Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых

Инна Павловна не перешла на имя. Она улыбнулась. Как будто отметила: вот у кого граница.

– А я Саша, – сказал учёный. – Александр. Я… – он покраснел. – Я здесь по науке.

– Здесь все по чему-то, – сказала я. – Даже я.

Волонтёрка тихо сказала:

– Я Аня. Я вообще не понимаю, как меня выбрали. Я просто… делаю.

– Это самое опасное, – сказала Инна Павловна, и в её голосе впервые появилось что-то живое. – Просто делать. Потом оказывается, что ты первая. А потом оказывается, что ты должна.

Я посмотрела на неё. Она произнесла это легко, но в конце голос чуть провалился, будто там была память. Инна Павловна быстро отпила кофе и снова стала гладкой.

– Вера, – сказала Лера, – Мария Александровна сейчас подойдёт. Она хочет с вами пару минут поговорить. Это не страшно.

Я кивнула. Внутри у меня было ощущение, что страшно – это когда на тебя кричат. А когда тебя гладят словами, страшно иначе.

Мария Градова вошла, как будто свет в комнате стал ярче. Она была не просто красивой – она была собранной. И в этой собранности чувствовалась привычка управлять.

– Вера, – сказала она сразу по имени, и это было как рукопожатие. – Рада, что вы приехали.

– Я тоже, – сказала я, и поняла, что соврала. Я не рада. Я просто здесь.

Мария посмотрела на меня так, будто видит не только лицо, но и то, что под гримом. Или делает вид, что видит. Это у неё получалось одинаково убедительно.

– Как вы? – спросила она.

– Нормально, – ответила я, и мы обе поняли, что это слово ничего не значит.

Мария улыбнулась и повернулась к лауреатам.

– Дорогие мои первые, – сказала она, и у меня внутри снова дрогнуло. – Сегодня мы покажем городу, что у нас есть чем гордиться. Праздник ведь не только про цветы, правда?

Аня кивнула слишком резко. Саша тоже кивнул, но глазами проверил, не выглядит ли он глупо. Инна Павловна улыбнулась уверенно, как человек, который кивком может подписать контракт.

Мария снова повернулась ко мне.

– Вера, – сказала она, – у нас будет лёгкий разговор. Вы просто расскажете, как вы помогаете. Мы не будем углубляться. Вы сами зададите границы.

Она сказала «вы сами», но я почувствовала, что границы уже нарисованы. Просто мне предлагают выбрать цвет рамки.

– А вы же понимаете, – добавила Мария тихо, чтобы слышала только я, – что вы тут не просто как гостья. Вы… связка. Между тем, что люди видят, и тем, что они не видят.

Связка. Мост. Роль. Я почувствовала, как у меня внутри поднимается привычное сопротивление: не хочу быть ролью. Но сопротивление было слабым, как первый лёд в марте.

– Я не делаю спектаклей, – сказала я.

Мария чуть приподняла брови, будто услышала что-то милое.

– И это прекрасно, – ответила она. – Спектакль сделаем мы. Вам надо только быть собой.

Вот это было сказано слишком честно.

Лера в наушнике что-то услышала и тут же ожила.

– На площадку! – сказала она. – Через две минуты в студию. Готовность.

Саша сжал папку. Аня глубоко вдохнула. Инна Павловна допила кофе и выбросила стаканчик так аккуратно, будто ставила точку.

Я посмотрела на них и вдруг увидела общую деталь: у каждого на груди маленький значок. Круглый, с блестящей каймой. На значке – цифра «1».

Я не заметила этого раньше. Потому что свет был яркий, а в ярком свету многое кажется просто блестящим.

– Это что? – спросила я у Леры.

– Значок лауреата, – ответила она быстро. – Символ. Первый.

– А если я без значка? – спросила я.

Лера улыбнулась так, будто я сказала что-то смешное.

– Вам не нужен значок. Вас и так узнают.

Я не знала, радоваться этому или искать ближайший выход.

Мы вошли в студию, и у меня сразу заложило уши, как в автобусе, который резко спустился с горки. Свет ударил в глаза. Софиты висели сверху, как большие белые рыбы. Пол блестел. Кресла стояли полукругом, и на каждом был приклеен листочек с именем. Кресло «ВЕРА» стояло рядом с креслом «МАРИЯ ГРАДОВА». А рядом – «ИННА ПАВЛОВНА», «АЛЕКСАНДР», «АНЯ».

И ещё одно кресло, чуть отдельно, было подписано иначе: «ГОСТЬ».

