Незваный гость. Поединок

– Эй, Самит, ты что там импровизируешь?

Самит умолкает и растерянно смотрит на Лугового, Как это он оказался рядом? Или нарочно подкрался, чтобы подслушать. Неужели стал хорошо понимать по-казахски? Ой, Самит, не забывайся!

– О чем пел, спрашиваю?

– А-а! Солнце за барханы заходит, в совхозе кобылиц доят.

– Я причем?

– А-а! Разве не хочешь кумыса?

– Хочу.

– Вот об этом пел.

– А Любаш-кыз?

– Тоже хочет…

– Ты что мне морочишь голову?

– Зачем так говоришь, товарищ? – Самит обижен.

Луговой сердито взглянул на него, но уже было темно, и он не увидел той плутоватой улыбки, которая бродила на его лице.

– Раз про кумыс заговорил, завтра хоть из-под земли достань. Это тебе в наказание.

– За песню?

– За то, что много выдумываешь.

– Ой-бай, сколько лет учился, а не знаешь, что каждая песня – выдумка!..

Луговой протянул Карего плетью и поскакал вперед.

– Мал-мал потише, товарищ!.. – донеслось вслед.

Будто красная птица выпорхнула из-за бархана, взмахнув дымчатыми крыльями. Костер! Вот и палатки, вот и Люба Малинина бежит впереди всех.

– Борис Викторович, как успехи? – кричит она.

– Самит, пирамида бар?[1] – спрашивает Кумар.

– Жаксы бик?[2] – еще кто-то кричит.

Молчит Луговой, Самит щелкает языком.

– Джок, курдюм джок… Бик джаман[3].

Малинина опускает плечи, рабочие отходят к костру.

Кумар, принимая от Лугового лошадь, заглядывает ему в лицо и, увидев веселый блеск его глаз, кричит:

– Есть пирамида, есть! Самит ничего не знает!..

Люба захлопала в ладоши.

– Завтра выезжаем. С утра!..

Это команда строителям.

Луговой прошел в свою палатку, снял с себя пропахшую лошадиным потом одежду и стал умываться.

– Люба, полей мне, – попросил он, протягивая ей чайник. – А то мне не хватит не только чайника, но и целой бочки.

– В качестве поощрения можем выделить вам второй чайник воды.

– Хорошее место? – спросила Малинина, нерешительно подходя к Луговому. – Пирамида нужна высокая?

Он стоял перед ней в плавках, будто отлитый из бронзы. Сверкали только глаза и губы. И она смотрела на него снизу вверх, хотя и была достаточно высока.

– Все отлично… Я даже не ждал. Треугольник… Да ты сама посмотришь. Вот только умоюсь. И впереди на нужном азимуте бархан какой! Словом, нам пока везет, Люба…

Тоненькой струйкой она лила ему воду в глубокий ковш ладоней, видела, как с малейшим движением у него на плечах бугрятся мышцы. Люба вдруг почувствовала желание прикоснуться к ним, это желание смутило ее и сделало сумасшедшей.

– Нагнитесь, я смою вам со спины, – проговорила она, протягивая руку.

И, не ожидая его согласия, Люба начала лить на спину и тереть ее горячей, шершавой ладонью.

– Возьми мыло! – сказал он, прогибаясь от боли: под ладонью Любы катался песок.

Люба не уложилась в норму, ей дважды пришлось набирать воду из бочонка.

– Придется объясняться Самиту. Он не простит такой расточительности, – сказал Луговой, растирая себя полотенцем. – Ну, будем пить чай!

Словно очнувшись, Люба бросилась к костру.

– Любаш-кыз, смотри, у нас гость! – услышала она вдруг голос Самита.

Навстречу ей шел человек, высоко взмахивая камчой. Она не сразу узнала в нем Виднова. И только когда его лицо осветилось пламенем костра, Люба протянула руку. Поздоровавшись с ним, она тут же вспомнила базу, палатки на берегу озера, Валентину Шелк, с которой он уходил в степь. И этот человек стал ей неприятен.

