкающих к мифу об адренохроме.

Наш автор знаком с использованием страдания и боли в оккультных практиках – эта тема уже мелькала в его прошлом расследовании, посвященном искусству создания химер. Здесь, однако, она рассматривается глубже и под другим углом.

Первым делом Голгофский рассказывает про гаввах. Это слово, похожее на укушенного собакой грузина, придумал (или услышал надмирным слухом) великий Даниил Андреев.

Так в его трактате «Роза Мира» называется форма психической или духовной энергии, излучаемой живыми существами, в особенности людьми, когда они испытывают интенсивное страдание, ужас или тоску.

Эта энергия, по предположению Андреева, собиралась трансфизическими сущностями – например, Жругром III – прежним демоном великодержавия.

Гаввах в максимальных объемах генерируется во время войн, убийств, зверств, пыток, психологического угнетения, сексуального насилия, издевательства и так далее. Но это не физическая субстанция, а психическая эманация. По Андрееву, демонические силы используют гаввах как пищу и топливо, что позволяет им контролировать материальный мир. Так возобновляются циклы тирании, войн и страданий.

Очень близка к гавваху концепция «loosh», введенная Робертом А. Монро, американским исследователем сознания. Монро утверждал, что получил передачу от «высших сущностей», для которых вся земля – это нечто вроде фабрики для производства loosh. По Монро, loosh синтезируется в моменты «пиковых переживаний» (близкую терминологию использовал Авраам Маслоу).

Одним из основных источников loosh является борьба жертвы с хищником (например, когда мать защищает детеныша или животное умирает в агонии) – при этом из-за адреналина (sic!), страха и пролитой крови высвобождается огромный объем этой энергии. Монро сравнивает это с «выжиманием сока» из конфликта.

Земля в этом представлении подобна пирамиде «углеродного цикла»: растения питаются минералами, животные поедают растения, люди – животных, и так до трансфизической верхушки.

Кто занимается сбором loosh? Монро сравнивает этих тонких сущностей с сельхозрабочими. Они, мол, не злы, просто не слышат стонов яблок и груш.

Похоже, Монро с ними лично не знаком.

В самой тонкой и умной духовидческой литературе появляется концепт «агрегата M5». М5 похож на гаввах и loosh – но это гораздо более широкое понятие. Его основой является всепроникающее страдание, связанное с зарабатыванием денег. Но сюда же относятся и муки геймера, обреченного сотню раз проходить один и тот же босс-файт в «Elden Ring», и боль держателя биткоина, глядящего на дикую пляску курса (есть предположение, что и игра, и криптовалюта разработаны специально для создания максимальных выбросов агрегата M5).

Здесь Голгофский делает многостраничную паузу, чтобы в очередной раз вместе с читателем послушать Дхаммарувана, а затем переводит и комментирует услышанное. Потом он делает любопытный вывод.

«Гаввах, Loosh, агрегат М5 и так далее – все эти концепции, возникшие в разное время независимо друг от друга, крайне живописны, но не новы. Они являются, по сути, просто детализацией и локализацией того, что Будда много тысяч лет назад назвал дукхой…

«Этимологически это древнее слово описывает плохо укрепленную в колесе ось – когда вы едете на такой телеге, сиденье все время бьет вас по заднице, и вы быстро убеждаетесь, что нет никакой возможности наслаждаться видами облаков и заката, отчего их красота превращается в издевку, экстрагирующую из вас дополнительную муку… А если лавка вдруг перестает вас мучать, эстафету тут же перехватывает ваш собственный ум…

«Будда считал, что «дукха» – самая суть жизни, фича, а не баг, вызванный вашей личной неустроенностью. Но он не теоретизировал, кем и зачем так задумано – его учение объясняет лишь, как перестать быть пищей демонов. Наш мир отнюдь не окончательный ад – возможность избавления в нем есть…»

Не у всех есть понимание и решимость.

Зайдите в какой-нибудь воинственный паблик, говорит Голгофский, и вдумайтесь в происходящее: огурцы даже не понимают, что они огурцы. Их волнует, какие у них пупырышки и в какую банку их расфасуют. Некоторые огурцы вообще считают, что они из ваффен СС, острит наш автор, вспоминая опохмел немецким рассолом, и в этот момент перед нами открывается страшноватое прозрение – тончайшее из пониманий подсказывает, что за огурцы «думает» та же сущность, которая пьет сделанный из них рассол… На последнее, впрочем, Голгофский уже намекал в своем предыдущем опусе.

