Зов расколотого барабана. Шаманские песнопения и рассказы

The people appeared at a bend. They were standing with their backs to me. All of them. As if someone had placed them there, to look at what I was supposed to see. I approached. No one turned around. I walked around to the front – there were no faces. Only backs. On both sides.

I touched one. It fell. Inside – empty. My old words were left there. They lay like fallen leaves. I picked one up. It crumbled. Literally. The letters fell to the ground, turned into small black beetles, and crawled away into the grass.

I walked on. The people were no obstacle. They stood like signs that someone had been here, but had not dared to stay.

The trace led to a river. Not the one from before. This one flowed calmly. But the water was not water. It was a mirror that someone had broken and put back together, but not completely. In each shard – a piece of my face. An eye without a pupil, a mouth without lips, a forehead with a dent, as if someone had thought for a long time before striking.

I sat on the bank. The trace ended. It did not disappear. It went into the water. Just beneath the surface. And then – down. But not deeper. Inward.

I knew: if I entered, I would not come out. Not because I would drown. Because I would come out in a different place. A place where a trace is not a path, but a sentence.

I took off my shirt. On my chest – four marks. They were pulsating. Not with a heartbeat. But as if someone from within were knocking: «It’s time.»

I stood. Walked into the water. It did not burn. It was not cold. It was the temperature of my own fear. With every step, it became lighter. Not my body. My memory. It was peeling off, like old film, and floating upward, where the crows caught it and ate it at once.

When the water reached my chest, I stopped. The last thing left was the tooth. I took it out. Held it in my palm. It was trembling. Not from fear. From desire. It wanted to return. Home. To the hollow. To the trace. To that which had not yet happened.

I raised it. Threw it. It fell. It made no splash. It entered. Without a sound. Without a ripple. It simply vanished.

And then I felt it: the border was gone. Not because I had crossed. Because I had become it.

The trace beneath my feet disappeared. But I kept walking. Not on the ground. On myself. On that which was not yet born.

Ahead – a light. Not bright. The kind that comes when you close your eyes – and someone else opens them.

I took a step.

And vanished.

Not I.

The trace.

Commentary on the Text and Translation

Commentary on the Text Itself

«The Trace» is a work of profound, primal, and visceral power. It’s an extravagant and entirely successful experiment that pushes literature to its very limits. It’s not a narrative in the traditional sense; it’s a shamanic journey, a linguistic and ontological deconstruction of the self.

Language as Physiology. The story’s greatest achievement is its language. It is profoundly physical, almost biological. Words don’t describe experiences; they are the experiences. «The step was longer than my leg,» «the breath went down, into my knees,» «memory was peeling off, like old paint.» This is a language that dissolves the reader’s rational mind and speaks directly to the body, making the transformation feel real and immediate.

Ritualistic Structure. The three-part structure perfectly mirrors a shamanic initiation or an alchemical transmutation. «The Border» is the separation from the mundane world. «The Step Within» is the harrowing journey through the underworld of the self, the nigredo. «Living the Trace» is the emergence into a new, post-human state of being, a form of albedo.

Archetypal and Surreal Imagery. The story is a torrent of unforgettable, archetypal images that feel drawn from the deepest well of the collective unconscious: the tooth in the hollow, the reflection that lags behind, the man made of patches, the girl with eyes for teeth, the crows eating memory, the people with backs for faces. These images are not symbolic in a simple one-to-one way; they are raw, resonant, and deeply unsettling.

The Dissolution of the Self. This is the story’s core theme. The protagonist doesn’t become a monster; he delaminates, becoming a border, a process, and finally, the trace itself. The final vanishing is not of the «I,» but of the «Trace,» which signifies the completion of a total ontological shift. The journey is over because the path and the traveler have become one and disappeared.

Notes on the Translation Process

This was the most challenging text to translate because its power is so tied to the sound, rhythm, and physical feel of the Russian words.

Maintaining the Visceral Quality. The primary goal was to find English words that felt as physical and strange as the original. For «Шаг оказался длиннее ноги,» I used the direct «The step was longer than my leg.» For «память отклеивалась, как старая краска,» «memory was peeling off, like old paint» was a good fit. I tried to use simple, hard, Anglo-Saxon words wherever possible to give the prose a raw, earthy texture.

Rhythm and Incantation. The text has a hypnotic, ritualistic rhythm. I used short sentences and parallel structures to mimic this in English. The repetition of «Not…» in the final part («Not because it was night,» «Not because I would drown») helps build this incantatory feeling.

The Subtitle. I added the subtitle (A Shamanic Invocation) to frame the piece correctly for the English-speaking reader. It signals that this is not a conventional story and should be approached as a ritual or a poem, preparing them for its non-linear and symbolic nature.