Приезд Виднова не обрадовал и Лугового. Прошедший день вымотал его здорово, он надеялся выпить наскоро чашку чая и завалиться спать.

– Я к вам по пути, собственно говоря, – произнес Виднов. – Еду из совхоза. Увидел огонь – и вот я у вас!

– Из совхоза?! – воскликнул Луговой, преображаясь. – Пожалуйте, как раз к чаю…

Люба была удивлена мгновенной переменой, происшедшей в Луговом на ее глазах. Куда девалась усталость, как быстро растаял холодный тон, с которым он поздоровался с Видновым. И все решили два слова: «Из совхоза»! Что стояло за ними, – Люба знала.

Луговой и Виднов уселись на кошме перед костром, Малинина взяла на себя обязанности хозяйки.

– Как ваша поездка в совхоз, успешна? – спросил Луговой.

– Пожалуй, да. Правда, я не захватил директора совхоза, он укатил на пленум. Но мне помогли договориться с заместителем. А то было – ни в какую. Короче говоря, рабочих мне выделят.

– Кто же вам помог? – удивился Луговой.

– Меденцева! Я не предполагал, что ее вмешательство окажется столь эффективным. Налицо авторитет, ничего не скажешь…

– Как она устроилась? – спросил Луговой, отворачиваясь от Любы.

– О! Нам с вами так не удастся. Я видел верблюдов, которых ей выделили: локомотивы! А сама ездит на молодой кобылице. Картинка!

Люба молча поставила чашки, чайник, положила лепешку, консервы.

– Может быть, перед чаем пропустим по маленькой? – предложил Виднов, подтягивая к себе большую сумку, отвязанную с седла. Он вытащил из нее бутылку водки и поставил среди чашек.

– В совхозе взял…

Люба запротестовала:

– Это лишнее. Мы приняли обязательство не пить на работе.

Виднов расхохотался.

– Какое там обязательство, Любочка! Бумага все стерпит… Мы в честь нашей встречи…

– Борис Викторович! – Люба с мольбой и надеждой посмотрела на Лугового.

Виднов продолжал уговаривать:

– Есть случаи, когда без рюмки, как без языка…

– Мы не предусматривали никаких случаев, – отрезала Малинина.

– Тем более. Нет правил без исключения. Как вы думаете, Борис Викторович?

Луговой опять промолчал. Любе стало обидно уже не оттого, что Виднов не послушал ее и ловкими ударами ладони в дно бутылки вышибал пробку, а оттого, что ее не поддержал Луговой.

«Это все из-за Меденцевой», – подумала она и отвернулась, чтобы не видеть, как Виднов разливает водку по чашкам, поднимая бутылку на свет и прицеливаясь на нее взглядом.

– Ну, за встречу! – провозгласил Виднов и, выпив, страдальчески сморщился, стал нюхать хлеб, теряя крошки на рыжую и тощую, как у семинариста, бороду.

«Как это все гадко!» – подумала Люба и ушла к себе в палатку.

Луговой ее не остановил.

– Хороша помощница! – воскликнул Виднов, глазами провожая Любу.

– Я доволен.

– Еще бы! У тебя не плохой вкус. Уж ты поверь: я их видел-перевидел. А эта через годок Меденцевой не уступит. Смотри-ка, наливается как! В Жаксы-Тау была совсем девчонка, а тут…

– Виднов, оставьте… Не надо.

– Я же не… я правду говорю. Как ты думаешь?

Виднов быстро хмелел. С лица его уже не сходила улыбка, глаза покраснели, язык заплетался.

«Неужели и я таков?» – испугался Луговой. Он уже почувствовал головокружение и шум в голове. Ему вдруг захотелось смеяться. Но тут же вспомнилась Меденцева, и он посуровел. Все-таки прямо спросить о ней было для него тяжело.

– Значит, не видел директора? – пошел в обход Луговой.

– Нет.

– Он живет на центральной усадьбе?