Выхода нет – кроме как в новую боль. Ну или в полное прекращение страданий, но Ницше и Шопенгауэр, помнится, были сильно против. Весенний цвет жизни и все такое.

«Продвинутый читатель, – пишет Голгофский, – желающий «подключиться к космосу», сообразит в этом месте, что подключение давно произошло и он уже состоит в контакте с трансцендентными сферами, вот только в сцепление с ними он входит не тогда, когда бормочет мантру на паленом сатсанге, а когда получает от жены сковородкой по хрюслу, просыпается ночью весь в поту от страха за будущее, опаздывает на работу или убегает от специалистов из зарубежья (не говоря уже о каком-нибудь ТЦК)… Как ни раскидывай пальцы духа, в какой брендированной норке ни прячься, доильник на каждом – и зовут его Жизнь…»

В этом месте книги кажется, что Голгофский вот-вот скажет что-то смелое и отчаянное, о чем читатель уже начал догадываться сам – но вот что мы слышим от нашего автора:

«Национальные и международные бюрократии – вовсе не никчемные паразиты, а, наоборот, важнейшее звено космической пищевой цепи. Все их дворцы, мигалки и бизнес-джеты полностью заслужены – так, во всяком случае, считает Космос… Сам я уже стар, но с нетерпением жду, когда молодая интеллектуальная поросль подведет вдохновляющую теоретическую базу под то, как обстоят дела… А смена уже здесь – чую по запаху».

Понятно, Константин Параклетович, понятно. Спасибо в очередной раз за ваше бесстрашное слово.

* * *

Теперь Голгофский видит, что стоит за мифом об адренохроме – и почему подментованные конспирологи всех континентов так яростно его внедряют. Непонятно только, отчего Роберт не объяснил это сразу во время их пьяного разговора… Впрочем, ушло бы много времени, а ссылки понадобились бы все равно.

Конечно, параллель с историей де Рэ очевидна. Очень похоже, что безумный маршал занимался именно тем, что собирал (Голгофскому нравится глагол «харвестировал») гаввах. Это слово подходит вполне, так как речь идет о самой грубой и животной эмоциональной фракции. Причем начинал де Рэ, похоже, с англичан («nous les estranglions-estranglions…»), а на детей перешел ближе к финалу.

Но почему именно дети?

Голгофский поднимает источники – теперь он знает, где искать. Ответ находится быстро. Гаввах, выделяемый невинными и чистыми существами – самое привлекательное лакомство для демонов, особенно пронзительная и завораживающая их энергия. Это как органическое оливковое масло первого холодного отжима на фоне сомнительных жировых коктейлей, стоящих в десять раз дешевле.

«Конечно, – теоретизирует Голгофский, – когда дети растут, идут в школу и так далее, они подвергаются ежедневным микромучениям до тех пор, пока не вырастут, поэтому в общем потоке агрегата M5, производимого человечеством, так или иначе присутствуют вкрапления этой вкуснейшей для темных сил энергии. Но разве падшие сущности откажутся от возможности получить свое любимое лакомство сразу – и в больших объемах?»

Первое, что приходит в голову Голгофскому – это описания попыток Жиля де Рэ вступить в общение с демонами. Их много в протоколах процесса. Круги, гербы, начертания… Ладан, мирра, загадочный «магнитный порошок», зачем-то высыпаемый на угли…

Внимание Голгофского снова привлекает этот порошок – он решает, что здесь какая-то ошибка в переводе. Но латинский оригинал дознания невозможно понять иначе: «super quos carbones pulverum magneticum, vulgo magnetem dictam…»[9]

Магнитный порошок был смешан с благовониями, миррой и алоэ – в результате получалось облако густого ароматного дыма.

«Магнетит, – пишет Голгофский после изысканий, – это просто оксид железа – Fe3O4. Он был известен в средневековой алхимии и симпатической магии – якобы мог «притянуть» сверхъестественные силы (раз притягивал железо). По виду это черный порошок…»

Но зачем сыпать его на угли? Ведь психоактивных свойств у него нет.

