Предел познания

— Тебе нужно практиковаться, — говорил Айзек.

— Практиковаться? — само это слово казалось мне странным. В системе не существовало такого понятия — ты либо умеешь что-то, либо просто загружаешь этот навык. Ещё проходишь сюжет и получаешь награду. Сама идея постепенного, монотонного, медленного улучшения навыка была для меня новой и непонятной.

Каждый раз, когда я не мог что-то сделать сразу, внутри поднималась злость — на себя, на мир без НЭИ, на саму необходимость тратить время на обучение.

Айзек говорил, что нужно два-три месяца на то, чтобы научиться читать простейшие слова. Сколько же лет уйдёт, чтобы понять то, что не смогла понять система? Как я вообще собираюсь понять работу мозга?

Таблетки успокаивали тревогу и желание бежать в город. Айзек словно чувствовал моменты, когда я был готов сорваться — приходил с новой порцией, садился рядом, рассказывал что-нибудь своим спокойным голосом.

Но что-то всё равно удерживало меня здесь, не только таблетки. Страх? В том ужасном состоянии внутри я отчетливо понимал только его. Я не мог найти ответ в чувствах, а мысли приносили лишь новые вопросы — может, это симуляция? Или НЭИ отключился не до конца? И теперь играет со мной, не давая вернуться?

***

Спустя два месяца лучи закатного солнца освещали мою комнату — я увидел в этом... красоту? Тогда я впервые понял, что мне становится лучше.

Вспоминая первые дни после отключения, я не могу не улыбнуться над тем, как я был наивен. На второй день, после случая с веником, Айзек притащил обычную вешалку и с серьёзным видом начал объяснять:

— Это многофункциональный прибор для приёма радиосигналов. Видишь, она раздвигается? Каждый изгиб настроен на определённую частоту. Нужно подносить к уху и зажимать один глаз и пальцем затыкать ухо — вот так, — он поднёс вешалку к уху, якобы ловя сигнал.

— Попробуй, — протянул он мне вешалку.

Я послушно поднёс её к уху и зажал крючок. За окном послышались смешки — его друзья явно наслаждались представлением.

— Ничего не слышу, — признался я.

— А! — сделал вид Айзек, как будто понял почему. — Это потому, что ты только отключился. Нужно каждый день сидеть минимум пять минут, и ты начнёшь улавливать сигналы.

Я с интересом разглядывал «прибор», пытаясь понять принцип его работы.

— Ты плохо спишь — это синхронизатор биоритмов, — он размахивал маятником настенных часов. — Нужно смотреть на него, не моргая, ровно семь минут, иначе можешь случайно настроиться на ритм кошки и захотеть спать 20 часов в сутки.

Я даже не думал, что что-то не так, ведь всё время я проводил в симуляциях. В жизни без НЭИ возможны разные технологии, которые мне были не нужны с НЭИ.

— А вот это — самое важное! Нейронный перезагрузчик, — он с улыбкой протягивал обычную толкушку для картофеля. — Когда система глючит, нужно постучать ей по лбу три раза, и всё перезагрузится.

Тут дети уже не сдерживали смех. Я стал понимать, что что-то не так, но меня спас какой-то мужчина.

— Айзек! — раздался строгий голос мужчины с улицы.

Айзек мгновенно покраснел до кончиков ушей. Его друзья за окном исчезли.

— Простите, дядюшка Эл, — пробормотал Айзек.

— Не передо мной ты должен извиняться.

— Извини, — буркнул он, глядя в мою сторону, но не поднимая глаз от пола.

— Я просто хотел пошутить...

— В наказание ты теперь действительно будешь учить его пользоваться всеми бытовыми предметами. Начни с тех, что принёс.

В тот момент я даже не понимал, насколько эта простая шутка с вешалкой и толкушкой показывала пропасть между нами. Я искал в каждом предмете сложную технологию, потому что не мог представить жизнь без неё. Наверное, со стороны я выглядел как ребёнок, впервые увидевший мир. Хотя нет, даже дети знали больше меня о том, как пользоваться обычными предметами.

Это наказание, как ни странно, положило начало нашей настоящей дружбе. Хотя иногда показывая мне очередной предмет, Айзек не мог удержаться от улыбки, вспоминая свой «радиоприёмник».