– Где же ему еще жить? Там и Меденцева поселилась. У директора, брат ты мой, несчастье: жеребец жену его копытом кокнул. Зоотехником была.

– Значит, вдовец? – спросил Луговой, сразу трезвея.

– Выходит, так. Дочка у него, еще – мать. Вот и вся семья. Без бабы живет. Ну, будто бы под твою Меденцеву казанки подбивает. Допьем?

– Наливай!

– Правильно. Пей до дна, еще есть одна…

Люба, слышавшая весь этот разговор, не выдержала и, подбежав к Луговому, из-за его плеча схватила чашку, выплеснула водку.

– Оставьте нас, Люба, – сердито проговорил Луговой. – Пить больше не будем.

Люба, опустив голову, пошла к палатке рабочих.

– Вот как, – промычал Виднов. – Не везет мне сегодня. В совхозе Меденцева отчитала, здесь эта… Эх, Вальки Шелк нет! Забрались бы мы с нею под куст, как зайцы…

Луговой перебил:

– За что отчитала Меденцева?

– А-а! Пустяки… Да что ты все на Меденцеву разговор клонишь? Ну ее к черту! Жива, здорова. Ну и красива, как бес. Таких я не видел еще. Но ты выбрось ее из головы. У нее, брат ты мой, директор ночует, Дубков. Понял?

Все поплыло перед глазами Лугового, перевернулось.

– Не может быть! Ты врешь! – крикнул он и еле сдержал себя, чтобы не ударить Виднова.

– Честное пионерское! Из верных источников и примет. Бутылочки из-под коньяка сам видел под кроватью. Уж насчет этого меня не проведешь…

– А если это клевета? – Луговой вскочил и двинулся на Виднова.

– А если, а если… Да ты поезжай к ней в гости. Может, она сама тебе скажет.

Когда через полчаса Люба вернулась к костру, Виднов уже укладывался на кошме.

– Укрой-ка меня, трезвенница, укрой… Холодно, черт! Замерзну… А завтра координаты мне дашь…

– Какие координаты? – спросила Люба.

– Тех пунктов, которые я должен занивелировать.

Он едва выговорил это длинное слово и сплюнул.

– Посмотрим, – неопределенно ответила Люба и пошла за постелью.

Вернувшись, застала Виднова уже спящим. Подсовывая ему под голову свою подушку, Люба выругалась:

– Стиляга чертов. Алкоголик…

И вдруг заплакала от какой-то смутной обиды, не относящейся ни к кому. Все люди сейчас ей казались не такими, какими они могли и должны были быть.

Смотри на мои пирамиды

– Батенька мой, три месяца как не бывало! Три месяца! А кажется, что только вчера мы с вами отбирали верблюдов в совхозе. Помните, с чабаном ругались? – говорил Санкевич, тряся загорелую дочерна и огрубелую руку Лугового.

– Как же, помню, Валериан Иванович! А потом у чабана кумыс пили, холодный-холодный, – отвечал в тон Санкевичу Луговой.

– Да, да… Будто вчера мы искали Меденцеву! Кстати, ее так вы и не увидели?.. Жаль… Быстро летят дни, молодой человек. Оч-чень быстро…

Санкевич выдохнул воздух, посмотрел вдаль, прищурив глаза. Лицо его погрустнело, но, опять взглянув на Лугового, он повеселел, заулыбался.

– А вы будто еще вытянулись, батенька мой. Метра два есть?

– Что вы! Всего один восемьдесят пять.

– Мало ли! И в плечах – косая сажень, как говорили в добрую старину. Посади вас на коня да копье с мечом дай в руки – Илья Муромец!

Санкевич хлопнул Лугового по крутому плечу, толкнул от себя.

– Нет, право же Илья Муромец!

Они стояли на полынистом бархане, возле только что поставленной пирамиды, эти два человека, почувствовавшие симпатию друг к другу с первого дня знакомства. Во все стороны от них простиралась бугристая степь, с кустами краснотала, с золотистыми плешинами песка, то гладкого, то подернутого на взлобках гофрировкой ряби.