«Температура тления углей – 400–600 градусов Цельсия, – продолжает Голгофский. – Магнетит плавится при 1600 градусах. Он может частично разлагаться, выделяя кислород – но внешний эффект минимален. Возможно слабое зеленоватое свечение от железа, но без спектрометра засечь что-то будет трудно…

«Что еще? Магнетит теряет ферромагнитные свойства при нагревании выше точки Кюри (580 градусов – жаровни с углями достаточно), что приводит к колебаниям магнитного поля. Их мог бы засечь современный магнитометр, но флуктуации в целом не были бы значительными… Понятно, что приборов такого типа в пятнадцатом веке не было… Значит, нагрев нужен был просто для визуального эффекта – свечение, искры, все вот это…»

Когда Голгофский употребляет слово «градус», думаешь не о магнитных полях. Но здесь его, похоже, консультировал не масон, а физик.

Наука в тайны Жиля де Рэ проникнуть не в состоянии – во всяком случае, пока. Остается путь духовно-мистического прозрения, и он по-прежнему открыт.

Как раз в это время Ирина устраивает на даче очередной ретрит – в этот раз по так называемой «випассане».

Это древняя буддийская техника. Наслушавшийся палийского пения Голгофский решает принять в ней участие – не столько взыскуя просветления, сколько надеясь, что сможет вспомнить новые детали жизни де Рэ.

Дело в том, что воспоминания о прошлых инкарнациях – частый эффект буддийских практик (так было и с самим Дхаммаруваном – когда он подрос и стал монахом, он вспомнил подробности своего античного путешествия на Шри-Ланку).

Голгофский получает складную скамеечку, позволяющую ему кое-как сидеть на мягком полу, и погружается в созерцание. Несмотря на свое многословие и любовь к подробностям, он не уточняет, в какой технике идет ретрит и кто его ведет, а ведь випассана – понятие растяжимое.

Нам не объясняют, что было медитативным объектом – дыхание, ощущения в какой-то области тела, или все возникающее в поле внимания… Но по песне Цоя «Хочу Перемен», которой участники пытаются заглушить восточную музыку с соседнего участка, можно предположить, что объектом является непостоянство феноменов – обычная тема випассаны.

Вот как пишет об этом Голгофский:

«Перемен требуют наши сердца». С тех пор, как нашу покойную Родину вдохновила на подвиги эта песня, сильно изменились и обстоятельства, и сам певец… Как искрометно пошутил в Афинах Саша Македонский, сердца получили свое. Кстати, легендарному ганфайтеру девяностых следовало бы отправиться помирать не в Афины, а в Багдад – его тезку кончили именно там. Но эстетом покойный не был…»

Перемены неизбежны. Меняется жизнь, меняемся мы. Но понимаем ли мы, насколько быстро это происходит? Голгофский насчитывает до пяти перемен в секунду, потом до десяти. Концентрация постепенно растет.

Автор несколько раз повторяет, что медитировать мешает шум на соседней даче, где восточные и южные люди отмечают многодневную свадьбу (Кратово в последние годы пользуется популярностью у гостей столичного региона). Тем не менее, ретрит полезен – Голгофский переживает интересные инсайты.

Их он описывает подробно.

«Я понимаю, что сказанное мною рассмешит опытных медитаторов, – кокетливо начинает он, – но постараюсь передать то, что испытал на пятый день. Объясню случившееся своими словами – так, как пережил…

«В обычной жизни мы реагируем на людей и обстоятельства с дефолтной позиции «добра с кулаками», на которой находимся «мы сами». Например, на соседней даче громко включается восточная музыка, ведется праздничная стрельба в воздух, раздается предсмертное блеяние шашлычных баранов, и ум быстро создает картину «понаехавших хамов», которых следует призвать к порядку…

«При этом «хамы» представляются нам чем-то внешним и объективным, существующим независимо, а наша картина происходящего – беспристрастным отражением реальности…

«Однако если обстоятельства заставляют нас долгое время слушать стрельбу и громкую восточную музыку во время ретрита, может случиться нечто, похожее на эффект от стереограммы – плоского изображения, создающего иллюзию объемного объекта при определенной фокусировке взгляда…

«Разница в том, что вы не начинаете, а, наоборот, перестаете видеть объемную и осмысленную картину, в которую до этого верили всем разгневанным сердцем – ваш внутренний взгляд вдруг расфокусируется, и иллюзия распадается на плоские зигзаги…

«Вы понимаете, что музыка, хлопки выстрелов, крики брачующихся – это просто последовательность нейтральных по своей природе феноменов, превращаемых в casus belli[10] исключительно вашей интерпретацией. Но, что гораздо важнее, сам протуберанец возмущения и поднятое на нем сиденье «неравнодушного наблюдателя» имеют в точности ту же природу. Ваша гордая «самость» – чистая условность, фигура ума, нужная лишь для сопряжения одной химеры омраченного восприятия с другой…