Без имени.

Просто «ГОСТЬ».

Я посмотрела на этот листочек и почувствовала, как у меня внутри холодеет, как от воды в подъездном кране. Потому что «гость» – это тот, кого можно заменить. Тот, кто пришёл не по своей воле. Тот, кого не записали в список полностью.

Мария уже сидела, поправляла микрофон на платье и улыбалась в камеру, хотя камера ещё не включилась. Она умела улыбаться заранее.

Лера подошла ко мне, сунула в руку маленькую карточку.

– Это план, – сказала она шёпотом. – Не переживайте. Вы просто держитесь по нему.

Я посмотрела на карточку. Там было несколько пунктов. Вопросы. Темы. И в конце, мелким шрифтом, пункт, которого Мария мне не называла.

«Сегмент 4: Проклятие первых. История из Книги почёта. Приглашённый гость».

Я подняла глаза на Леру. Она уже отступила. Она не хотела, чтобы я смотрела на неё слишком долго.

Саша сел и положил папку на колени. Аня нервно поправила косу. Инна Павловна расправила плечи, будто снова на сцене девяностых, где выживают те, кто умеет держать лицо.

Я села в своё кресло и почувствовала под ладонью край листочка с моим именем. Листочек был приклеен криво. Одна сторона чуть отставала.

Я могла бы его прижать. Могла бы оставить так. Я оставила. Пусть будет видно, что тут не всё идеально.

Свет усилился. Кто-то в наушнике у Марии сказал что-то, и она на секунду перестала улыбаться. Потом снова улыбнулась, но уже иначе. Чуть шире.

И в этот момент телефон в моём кармане тихо дрогнул. Я не доставала его. Я только почувствовала вибрацию. Как предупреждение, которое пробралось сквозь ткань.

Я вспомнила: «Не становись первой».

И посмотрела на кресло с листочком «ГОСТЬ».

Я вдруг поняла, что «гость» сегодня – не случайность. Это специально. И это кресло ждёт того, кто принесёт историю про «проклятие первых». Про Книгу почёта. Про погибшую передовичку, которой я не знаю.

Лера махнула рукой: «Тишина». Камеры ожили. На табло загорелось красное слово «ЭФИР».

Мария повернулась ко мне и улыбнулась так, будто у нас с ней общая тайна.

– Вера, – сказала она уже в микрофон, – вы готовы?

Я кивнула. Потому что в эфире нельзя сказать «не готова». В эфире вообще нельзя сказать то, что тебе не разрешили.

И в эту секунду из-за кулис вывели женщину в строгом костюме. Она шла медленно, будто ей было тяжело шагать по светлому полу. На груди у неё тоже был значок с цифрой «1», но приколот он был так криво, словно кто-то нацепил его в спешке.

Женщина посмотрела прямо на меня. Не на Марию. Не на камеры. На меня.

И я узнала её по одной детали: по взгляду человека, который слишком долго молчал и теперь пришёл говорить не в ту дверь.

Глава 3. Первая медиумка края

У женщины, которую вывели из-за кулис, руки дрожали не от волнения. От холода. Так дрожат руки у тех, кто долго держал пустой пакет на ветру, пока не понял, что домой возвращаться не с чем.

Мария улыбалась в камеру и говорила про праздник, про сильных женщин, про «первые истории», и всё это звучало гладко, как праздничная открытка. А я сидела рядом и смотрела на ту женщину – на её строгий костюм, на криво приколотый значок «1», на сумку, которую она прижимала к коленям так, будто там лежало что-то хрупкое. И всё время ловила её взгляд на себе. Она смотрела не как зритель и не как гость. Она смотрела как человек, который пришёл туда, где его должны узнать, иначе он уйдёт навсегда.

– Дорогие друзья, – сказала Мария, – сегодня у нас в студии люди, которыми город гордится.

Она произнесла «город» так, будто это один большой дом с хорошими обоями. Но я сразу увидела: в этом доме много комнат, и в каждой своя правда. И есть такие комнаты, куда гостей не водят.

Инна Павловна говорила уверенно, спокойно, как женщина, которая много раз выходила на сцену без микрофона и всё равно была слышна. Она рассказывала, как начинала бизнес, как было трудно, как помогали люди, как важно верить. Саша говорил о науке осторожно, как будто боялся, что его слова украдут. Аня – про волонтерство просто и быстро, как будто ей стыдно, что её слушают. Все были такими, какими их ожидали увидеть.