***

Невозможность заснуть выводила меня из себя, когда дозы медикаментов стали снижать. Мысли о будущем, завтрашнем дне, о прошлом — как люди прошлого засыпали? Не замечать, как ты заснул и проснулся, — вот зачем мне прямо сейчас нужно вернуть НЭИ.

Часто возникали фантомные обращения к себе: сделать тише лай собак, включить симуляцию, отдать тело на управление системе, снизить яркость.

Дома я, в каком-то смысле, был частично подключенным, но без функций наблюдателя. Отец просил, чтобы я не подключался полностью, чтобы была возможность выйти. Мне же было всё равно. Моим телом управляла система — занималась спортом, ела невкусную реальную еду, мылась, справляла нужду. Моё сознание в это время наслаждалось симуляциями.

Потребовалось три долгих месяца, чтобы я начал более-менее связно выражать свои мысли. Как мне сказали, это только начало — речь восстановится, физически станет легче, но полное восстановление займет гораздо больше времени.

Только после этого, пройдя несложный тест, я получил доступ в это сообщество людей с психическими расстройствами. За это время я полностью осознал, почему происходили войны, убийства и другие всевозможные преступления — все больны человеческим мозгом.

***

Я медленно брёл по поселению, пытаясь освоиться. После трёх месяцев, большую часть которых я провёл в постели, мышцы ослабли, и каждый шаг напоминал об этом. Я заметил Айзека — он возился с какими-то инструментами во дворе.

Я привожу этот и следующие разговоры так, как запомнил их суть. На самом деле каждая моя фраза давалась с трудом, через паузы и множество попыток. Эмоции людей, да и свои я понимал с трудом, пока через много месяцев мне не стало лучше.

— Нью! Поможешь? Нужно перенести эти ящики в сарай.

— Дроны доставят ящики куда нужно, — машинально ответил я, убегая от работы.

— Сейчас здесь нет дронов, — в его голосе послышалась усмешка. — Здесь только ты, я и эти ящики. Поможешь?

— Зачем мне это? — я не понимал, зачем мне тратить энергию на это.

— Ну, я же тебе помогал.

— И что? Ты делал это, потому что хотел.

Я не понимал, почему, но эти слова разозлили Айзека.

— Нет! Папа велел мне следить за тобой! Думаешь, я сам этого хотел?!

— Разве нет? Все делают то, что им нравится. Я не хочу нести твои ящики, ты хочешь — ты неси.

Он помедлил с ответом, как будто думал, что мне сказать.

— Помнишь, когда тебе было плохо и ты звал на помощь посреди ночи? Мне тоже не нравилось вставать, знаешь ли.

— Это другое, — попытался возразить я, чувствуя, что я сам начинаю сомневаться в своих словах.

— Почему другое? — Айзек присел на ящик. — Ты правда думаешь, что я хотел каждый день носить тебе еду? Или учить тебя говорить? Или... — он запнулся, явно вспомнив что-то неприятное, — или убирать за тобой, когда ты сам не мог?

Я молчал. В его словах была какая-то неудобная правда, которую я раньше не замечал.

— Знаешь, — продолжил он уже спокойнее, — я не хотел идти тебе помогать с самого начала. Но папа говорил мне: «Мы помогаем другим не потому, что нам это нравится, а потому, что иначе нельзя. Вот представь: если все будут делать только то, что им нравится, что тогда будет?»

Это заставило меня задуматься. В системе я был волен делать всё, что захочу: дроны, симуляции, НЭИ — всё работало как единый механизм, чтобы я ни в ком и ни в чём не нуждался. И я был один в своём идеальном мире. А теперь передо мной стоял обычный мальчик, который помогал мне не потому, что хотел, а потому, что без этой помощи я бы просто не выжил. Не симуляция, не программа, настроенная на мои желания. Здесь нет дронов, нет НЭИ — желания исполняем мы сами.

— Ладно, — сказал я, берясь за ящик. — Куда нести?

Зачем я это делаю? Мне не хотелось этого делать. Но, может быть, именно поэтому это было важно.

***

Взрослые избегали общения со мной. Зато дети охотно шли на контакт, с интересом расспрашивали о другом мире. Общаться с ними было приятно: их завораживали мои ответы, хоть я и подбирал слова с трудом.