– Сколько кормов пропадает! – воскликнул Санкевич, глядя на пестрое, зеленое море. – Воды бы сюда скорее. Тогда Дубков воспрянул бы. Он, знаете, нравится мне. Государственный ум у этого человека.

– Да… Совхоз начал строить на лиманах кошары, – поспешил сказать Луговой.

– А вода?

– Кое-где выбурили. Для небольших отар достаточно. Ведь и раньше здесь содержали скот вблизи худуков.

– Вы знакомы с Дубковым?

– Виделись… – ответил Луговой и тут же начал рассказывать об особенностях рекогносцировки в этой бугристой степи…

А вечером они сидели на кошме и пили крепкий чай, какой можно пить только в степи, после жаркого дня. Как всегда, вокруг было тихо. И в этой тишине отчетливо слышалось дыханье верблюдов, улегшихся перезоревать невдалеке за кустами. Позвякивали кольца уздечки, фыркала лошадь, да совсем рядом стрекотал кузнечик.

Санкевич рассказал, как идут дела в экспедиции. Нечего было и думать, что отряды закончат работу до наступления холодов. Вот только разве нивелировщик Виднов. Он идет с двойным перевыполнением нормы.

Луговой вспомнил приезд Виднова и рассказал о нем Санкевичу. До сего времени Борис не мог избавиться от отвращения к этому человеку. Бывают же люди, неприязнь к которым появляется с первым знакомством. И Луговой не прощал себе того, что против воли и желания пил с ним водку.

– Мне кажется, что работает он нечистоплотно, – вдруг проговорил Санкевич, будто читая мысли Лугового.

– Большие невязки?

– Нет, невязки у него хороши. Даже слишком! – Санкевич помедлил, будто не решаясь сказать прямо. – Мне кажется, что обратный ход он не делал, а просто вычислил, сообразуясь с прямым.

– Но ведь это…

– Да! – перебил Санкевич, не желая, чтобы было произнесено это страшное слово. – Но доказательства?..

– Опросить рабочих. Они скажут, проходили обратно или нет.

– А если проходили?.. В какое положение мы поставим себя и Виднова!

– Значит, вы не убеждены?

– Не совсем. Мне показались подозрительны его журналы обратного хода.

– Слишком чисты?

– Да, будто писаны не под солнцем, не на ветру…

– Может быть, он так аккуратен?

– Да, видимо, действительно аккуратно работает. – Санкевич усмехнулся. – Вот так, уважаемый Илья Муромец, вот так… А что же вы не спросите о Меденцевой?

– Да, да… Как у нее? – Луговой покраснел.

– Твердо идет Ниночка. Молодец. Закончила постройку, наблюдения развернула. Следовательно, вам придется привязываться к ее пунктам. Проект привязки разработаем здесь.

– Но у меня нет никаких данных…

Санкевич поднял руку.

– Не только данные будут, но и сама Меденцева…

– Она приедет сюда? – переспросил Луговой. Лицо его вспыхнуло.

– Да, завтра или послезавтра. Я вызвал ее. И Валентину Шелк. Вам и с нею нужно увязываться. К сожалению, у нее дело вовсе не идет. Я не знаю, что делать. Придется пробыть у нее подольше, помочь. Так что готовьтесь, Илья Муромец, к встрече наших красавиц… А что же я не вижу Малинину?

– Вы увидите ее завтра…

– Скажите, какой это счастливый день – завтра!

– Малинина возвращается с Жаксы-Тау. Ездила за продуктами.

– Разве некого было послать?.. Не жалеете вы свою Любушку.

– У нее дела в поселке. Купить что-то хочет. Деньги матери перевести…

– Ах, вот как!.. Ну, а как работает?