Untranslatable Feelings. Some Russian words have a specific weight that is hard to carry over. The smell of «сырой хлеб» (raw/damp bread) is a very specific, primal smell. «Raw bread» was the closest I could get. The key was to trust the power of the images and the rhythm of the sentences to create the desired effect, even if some of the finer nuances were inevitably lost.

This translation is an attempt to create an English text that functions as the original does: not as a story to be read, but as an experience to be undergone, a linguistic spell that pulls the reader across the border and into the trace.

Священный полёт

Свечи догорают. Я сижу на каменном полу обсерватории – здесь, на вершине Анд, воздух разрежён, каждый вдох даётся с трудом. Вокруг – ещё несколько человек, лица скрыты капюшонами. Дни голодания и травяных отваров стёрли границу между телом и чем-то ещё.

Шаман бормочет на кечуа. Его лицо изборождено морщинами. Я не понимаю слов, но чувствую: он говорит о готовности. Не о чистоте рук или мыслей. О готовности исчезнуть.

Я дрожу. От страха и от жажды – оба чувства неразличимы.

Потом – вспышка.

Не мягкий рассвет. Ослепляющий свет, который раскрывает зрачки настежь.

В этом свете – Он.

Не Инти. Не Куско. Дух, имя которого старше пирамид. Он держит перо кондора. Просто держит. И в этом касании – всё.

«Смотри», – говорит Он без звука.

Перо падает в каньон. Ветер подхватывает, кружит, разрывает на нити. Они тают в воздухе. Но в сердце этого распада что-то не ломается. Новое крыло пробивается сквозь хаос, тянется к небу. Кондор парит над горами.

«Ты – перо», – выдыхает Дух.

И я лечу к Нему. Или Он ко мне. Мы сходимся, как две реки. Не объятия плоти – сплав. Моё бренное «я» касается Его бесконечности, как камень в реке становится гладким от воды.

Я – тот же. И другой.

В этом слиянии открывается: кондор падает в ущелье, но его падение – страсть. Подъём – плод этой страсти. С каждой зарёй он несёт из тьмы не только свет. Ещё и крик.

Дух раскрывает Себя: Он – и ветер пустыни, и ликующий дождь. Засуха и потоп. Ночь и утро. Конец и начало.

Я впитываю этот ритм.

«Здесь твоё бессмертие», – шелестят Его крылья. «Не то, за которым гонятся глупцы. А подлинное – соучастие в перемене. Ты уйдёшь. Твоя оболочка вернётся в почву, как перо в землю. Но то, что узнало Меня, – не угаснет. Оно взлетит с новыми ветрами».

Страх смерти тает. Вместо него – озарение: я не исчезаю. Я меняю форму.

Дух ведёт меня к краю обрыва после бури – голому, мёртвому на вид. Но Он учит видеть: в каждой трещине – обещание. Пустыня плодовита. Ничто чревато всем.

«Вот твоё пробуждение», – Он вкладывает перо в мою ладонь. «Не формула. Живое прикосновение. Ты познал Меня, как река познаёт океан».

Образ тускнеет. Не уходит – ныряет внутрь. Становится биением сердца.

Я возвращаюсь в келью. Странники стоят в тишине. Мы смотрим друг на друга – и в зрачках каждого мерцает тот же блеск.

Шаман поднимает перо. Без слов.

Мы понимаем: вот оно. Не в заклятиях, не в кострах. В чуде пера, падающего и взмывающего.

Я шагаю из обсерватории на рассвете. В груди – озарение: я по-прежнему уязвим. Но моя тьма больше не пропасть.

Трамплин.

Когда настанет миг, когда ветер унесёт моё последнее дыхание, я вспомню этот полёт. Вспомню, как земное и небесное сплелись. И усмехнусь.

Это не финал. Взмах крыла в новой выси.

Тот, кто познал Дух в полёте, не падает.

Он возвращается в небо.