И женщина с дрожащими руками ждала. Я видела, как она ждёт. Она не знала, когда ей дадут слово, но знала, что без этого слова она зря пришла. Это ощущение знакомо мне до боли: когда ты решился и уже не можешь отступить, потому что тогда придётся признать, что тебя не существует.

Мария повернулась ко мне.

– Вера, – сказала она, – вы, пожалуй, самая необычная участница сегодняшнего эфира. Я даже не знаю, как вас представить. Девушка, которая слышит то, что другие не слышат?

Мне хотелось сказать: я слышу соседей через стену и чайник, когда он начинает кипеть. Но я поняла: шутка сейчас будет не про меня. Шутка будет про них. А они смеяться будут так, как им надо.

– Представьте просто Верой, – сказала я.

Мария улыбнулась шире, как будто я дала ей хороший материал.

– Вот! – сказала она. – В этом вся вы. Простота, спокойствие. И… – она чуть наклонилась ко мне, будто делилась секретом, но микрофон всё равно всё ловил, – необычный дар, который вы долго скрывали.

Я заметила, как Инна Павловна чуть напрягла плечи. Саша на секунду перестал моргать. Аня посмотрела на меня с сочувствием, как на человека, которого сейчас начнут спрашивать «а правда ли…» в присутствии всех.

– Я ничего не скрывала, – сказала я. – Просто я не умею красиво об этом говорить.

– Мы поможем, – ответила Мария. И произнесла это так, будто действительно поможет. Но я слышала другое: «Мы сделаем из вас то, что нам нужно».

На табло в углу мигала красная точка. Эфир шёл. И я вдруг ощутила, что меня как будто чуть приподняли над стулом – не руками, а вниманием. Внимание – вещь тяжелая. Оно давит.

Мария задала мне пару вопросов: как я поняла, что «что-то есть», как я отношусь к скептикам, как мне живётся в городе. Я отвечала коротко, без красивостей, потому что любые красивости сейчас могли обернуться против меня. Я старалась говорить так, как говорю Олесе, Настасье Петровне, самой себе. Так, чтобы фраза не выглядела лозунгом.

И всё было бы терпимо, если бы не один момент.

Инна Павловна наклонилась чуть вперёд, поправляя волосы. И за её спиной, прямо на фоне светлой стены, я увидела то, чего не должно быть в студии.

Блеклый силуэт.

Женщина в старом платке. Платок тёмный, с выцветшими цветочками, как у бабушек в деревне, когда они идут в магазин «на пять минут». Лицо не чёткое, будто его нарисовали мелом и тут же стёрли ладонью. Она стояла ровно, не двигаясь. И её взгляд был направлен не на камеры и не на меня.

Он был направлен на Инну Павловну. Как на хозяйку. Как на виновницу. Как на единственного человека, которого она искала.

Я моргнула. Силуэт не исчез. Он стал чуть яснее – не ярче, а ближе. Такое бывает, когда в комнате открывают форточку, и холод сразу говорит: «Я здесь».

Инна Павловна продолжала улыбаться. Она говорила о «ответственности первых». Мария кивала, подхватывала, подводила к красивым формулировкам. Но я смотрела не на лица, а на этот платок за спиной Инны Павловны. И в голове у меня всплыло слово из карточки Леры: «проклятие». Я не люблю слово «проклятие». Оно слишком театральное. Но на телевидении любят театральное. И если в студии стоит блеклая женщина в платке, значит кто-то сейчас попытается сделать из этого сюжет.

Мария будто почувствовала, что момент настал. Она повернулась к залу, который был за камерами, и к той невидимой аудитории, что сидит дома с чайком.

– А теперь, друзья, – сказала она, – тот самый сюрприз. Мы хотели поговорить о первых не только среди живых, но и… – она сделала паузу, – среди тех, кого уже нет рядом.

Инна Павловна чуть улыбнулась, но я увидела, как в уголке её губ дрогнуло. Не от эмоций. От раздражения. Она не любит, когда сценарий меняют без её согласия. Значит, она не в курсе. Это уже интересно.

– К нам в студию пришла женщина, – продолжала Мария, – которая говорит, что её жизнь разрушилась после того, как она попала в Книгу почёта. И что «первые» – это не только про славу.

Женщина с дрожащими руками подняла голову. Её глаза блестели, как у людей, которые давно не спали. Она смотрела на Марию, но в этом взгляде не было благодарности. Там было требование: «Дай мне сказать». И ещё – осторожная злость, будто она пришла не просить, а возвращать.

– Представьтесь, пожалуйста, – сказала Мария.