«И тогда вы вдруг падаете с горки, которую только что принимали за себя, и видите, что режиссерское сиденье с сидящим на нем четким пацаном – такая же не имеющая отношения к вам завитушка, как восточная музыка, свадебная стрельба, раздражение на другого и железная уверенность в своей правоте…

«До вас доходит, что с самого начала жизни вас учили собирать замысловатое объемное изображение с «собой» в центре, и с тех пор фрагменты этой комплексной иллюзии вызывают у других ее фрагментов гнев, надежду, зависть – и между полюсами батарейки каждый раз возникает напряжение гавваха… Но следует вспышка прозрения, и батарейка Матрицы становится тем, чем была всегда – хаотическим сенсорным полем, оживляемым лишь поротым с детства умом…

«Все это перестало быть «объемным и осмысленным» – и превратилось в совокупность безличных проявлений, имеющих один и тот же вкус: нечто возникает, трепещет и исчезает без следа. То, что вы принимали за «себя», было просто грыжей сознания, как бы защемлением пустоты между протуберанцами эмоций и вызвавшими их фейерверками интерпретаций, нелепой позицией ложного отождествления, на которой «вы» провели всю предыдущую жизнь… Менялись только протуберанцы и фейерверки…

«Вы» были просто ложным фокусом страдания… Вам никогда и ничего не было нужно… Вся эта жизнь с ее ипотеками, войнами, презентациями и половыми актами даже не затронула вас настоящего, и не могла… Но вы настоящий – как раз то единственное, на что вы не можете поглядеть…»

Прервем цитату – наши консультанты примерно понимают, о чем говорит Голгофский. Он, кажется, описывает разотождествление с манифестациями и падение к горизонту ноумена, характерный инсайт адвайта-аведанты (не путать с ведантой).

Непонятно только, почему наш автор переживает его на ретрите по буддийской випассане – должна же у российского интеллектуала быть хоть какая-то дисциплина ума и уважение к чужим духовным традициям? Или перед нами такая же имперская апроприация, какую идеологические дядьки Голгофского проделали с пельменями и борщом?

Впрочем, не будем придираться – в мультикультурном социуме подобные инсайты крайне полезны. Отметим этот образ батарейки, вырабатывающей пищу демонов. Он важен для дальнейших размышлений нашего автора.

Так или иначе, в сознании Голгофского что-то щелкает, и уже на следующий день ему становится доступен еще один массив воспоминаний из жизни средневекового злодея.

Нет, Голгофский по-прежнему не помнит зверств маршала де Рэ.

Он вспомнил его исповедь.

* * *

Читатель надеется, что история здесь наконец сдвинется с места, но нас ждет еще одно объемное отступление, вызванное озарениями Голгофского на ретрите. Постараемся ужать очередные сто пятьдесят страниц до пяти.

На этот раз он затрагивает тему перерождений – и весьма глубоко. Интерес понятен – человек, только что увидевший, что реален лишь ноумен, находящийся за пределами «реальности» (такая вот игра слов и смыслов), понимает зыбкость проявленного. Перед Голгофским во весь рост встает проблема, с которой сталкивается каждый буддийский неофит: если все в нас – лишь «совокупность безличных содроганий», что перерождается?

Ведь не ноумен же? Он не рождается вообще.

Будда поделил наш опыт на пять категорий (форма, ощущение, распознавание, воление и первичное сенсорное сознание – причем для Будды это не человеческий конструктор, как для поздних комментаторов, а просто пять вязанок дров, на которых пылает страдание).

Хорошо, допустим, что есть только эти пять проявлений, обуславливающих друг друга и исчезающих вскоре после возникновения. Но как тогда монах-рецитатор пятого века мог стать мальчиком с Шри-Ланки, а маршал де Рэ – Голгофским? Если перерождаться нечему?

Вопрос, что называется, на засыпку. Но Голгофский проявляет редкую интеллектуальную цепкость, чтобы не сказать изворотливость – и нащупывает ответ.

«Буддисты, – пишет он, – вряд ли смогут объяснить точно, каким образом происходит перерождение. Если вы начнете слишком глубоко теоретизировать, вам, скорей всего, будет сказано, что Будда на эту тему не распространялся… Последователи Будды не вникают в метафизику и ограничиваются практическими действиями. Они, чтобы сказать понятно для нашего гуманитарного интеллигента, не дрочат на пожаре.