– Чудесно, Валерьян Иванович. Строители борются за звание отряда коммунистического труда. Признаюсь, моей заслуги здесь мало. Все Малинина. Да еще Самит – ее правая рука. Часто они обгоняют меня. Малинина уезжает вперед и выставляет вехи. Наши роли меняются: она становится рекогносцировщиком, я – строителем. А то берет в свои руки инициативу Самит…

– Вам чертовски везет, Илья Муромец!.. А вот если со стороны посмотреть, то будто ничто вас не радует. С чего бы это?..

Костерик, возле которого они сидели, едва тлел. Тонкие еще не обуглившиеся прутики краснотала, над которыми висел чайник, лежали у ног золотистой грудкой.

Луговой не ответил и стал пододвигать под чайник угли. Санкевич знал, что у Лугового разлад с Меденцевой. Любовь, любовь! Что вкладывают люди в это слово, что оно значит?.. Колодец любви открыт для всех, а вот зачерпнуть из него удается не каждому.

– Давайте-ка спать, дорогой Илья Муромец. Утро вечера мудренее.

Санкевич встал, потянулся, поглядел на небо.

– В палатку не пойдем. Пусть на нас светят звезды…

– Да, пожалуй, – согласился Луговой и тоже встал. – Вы не будете против, если утром я часа на два уеду? Мне нужно закончить рекогносцировку пункта, чтобы не задерживать строителей. Тут недалеко. И я не задержусь.

Еще не рассветало, а Луговой уже был на ногах. Он встал и оделся, стараясь не разбудить Санкевича. Пусть поспит старикан! Умывшись на скорую руку, Луговой съел, не разогревая, банку мясных консервов, запил тепловатой, не остывшей за ночь, водой и пошел к Самиту, седлавшему Карего. Верблюд уже был навьючен.

– Нам нужно торопиться, Самит, – шепнул Луговой. – Не отставай.

– Зачем отставать? – обиделся Самит. – Я когда-нибудь отстал? Зря говоришь, товарищ!

Луговой взял направление по азимуту, заметил на небе звезду и повернул на нее иноходца.

– Поехали!

Предрассветная прохлада стояла между барханами. Поднялись отдохнувшие от зноя травы, распрямились листья. Карий на ходу схватывал верхушки кияка, гремел удилами. Буйная растительность покрывала пески, и Луговой в который уже раз удивлялся обилию кормов, пропадающих впустую. А ведь когда-то здесь бродили стада. Пожалуй, этот Дубков прав, называя Джаман-Кум золотыми песками. И они такими станут – и, конечно, скоро. Уже начались земляные работы на трассе канала. Правда, пока еще далеко, где-то возле поселка. Да, Дубков может торжествовать… Пусть. Впрочем, об этом не нужно думать…

– Зачем туда-сюда идешь? – кричит позади Самит. – Прямо держи, товарищ!..

Луговой останавливается, сверяет направление и снова торопит Карего…

На бархан приехали, когда уже показалось солнце. Луговой поставил теодолит, взял азимуты на последние пункты, наложил на схему. Треугольники получились хорошими.

– Здесь строим пирамиду, – радостно сказал он.

– Как назовем? – спросил Самит, щуря глаза.

– Любаш-кыз…

Самит рассмеялся.

– Шутишь, товарищ… Наверное, Кара-бархан.

– Да, ничего не поделаешь.

– Плохой ты мулла, товарищ. Совсем…

– Вот еще посмотрим вперед. Еще один пункт – и мы должны видеть пирамиды Меденцевой. Будем привязываться к ним.

– Зачем привязываться? Меденцев джаман девчат…

– Джаман, говоришь?.. – Луговой, ведя трубку по горизонту, вдруг увидел на высоком бархане веху.

– Откуда такая? – Он повернул к Самиту встревоженное лицо. – Ты видишь? Вон на черном бархане!..

Самит сделал ладонью козырек, прищурился, вглядываясь в том направлении, куда указывала труба теодолита.

– Веха, товарищ. Самый настоящий. Кто ставил?