Первым я рассказал им историю о том, как стал капитаном космического корабля в войне с пришельцами. Говорил им, что система во время игры частично подменяла память и воспоминания — мне казалось, что на кону стоит судьба человечества.

— И ты правда всё помнил? Все-все команды корабля? — София возбуждённо ёрзала на траве, её глаза сияли.

— И как стрелять из плазменных пушек? — подхватила Лиза.

Я улыбнулся их интересу:

— НЭИ подключал мозг к огромной базе данных. Это как... вы знаете, как вас зовут? Не вспоминаете, а просто знаете? Вот так же я знал всё: языки инопланетян, устройство двигателей, даже как починить любую деталь на корабле.

— Ты никогда ничему не учился? — Айзек наморщил лоб, пытаясь понять.

— В некоторых симуляциях учился. Например, когда я был магом, мой учитель тренировал меня останавливать время.

— Вау! — дети сказали хором, широко раскрыв глаза.

— Но я не то чтобы учился, скорее это было частью увлекательной истории, где по итогу система просто загрузила в меня «навык управления временем» или космическим кораблём.

Дети тут же начали баловаться, «замораживая во времени» друг друга.

Успокоившись, Лиза спросила:

— А ты и сейчас всё помнишь?

— Все умения и навыки, например знание языка пришельцев, мне давал НЭИ, и как симуляция заканчивалась, он всё забирал.

— Совсем всё? — с сочувствием спросила София.

Я задумался:

— Знаете, что странно? Я забыл, как управлять космическим кораблём или разговаривать с пришельцами. Но я помню, как выглядела Земля из космоса — маленькая голубая точка среди звёзд. Помню, как захватывало дух, когда мы пролетали мимо колец Сатурна...

— Расскажи про это! — загорелась София. — Про настоящий космос!

Дети придвинулись ближе, готовые слушать.

И я рассказывал, наблюдая их восторг от историй, как их воображение превращает мои неуклюжие слова в яркие картины далёких миров.

Мне всегда становилось плохо от таких рассказов, руки начинали дрожать, и я очень хотел вернуться назад, в свой идеальный мир.

Я отошел в сторону, пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями. Айзек заметил это и тихо подошел.

— Что-то внутри... давит? — начал я, не дожидаясь вопроса.

— Может быть, ты расстроен?

— Расстроен... — я повторил слово, пытаясь соединить его с ощущениями. — Пройдусь немного, — сказал я, избегая его взгляда. — Прогулка обычно помогает.

***

Я услышал позади быстрые шаги.

— Остановитесь!

Я обернулся. Женщина шла прямо на меня. Мне стало страшно, хотелось убежать, но я почему-то замер.

— Прекратите рассказывать эти истории! — её голос был громким, слишком громким. — Дети теперь только о симуляциях и говорят. Моя дочь... — она замолчала и сжала руки. — Она вчера весь вечер спрашивала про НЭИ. Про подключение.

Я не знал, что ответить. В горле пересохло.

— Они сами просят рассказать...

— Мне всё равно! — теперь она кричала. Дети на площадке перестали играть. — Пусть другие делают что хотят, но не моя дочь. Не позволю!

— Аня, — раздался спокойный голос. Пожилой мужчина медленно подошёл к нам. — Я понимаю твоё беспокойство. Мы все понимаем. Поэтому и собирали совет. Доктор знает, о чём говорит — запреты никогда не помогали...

— К чёрту совет! — она развернулась к нему. — Эл, после того что случилось с мальчиком доктора, ты всё ещё веришь в то что он знает о чём говорит?!

Старик посмотрел на неё с какой-то непонятной мне мягкостью:

— Чем сильнее мы что-то прячем от детей, тем больше они хотят это найти. И находят, только уже без нас. Без нашей помощи, без нашего понимания.

— Значит, и ты против меня, — она повернулась ко мне. — Не приближайтесь к моей дочери. И не смейте рассказывать ей свои истории.

Она ушла. Я стоял, шокированный ситуацией.

— А кто её дочь? — спросил я.