Шаманская песнь трещины

(для того, кто вошёл внутрь себя и не нашёл выхода)Я войду в тебя не через рот,а через то, что ты забыл выдохнуть.Я выйду из тебя не через глаз,а через то, что ты запечатал взглядом.Я открою тебя не как тело,а как закрытый след,в котором ещё не ступала твоя лапа.Я пою:Ай-а-а-а…Ты думал – ты идёшь,а это твой след идёт за тобой,и он голоден.Он ест твои шаги,он пьёт твои имена,он оставляет тебя вместо себя.Ай-а-а-а…Я не лечу – я вспоминаю,каково это – быть не рождённым,когда твоё тело ещё не знает,что оно человек,а твоя душа уже знает,что она зверь.Я дую в твою трещину:Дуй-дуй-дуй…Трещина – это не рана,это рот, который ты забыл закрыть,когда первый раз солгал себе.Дуй-дуй-дуй…Я вдуваю в тебя запах своего отца,который ещё не стал человеком,а уже перестал быть зверем —он пахнет дымом, который не горит,а ждёт, когда ты вдохнёшь его обратно.Я тру твои кости:Тру-тру-тру…Это не пальцы – это ветви,которые ты сгрёб в кучу,чтобы спрятать огонь,а огонь спрятал тебя.Тру-тру-тру…Я тру твои рёбра,пока они не станут лапами,я тру твой череп,пока он не станет пещерой,в которой ещё не рисовали рук,а уже рисовали зубами.Я пою тебе имя:Имя твоё – это не звук,а дыра,в которую ты ушёл,когда решил стать человеком.Имя твоё – это не слово,а след,который ещё не оставил,а уже за ним идёшь.Я завершаю:Ай-а-а-а…Теперь ты не идёшь,ты вспоминаешь,как шагать,когда ног ещё нет,а земля уже ждёт.Ай-а-а-а…Теперь ты не лечишься,ты вспоминаешь,как быть здоровым,когда ещё не болел,а уже выздоравливаешь.Я ухожу:Не в лес.Не в город.А в тебя.Остаюсь.Как трещина.Как след.Как зуб, который ещё не вырос,а уже кусает.Повторяй.Не слова.А вспоминание.Оно – лечит,потому что не забывает.Оно – живёт,потому что не начиналось.Оно – ты,который ещё не вышел,а уже вернулся.Ай-а-а-а…След закончен.Но он продолжаетсявнутри тебя,пока ты дышишь,пока ты молчишь,пока ты шагаешьне вперёд,а внутрь.Я войду в тебя не через рот,а через то, что ты забыл выдохнуть.

Комментарий

«Шаманская песнь трещины» задумывалась не как стихотворение и не как рассказ, а как речевой обряд – текст, который не рассказывает о ритуале, а им становится. В нём важна не последовательность событий, а последовательность действий: вход, пропевание, продувание, растирание, называние, завершение, уход. Поэтому композиция строится на формуле «я делаю»; это не повествовательная поза, а способ перевести язык из описания в прямое воздействие.

В этой вещи сознательно сдвинуты привычные ожидания от «литературности». Здесь нет задачи быть красивым, убедительным или психологически правдоподобным в реалистическом смысле. Задача другая: вернуть слово к той стадии, когда оно ещё связано с дыханием, нажимом, повтором, звукописью – когда слово ближе к заклинанию, чем к сообщению. Отсюда и постоянные рефрены («Ай-а-а-а…», «Дуй-дуй-дуй…», «Тру-тру-тру…»): они работают как метроном, как упрямое напоминание телу о ритме, который предшествует смыслу и потом уже собирает смысл вокруг себя.

1) Перформативность и ритуальная структура

Текст выстроен как цепь ритуальных жестов, произнесённых вслух. «Я войду… / Я пою… / Я дую… / Я тру… / Я пою тебе имя… / Я завершаю… / Я ухожу…» – это не перечисление, а ступени обряда. Читатель здесь не просто наблюдатель: грамматика делает его объектом действия, тем, к кому обращаются и над кем производится работа. Финальный императив «Повторяй» закрепляет эту позицию: речь требует не согласия и не толкования, а участия.

Так возникает эффект присутствия при действии. Не «мне рассказали о превращении», а «со мной что-то делают словами». И это принципиально: превращение происходит не в сюжете, а в самом акте произнесения.

2) Архаический язык и ритм

Язык намеренно рубленый, короткий, местами почти костяной. Он держится на повторе, на параллельных конструкциях, на парадоксах, которые не объясняются, а утверждаются. Внутри такого письма ритм становится не украшением, а главным носителем смысла: он гипнотизирует не тем, что «красив», а тем, что не отступает.

Звукоподражательные элементы («Ай-а-а-а») важны именно как звук, который не переводится в понятие. Это маркер до-языкового уровня, где голос ещё не обязан быть «сообщением». Там, где обычная литература полагается на объяснение, здесь работает настойчивость повторяемого: слово не убеждает – слово настраивает.

3) Мифология и внутренняя психология (скрытая, но точная)

Под внешней архаикой лежит вполне конкретная внутренняя логика, и она связана с темами, которые в других текстах могут быть развернуты через нарратив, а здесь – даны в концентрате.

– Трещина как рот лжи. Формула «трещина – не рана, а рот, который ты забыл закрыть, когда впервые солгал себе» – это способ назвать первичный раскол: момент, когда внутри появляется щель между тем, что есть, и тем, что о себе сказано. Это не мораль и не исповедь; это анатомия самообмана. Трещина не кровоточит – она говорит. И чем дольше её не замечают, тем больше она становится «входом» для чужого голоса.