– Кто же? Наверное, Меденцева… А это значит, что-то не так. Там должен быть наш пункт, понимаешь, Самит? Кто-то из нас идет с ошибкой… Ничего не пойму. Неужели мы начали с ошибкой на целую сторону треугольника?..

Луговой торопливо достал схему, журналы рекогносцировки. Начал проверять углы, накладку. Пункты ложились по старым точкам. И местность, если сравнивать с картой, как будто была та. Местность! Барханы да тальник, хотя бы один ориентир. Даже ни одной мулушки не сохранилось. И названий их никто не помнил. Черт знает откуда их списали. Может быть, с карт времен Пржевальского. Кара-бархан! А может быть, Кызыл-бархан? Они как два родных брата, а между ними километров пятнадцать.

Луговой снова посмотрел на веху, и снова у него заныло сердце.

– Нужно съездить к ней, – проговорил Луговой.

– Верст двенадцать, товарищ! – испугался Самит.

– Хотя бы сто! Нужно – и все… Впрочем, ты поезжай на стан. Скажешь Санкевичу, что задержался.

– Вместе выехали, вместе и приезжать. Что я стану говорить?

Спорить с Самитом было бесполезно. Он отличался упрямством.

Через несколько минут они были на пути к загадочной вехе. И лошадь, и верблюд, почувствовав новый перегон в противоположную от стана сторону, шли неохотно. Карий все сбивал влево, к стану, а верблюд кричал протестующе и жалобно.

Луговой почувствовал голод.

– Самит, у нас ничего нет перекусить?

– Только баурсак.

– Угощай.

– Ага, а сам велел ничего не брать! Нельзя слушать тебя, товарищ!

Самит запустил руку в промасленный мешочек и вытащил горсть темных, испеченных на бараньем сале мучных шариков.

– Спасибо, Самит.

И опять путь-дорога. И опять мысли, мысли. Опять сомнения и тревога. Вот если еще веха – пункт Меденцевой! Значит, ошибка у него. Сдвиг на целую сторону. Конечно, он отошел не от проектной точки, гораздо севернее. Проклятые барханы, на двадцать километров ни одного ориентира. Как близнецы! И почему ему никогда не приходило в голову провериться? Вот что значит нет опыта. А он заверил Славина, что справится, настоял у Кузина, чтобы тот дал ему этот ряд. И, собственно, чего ради? Из-за Меденцевой, говорило ему сердце. Но разум протестовал, было мучительно сознаться самому себе, что это было именно так. И Малинину втянул с собою, и Самита, и всех. Вот привезет он радостную весть Санкевичу. «А я вас еще Ильей Муромцем называл», – скажет и отведет по-женски большие, серые свои глаза с неуходящей печалью. А Кузин, Кузин! «Вот она, самонадеянность! Я же говорил, что не справитесь». И заклюет, заклюет носом. А Малинина ужаснется: «Что же теперь делать?..» Луговому казалось, что Люба поймет, должна понять, потому что она… Что она? Как беда, так… Сволочь ты, Луговой. Только теперь, в горький час, увидел то, мимо чего всегда проходил, старался не замечать. И вот теперь надеешься на Любино отзывчивое сердце. Да, она не осудит, придет на помощь, сделает все, что может, без ропота, без возмущения. Надо будет ночи работать – не сомкнет глаз… А вот отряд. Как отряду сказать, объяснить?

Веха все ближе, ближе. Все тяжелее дышит Карий. Все чаще опускается плеть на его впавшие, мокрые бока. В ушах Лугового звон. Дышать нечем. Лицо горит. Позади кто-то кричит. Ах, это Самит. Что ему нужно?

– Не гони так! Не гони так, товарищ!.. Упадет лошадь…

Луговой приходит в себя, опускает поводья. Карий переходит на шаг, с его боков спадают на песок хлопья пены…

К вехе подъехали вместе. Поднялись на бархан. Не слезая с седла, Луговой прочел на свежем затесе

«Н. Меденцева».