Эл показал на площадку. София. Та самая девочка, которая вчера спрашивала про звёзды и космические корабли. Я почувствовал что-то странное внутри, но не мог понять, что это.

— Пойдёмте, — сказал Эл. — Выпьете чаю. Заодно и поговорим.

Я с облегчением кивнул, радуясь возможности уйти от разгневанной женщины. Он жестом пригласил меня следовать за ним.

***

Эл молча вёл меня по узкой тропинке между домами. Я всё ещё чувствовал напряжение после встречи с той женщиной, но его спокойная походка странно успокаивала.

В доме пахло… деревом. Эл указал на стул у окна:

— Присаживайтесь.

— Присесть? — переспросил я, чувствуя, как напрягаются мышцы. В системе я сам решал, когда и что делать. Даже простая просьба присесть вызывала иррациональное желание остаться стоять.

— Да, присаживайтесь, — сказал он, указывая жестом на стул.

Я решил сесть, но потому, что сам этого хотел.

— Скоро обед, хотите есть? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Айзек рассказывал о вас, но мы так и не познакомились. Как вас зовут? Как назвали родители?

— Родители звали меня Нью.

— Хорошо, Нью. Меня зовут Эл. Не многие решаются отключиться — зачем это сделали вы?

Что-то внутри удерживало от слов, не хотел говорить о... личном? Но это первый взрослый, даже старик, который заговорил со мной и спас меня от той женщины. Мне было приятно, и я решил рассказать.

— Вы, наверное, знаете, что наука в тупике, — начал я с вызовом, готовый защищать свой выбор. — Я изучал историю. В том числе научный рассвет и закат. Как оказалось, мощи всех компьютеров мира недостаточно, чтобы создать что-то новое в науке. Простого перебора и экспериментов недостаточно. Перед отключением НЭИ сообщил мне, что не знает, как работает мышление человека — я был поражён тем, что никто этого не исследовал.

Старик просто смотрел на меня, позволяя мне говорить.

— И дело не только в любопытстве. НЭИ предупредил меня, что вероятность вымирания человечества растёт с каждым столетием застоя. Мы обречены, если не преодолеем технологический потолок. Я должен понять, что особенного в человеческом мышлении, что позволит нам прорваться через эту стену. Это... своего рода миссия.

— Ого! Так вы мечтатель? — И, опять не дожидаясь ответа, он продолжал говорить: — Я вижу вашу трудность и неловкость, поэтому должен вам сразу сказать, зачем пригласил — прямо и без увиливания. На моей памяти только пять человек отказывались от НЭИ в нашем поселении.

Эл сделал паузу, поёрзал на стуле и продолжил:

— Была одна молодая девушка вашего возраста, которая искала смысл, как и вы... Она была социальным психологом. Её волновало, как люди отдали свою свободу в обмен на счастливое безвольное рабство. Она решила уйти… насовсем… — голос старика стал медленным и тихим, говоря это. — По собственной воле… как протест, который услышали только мы. Она жила рядом, играла с моими детьми, делила с нами ужин — скажу прямо, я вас позвал, потому что не хочу, чтобы с вами произошло то же самое, я хочу вам помочь.

— Вы знаете, почему тепло от солнца? — внезапно спросил я.

Тогда я совсем не понимал контекста разговора, и даже не понял, что он сказал об уходе девушки. Куда она ушла, что за протест? Это было не важно тогда для меня.

Старик немного рассмеялся от моего вопроса.

— Я тебе не НЭИ, дружок. Сильно его не хватает?

— Сильно, — признался я, опустив глаза. — Но дело не в этом. Понимаете, я хочу научиться сам понимать, как работают вещи вокруг нас. Для этого мне самому нужно пройти путь научного познания. Может быть, так получится найти выход для науки, так я пойму, как работает научное, человеческое мышление.

Он задумчиво сказал:

— Свет от солнца и греет нас.

— Да, но почему? — я подался вперёд. — Почему от лампочки не тепло, хотя это тоже свет?

— Я понял тебя, Нью, — задумчиво произнёс он. — У меня нет ответов на все твои вопросы, но знаю, у кого они есть. У нас есть врач, его зовут Дмитрий. Вам стоит с ним поговорить, он довольно сложный человек, но думаю, он сможет вам помочь. Его сын Айзек помогал вам в переходное время. Я поговорю с ним, чтобы он вас принял.