«Да, минимальный понятийный аппарат в учении есть. Вам скажут про поток сознания, несущий в себе отпечатки прежних умений и навыков. Они подобны следу ноги в песке. Перерождение, с другой стороны, похоже на огонь новой жизни, зажигаемый от факела прежней (и понимать это надо в плохом пожарном смысле).

От одной жизни к другой не переходит никакой «субстанции», нет никакой перерождающейся «души» – это больше напоминает игру волн, где одна становится источником другой. Рецитатор пятого века не был Дхармаруваном. Жиль де Рэ не был Голгофским. Это куда сложнее – и куда проще…

«Перерождение, если объединить классические объяснения в одно, похоже на след ноги в песке, передаваемый как пламя факела…

Голгофский ставит здесь сразу три смайлика.

«В таком примере, несмотря на его внешний абсурд, есть глубокий смысл. Современному человеку легче всего понять его через теорию морфического резонанса, предложенную в конце двадцатого века Рупертом Шелдрейком. Морфический – это связанный с формой, структурой и т. п. Но поэтичное ухо уловит так же намек на Морфея».

Сонный резонанс. Резонанс снов.

Помните, Просперо в «Буре» Шекспира говорит:

We are such stuff as dreams are made on,and our little life is rounded with a sleep…

Янагихара? Да, это имеет отношение к Янагихаре и ее роману «A Little Life» – название взято отсюда. Но подождите с вашей гомосятиной – лучше обратите внимание на «made on» в том месте, где привычная интерпретация отрывка подразумевает «made of».

В английском времен Елизаветы эти предлоги соотносились примерно как сейчас: «made of» было бы естественным выбором (хотя архаическая замена возможна). Шекспир – нейрохирург языка, и ничего не делает просто так. «On» вместо «of» тонко удваивает смысл.

Мы есть то, на чем зиждутся сны,и наша крохотная жизнь окружена сном.

Шекспир не говорит, что мы состоим из материи снов, как понимают это место обычно – он намекает, что мы есть то, на чем сны сотворяются (как на ткацком станке или наковальне).

Поразительно точное и единственно возможное указание на ноумен адвайты. Тот тоже окружен сном проявленного – но не проявлен сам. Нет, скорей всего, Шекспир не встречал индийских джняни. Но гений поэта нередко поднимает его до одного уровня со святыми…

«Шелдрейк пытался объяснить, – пишет Голгофский, – как системы – от молекул до организмов и обществ – наследуют «память» от предыдущих похожих систем через нематериальные «морфические поля» (все аллюзии на российскую действительность – под личную ответственность аллюзора, мы ни на что похожее не намекаем).

«Не будем подробно излагать эту теорию – желающие найдут ее изложение в сети. Кратко резюмировать ее можно так: чем чаще происходит определенное событие (например, обучение навыку рецитации), тем сильнее его «морфический отпечаток» – и тем легче оно воспроизводится другими системами…»

Иными словами, если нечто уже случилось определенным образом, велика вероятность, что это произойдет тем же самым способом опять и опять. Чуть похоже на прецедентное право.

При перерождении не происходит путешествия души. Скорее это похоже на обучение большой языковой модели: если некая комбинация слов (или снов, острит Голгофский) часто встречалась в прошлом, становится более вероятным ее появление в будущем, и так – вплоть до рецитаций Дхаммарувана.

Следует помнить, что «морфические поля» – это не физические объекты и не энергия, а информационные узоры, своего рода привычки природы. Сквозные темы снов, сказал бы Просперо. Узелки единого ума, согласился бы китайский мастер Хуан По.

Курильщикам и алкоголикам, по мнению автора, следует изучить теорию морфического резонанса, чтобы понять, почему за первым стаканом следует другой, а потом третий – и отчего, если вы бросили курить, но сорвались, вы, скорей всего, сорветесь опять.

Вот поэтому новое вино и не рекомендуют наливать в старые мехи.

«Если упростить окончательно, – пишет раздухарившийся от собственных смайликов Голгофский, – когда девушка дала вам один раз, за этим с высокой вероятностью последует второй, а за вторым – с еще большей вероятностью третий и так далее. Замечали?»

И тут же срывается в рефлексию. Реальность, пишет он, это все же не дом свиданий. Гераклит не зря сказал, что нельзя войти в одну реку дважды – но в нее нельзя войти даже единожды, потому что через полшага это будет уже другая река. То же относится и к девушкам.