– Ее пункт! – прошептал он. Перед глазами поплыли красные круги, они захватили веху и перевернули ее вершиной вниз. И вместе с вехой очень легко перевернулись бархан, Самит и сам Луговой. А затем круги разбежались, и аспидно-черная темь проглотила все…

Когда Луговой открыл глаза, то увидел над собой испуганное лицо Самита и ветки краснотала. И сразу почувствовал, что голова, грудь и лицо его мокры.

– Зачем падаешь, товарищ? – услышал он голос Самита. – Зачем чуть не помирал? Хорошо, рядом худук нашел, воды брал… Выпей-ка!..

Самит поднес к губам теплую флягу. И вода была теплая, с запахом прелого дерева. Но вместе с глотком влаги к Луговому вернулась ясность сознания, и он как-то сразу понял, почему он лежит под кустом краснотала, отчего так сильно стучит в висках.

– Во-от, не слушал… Все скакал… Куда торопился, товарищ? Теперь лежи!

Но лежать Луговой не мог. Пересиливая дрожь и слабость во всем теле, Луговой приподнял налитую свинцом голову и встал на ноги.

– Поддержи, Самит… Черт возьми, не думал, что меня может свалить так…

Опираясь на плечо Самита, он подошел к вехе и снова прочел на ней фамилию Меденцевой. Да, это был ее пункт. И фамилия, и сама Меденцева, и ее веха стали вдруг для Лугового ненавистными.

– Самит, посмотри, может быть, есть записка…

Присев на колени, Самит стал разрывать песок возле основания вехи и вскоре вытащил банку из-под консервов. Отвернув крышку, он достал сложенный в пакетик листок бумаги.

Луговой развернул и сразу узнал почерк Меденцевой.

«Здравствуй, Борис! – писала она. – Увидя этот бархан, я приказала выставить на нем веху. Кажется, здесь будет лучшее место для твоего пункта. Если так, то наши ряды увязываются прекрасно. Смотри на мои пирамиды по азимутам: 5 35′ и 36 45′. Нина».

– Самит, скорее, теодолит. Скорее! – почти закричал он. – Это веха – для нас! Меденцева выставила! Понимаешь, Самит!..

– Зачем кричишь, товарищ? Что я, глухой?..

Не дожидаясь, пока успокоятся уровни, Луговой повернул трубу по первому азимуту и сразу же увидел в трубе пирамиду Меденцевой – зыбкие в мареве очертания. Повернул по второму – и снова в трубе пирамида! Трясущимися руками он наложил азимуты на схему и закричал снова:

– Самит, здесь строим пункт! Здесь!..

– Совсем шальной стал, товарищ, – проговорил Самит, но радость передалась и ему: он понял, что веха означала что-то большое и, может быть, недоступное для него, вначале повергшее Лугового в отчаяние, а теперь в радость. Да, Луговой посветлел. Все его сомнения, все его отчаяние теперь казались уже смешными. И как это он мог потерять веру в себя? Все в порядке, товарищ Кузин! Вам не придется меня укорять. Ни в чем. И тебе, Люба, не придется из-за меня недосыпать ночей. Никто не лишит твоего отряда звания коллектива коммунистического труда. Все в порядке, Самит!

Уже казалось невероятным, что час тому назад он поддался отчаянию. Да только ради того, чтобы стоять вот так на бархане под голубоватым предвечерним небом и дышать настоем разнотравья, брать отсчеты по азимутам и видеть в трубу перевернутые вершинами вниз кусты и сознавать, что ты делаешь что-то полезное людям, – только ради этого можно одолеть самое тяжелое горе, перенести все невзгоды, забыть обиды. На то ты и человек!

Закончив наблюдения и записи, Луговой еще раз прочел записку Меденцевой. И только теперь увидел, что в ней не было ни единого теплого слова к нему. Писал далекий, чужой человек, которому нечего было сообщить, кроме обязательных азимутов.

Он сложил листок, разорвал. Мелкие клочки бумаги полетели по ветру, как живые. Луговой стал снимать теодолит.

– Конец, Самит.