— Сложный человек, — повторил я, вдруг осознав что-то новое. В НЭИ любой вопрос решался за долю секунды. А здесь... здесь нужно найти человека, который знает ответ. А если он не захочет отвечать? Или не знает? Тогда искать другого?

Сколько времени уходит на поиск одного ответа? Дни? Месяцы? А мне нужно найти ответы на тысячи. Я почувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на панику.

Эл говорил о докторе как о том, кто может дать ответы. Но почему именно он? Что он знает такого, чего не знают другие? И главное — согласится ли он отвечать?

***

Прогуливаясь, я часто разговаривал вслух, так как спустя столько времени так и не смог привыкнуть к тишине, которая ничем не заполнялась.

Дом доктора Дмитрия располагался в центре поселения — удобно для тех, кто нуждался в его помощи. Я нервничал перед встречей — ведь этот человек, по словам Эла, мог дать ответы на мои вопросы. Или разрушить мои надежды окончательно.

— Старик Эл рассказал мне, зачем вы здесь, — его голос звучал холодно, он смотрел в какие-то бумаги, не поднимая глаз. — И я совсем не хочу вам помогать. Вы сами видите, до чего довели технологии.

— И до чего же? — возразил я. — Я не вижу ничего плохого. Как историк я знаю, что сейчас лучшее время человечества. Люди счастливы, ни в чём не нуждаются. Нет войн, болезней. Повсюду равенство и справедливость.

Доктор наконец поднял взгляд. Мне почему-то захотелось уйти.

— Вы наслаждаетесь равенством и справедливостью, находясь в тюрьме, — он медленно откинулся на спинку кресла. — Раз вы изучали историю, наверняка слышали о тюрьмах, психбольницах? Вы точно такие же — в клетке, без права выбора и собственных желаний.

— Мы не в клетке! — повысив голос, ответил я. — И то, что я сейчас разговариваю с вами — прямое доказательство. Я сам выбрал этот путь.

Доктор глубоко вздохнул, и тогда я еще не понимал, что это значит.

— А старик Эл говорил вам, сколько людей за его жизнь отключилось от НЭИ? — он покачал головой. — Пять! И это в уже ближайшем к мегаполису поселении. Вы просто погрешность, сбой, дефектный продукт небытия.

— Потому что там рай! — не сдавался я. — Вы вольны быть кем угодно, хоть врачом в таком же поселении без НЭИ.

— И вы будете чувствовать там боль, страх, грусть? — он подался вперед.

— Дозированно, конечно. Это важная часть организации психики, эти эмоции необходимы для полноты эмоционального спектра, — каким-то заученным фрагментом памяти ответил я. Страх и тревога захватили меня от того, что я без понятия, откуда это знаю.

Он непонятно для меня усмехнулся:

— Да, но сколько длится эта боль? В прошлом, при экономической системе, люди были нужны государству как рабочая сила. Существовали целые теории заговоров о том, как людям «продают» развлечения, как людей специально заманивали в них. Тем более что человек сам хочет убежать от реальности, сам жаждет постоянного веселья — таково его устройство. Но вы пока не способны понять простую истину: быть человеком — значит преодолеть зов природы.

— А разве вы не хотите? — тихо спросил я. — Не хотите быть счастливым?

— Что значит быть счастливым? — голос изменился, словно каждое слово давалось с трудом. — Моя жена умерла два года назад. Знаете, что я чувствовал? Боль. Отчаяние. Гнев. А потом... благодарность. За каждый прожитый с ней день. За каждую улыбку. За каждую слезу. Это и есть жизнь — настоящая, неотфильтрованная.

Я молчал. Что-то в его словах задело меня глубже, чем я ожидал.

— В вашем раю нет места настоящей любви, — продолжил он еще тише и медленнее. — Потому что любовь — это готовность страдать за другого. Принимать его целиком, а не только приятные черты характера. В вашем мире всё — декорация. Вам это знакомо? Конечно же нет — вы даже не понимаете, о чем я говорю. Вы просто неспособны меня понять, вы глупы как интеллектуально, так и эмоционально.