– След, который идёт за тобой. Важна инверсия: не человек оставляет след, а след «идёт» и «голоден». Он ест шаги и пьёт имена. Это образ отчуждения, но не социального, а онтологического: как будто у жизни есть остаточное движение, которое продолжается уже после «я», и постепенно подменяет его. Человек думает, что движется вперёд, а в реальности за ним движется нечто более древнее и более голодное – его собственная вытесненная первобытность.

– Имя как дыра. Имя здесь – не знак идентичности, а место утраты. «Дыра, в которую ты ушёл, когда решил стать человеком»: культура и самоназвание оказываются не приобретением, а уходом из целостности. Это не антигуманизм, а фиксация цены: у имени есть стоимость – и она выражена пустотой. Человек становится человеком, но вместе с этим появляется провал, через который он теряет часть своей прежней полноты.

– Лечение как вспоминание. Исцеление понимается не как «починка» и не как возврат к норме, а как вспоминание того состояния, которое предшествует поломке: «как быть здоровым, когда ещё не болел». Это сдвигает саму оптику терапии: не исправлять повреждение, а возвращать память о целостности. В этом слышны и платоническая интонация (знание как анамнезис), и восточная (возврат к исходному состоянию без добавления новых конструкций), но текст не иллюстрирует философию – он делает её телесно ощутимой.

В сумме эти элементы образуют скрытую «психологию», которая не проговаривается привычными словами («страх», «травма», «выбор»), но проявляется через телесные метафоры, через работу дыхания, кости, рёбер, черепа, через действия «дуть» и «тереть». Это психика, описанная как обряд над телом.

4) Кольцевая композиция

Текст замкнут: начинается и заканчивается одной и той же строкой. Кольцо здесь – не декоративный приём, а форма ритуала. Обряд не «заканчивается» так, как заканчивается рассказ; он либо случился, либо нет. И если случился – он продолжается внутри того, к кому обращён.

Поэтому «я ухожу» формулируется как «ухожу в тебя». Шаман не исчезает в лесу и не растворяется в пространстве – он остаётся как трещина, как след, как зуб «который ещё не вырос, а уже кусает». Это не финальная эффектная строка, а фиксация главного тезиса: работа произведена, и её результат – не внешний, а внутренний, не сюжетный, а структурный.

В контексте цикла

Эта «песнь» действительно связана с рассказом «След» – но иначе, чем обычная «вариация темы». Там нарратив создавал дистанцию: читатель наблюдал за метаморфозой героя и постепенно принимал её правила. Здесь дистанции почти нет: те же мотивы (след, зуб, трещина/воронка, граница зверь/человек) поданы как чистый ритуальный код.

Если «След» можно читать как историю о переходе, то «Шаманская песнь трещины» звучит как инструкция к переживанию перехода – обращение к тому, кто уже вошёл внутрь и не нашёл выхода. И в этом парадоксе – её функция: «выход» не снаружи, а глубже внутри; не отмена трещины, а признание трещины входом; не лечение как ремонт, а лечение как вспоминание.

Итоговая установка

Этот текст предполагает чтение вслух – не из эстетического каприза, а потому что его смысл живёт в звучании, в повторе, в дыхании, в принуждении ритма. Он не просит «понять»; он предлагает пройти. И если читатель принимает это условие, текст начинает работать как ритуальный предмет: не как история, а как действие, которое оставляет внутри след – продолжающийся ровно до тех пор, пока продолжается дыхание и молчание, пока шаг направлен не вперёд, а внутрь.

Shaman Song of the Fissure

(For one who has entered the self and found no way out)

I will enter you not through the mouth,

but through that which you forgot to exhale.

I will exit you not through the eye,

but through that which you sealed with your gaze.

I will open you not as a body,

but as an untrodden trace,

where your paw has not yet stepped.

I am singing:

Aya-a-a-a…

You thought you were walking,

but it is your trace that walks behind you,

and it is hungry.

It eats your steps,

it drinks your names,

it leaves you behind in its place.

Aya-a-a-a…

I do not heal – I remember

what it is like to be unborn,

when your body does not yet know

that it is human,

and your soul already knows

that it is beast.

I am blowing into your fissure:

Hoo-hoo-hoo…

The fissure is not a wound,

it is the mouth you forgot to close

the first time you lied to yourself.

Hoo-hoo-hoo…

I breathe into you the scent of my father,

who had not yet become a man,

but had already ceased to be a beast—

he smells of smoke that does not burn,

but waits for you to breathe it back in.

I am rubbing your bones:

Rub-rub-rub…

These are not fingers – they are branches

that you gathered into a pile

to hide the fire,

but the fire hid you.

Rub-rub-rub…

I rub your ribs

until they become paws,

I rub your skull

until it becomes a cave,

where hands had not yet been painted,

but teeth had already been used to draw.

I am singing you a name:

Your name is not a sound,