На мгновение повисла тишина, которую не хотелось нарушать — не потому, что она была приятной, а потому, что не хотелось продолжать этот разговор. Затем доктор заговорил снова, но уже иначе, голос был другой.

— Эл сказал мне, что вы отключились, чтобы понять как работает научное мышление. Знаете, что случилось с наукой, когда появился НЭИ? — доктор неожиданно сменил тон, но он не дал мне ответить. — Сначала все ринулись подключаться. Ещё бы — мгновенный доступ к данным, идеальные модели... Мои коллеги, лучшие умы, они верили, что это революция в науке.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня. Я пытался сосредоточиться на его словах, но мысли путались, ломка накатывала волнами.

— Представьте, — продолжил он тише, — Вы годами работаете с людьми. Вместе ищете ответы, спорите до хрипоты на семинарах. Знаете, как у Джона загораются глаза, когда он нащупал новую идею. Как Мария всегда находит ошибки в ваших выкладках... А потом, один за другим, они уходят в систему.

— Но ведь... связь... — я с трудом подбирал слова.

— Поначалу мы пытались сохранить диалог. Отправляли работы, получали отзывы. НЭИ анализировал их за доли секунды — миллиарды симуляций, безупречный анализ. Всегда находил, почему идея не сработает. А мы продолжали писать, надеясь, что за этими идеальными ответами всё еще наши друзья...

У меня болела голова, я начинал злиться. Какое ему дело до других ученых? Почему он так о них рассказывает? Я совсем не понимал, о чем он и к чему ведет. Я мысленно запросил НЭИ пропустить диалог.

— Но тех кого я знал, больше не было. Научный диалог пропал. Остались лишь ответы от НЭИ. — он горько усмехнулся. — Многие из оставшихся тоже сдались. Не потому что разуверились в науке. Просто... наука — это диалог. Живой, настоящий разговор умов. А когда твои собеседники один за другим растворяются в системе... — он не закончил фразу.

«Растворяются в системе...» — я машинально повторил эти слова, и что-то изменилось. Злость ушла, стоило только вспомнить о системе и той безмятежности, что она дарила. Но внутри всё равно росло какое-то новое, странное чувство, которое я никогда не испытывал.

— Но разве счастье — это плохо? — спросил я, чувствуя, как привычная уверенность начинает таять.

— Вы ещё ребёнок, — устало произнёс он. — Я не хочу с вами больше говорить. Мы из разных миров.

— Вы явно не счастливы! — вырвалось у меня. — Я вам ничего не сделал. За что вы так со мной? Я хочу помочь людям!

— До свидания, — только и сказал он, отворачиваясь.

Я ушёл, чувствуя странную пустоту внутри. В его мотивах не было злости — что-то другое, более глубокое и сложное, чего я пока не мог понять. Его слова о жене, о настоящей любви и боли остались во мне эмоцией, я долго потом вспоминал этот разговор и думал о том, что он мне сказал.

***

— Нью, ты обидел Марту, — сказал Эл, качая головой.

— Я просто сказал, что ее пирог не вкусный, — безразлично ответил я, но лицо Эла все еще было недовольным, и я продолжил. — В системе еда появлялась такой, какой я хотел её видеть. Почему здесь нужно есть то, что приготовили другие? И все вокруг делают вид, будто это что-то особенное, а я почему-то еще должен быть за это благодарен.

— Ты же знаешь, что в системе ты не ешь еду, а ИИ просто симулирует вкусы? А в реальной жизни, мы едим вот это. — Эл смотрел пристально на меня.

Я знал это. Так же как и неприятную правду, что когда моё физическое тело нуждалось в еде, НЭИ пил какую-то жижу. Да и мне было неинтересно, я никогда не управлял своим телом, чтобы ощутить вкус этой жижи.

— Ты сравниваешь идеальный мир и реальный — забудь о нем... — резко сказал Эл, после чего замолчал, собираясь с мыслями. — И как она отреагировала? — в голосе Эла звучало неодобрение. Он явно знал ответ, но хотел, чтобы я сам осознал последствия своих слов.

— Ушла. Не понимаю, почему — это же объективная оценка.

Эл вздохнул:

— Вот ты учился писать, старался, трудился. А кто-то подходит и говорит — это ужасно, зачем ты вообще это делаешь?