Женщина сделала вдох. И почему-то посмотрела на меня.

– Меня зовут Нина Петровна, – сказала она. Голос у неё был низкий, хриплый, как после простуды. – Я… я была «первой». Только это слово потом стало как приговор.

Мария наклонила голову, сделала сочувственный взгляд. Сочувствие у неё получалось идеально.

– Вы были первой в чём? – спросила она мягко.

Нина Петровна сжала сумку сильнее.

– Я была первой… – она запнулась, и я увидела, как это слово не хочет выходить. – Первой дояркой. В районе. Не смейтесь. Тогда это было важно. Даже мою фотографию в газету ставили.

Саша опустил глаза. Аня смотрела на Нину Петровну так, будто сейчас расплачется. Инна Павловна сидела неподвижно. Только пальцы у неё на колене чуть пошевелились. Я заметила: она трогает ногтем край значка «1». Как будто проверяет, крепко ли он держится.

– И что случилось? – спросила Мария.

Нина Петровна вытащила из сумки папку. Ту самую, которую прижимала, как ребёнка. Папка была старая, картонная, с резинкой. На ней было написано ручкой: «Книга почёта». И ещё ниже, тонко, почти незаметно: «Первые».

У меня внутри опять щёлкнуло. Список. Очередь. Кто впереди – тому и удар первому.

– Случилось то, что бывает, когда тебя записали, – сказала Нина Петровна. – Сначала все поздравляют. Потом начинают считать. Потом начинают спрашивать: «А ты точно первая? А почему ты, а не я?» А потом… – она замолчала, глотнула воздух. – Потом ты одна остаёшься.

Мария кивнула, как будто всё понимает. Но я увидела, что она ждёт конкретики. Ей нужен факт. Скандал. Слеза. Любая «мясная» деталь.

– У вас есть доказательства? – спросила Мария мягко, почти ласково.

– У меня есть бумага, – сказала Нина Петровна. – И у меня есть смерть.

Вот это слово в студии прозвучало как чужой кашель на празднике. Тишина стала плотнее. Лера где-то за камерами, наверное, обрадовалась: «Вот, пошло». А я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось. Потому что «смерть» – это не для эфира. Смерть – это для кухни, для шёпота, для ночи. Но телевидение умеет делать из смерти контент.

– Нина Петровна, – сказала Мария осторожно, – мы говорим о трагедии?

Нина Петровна посмотрела на Инну Павловну.

– Я говорю о том, что у меня в семье умерли люди, – сказала она. – И всё началось после того, как в городе сделали новую Книгу почёта. Сейчас. Не тогда, в девяностые. Сейчас, когда вы опять решили вывесить «первых». И вот она… – Нина Петровна резко подняла руку и ткнула пальцем в Инну Павловну. – Она это придумала.

Инна Павловна не вздрогнула. Она даже не моргнула. Только улыбка у неё стала другой – тоньше, холоднее.

– Прошу прощения, – сказала Инна Павловна, и голос у неё был ровный. – Я не понимаю, о чём вы. Я занимаюсь бизнесом. И благотворительностью. Я не веду никаких книг.

Мария тут же вмешалась, как дирижёр, который не даёт музыкантам драться.

– Давайте спокойно, – сказала она. – Мы здесь, чтобы понять.

Нина Петровна раскрыла папку. Достала лист. Показала в камеру, но так, что я увидела: на листе печать. Подпись. И список фамилий. Вверху – заголовок: «Первые лица района. Книга почёта. Выпуск текущего года». Внизу – строка: «Инициатор проекта: И.П. …» фамилию закрывал палец Нины Петровны, но я и так поняла.

И.П. – Инна Павловна.

Инна Павловна посмотрела на лист так, как люди смотрят на ошибку в договоре: с быстрым внутренним расчётом, как это исправить. Она всё ещё держала лицо. Но я увидела, что на виске у неё чуть пульсирует жилка. Значит, она злится.

– Это не моя подпись, – сказала она. – И не моя инициатива. Я помогаю проектам, да. Но я не отвечаю за… – она на секунду запнулась, и тут я поймала: она чуть не сказала «за списки». Но сказала другое: – …за архивную работу.

Мария быстро перехватила её паузу.

– Инна Павловна, – сказала она, – но вы действительно поддерживали проект «Первые лица города». Это же не секрет.

Инна Павловна улыбнулась.

– Поддерживала. Деньгами. Не идеями. И уж точно не проклятиями, – она произнесла последнее слово с лёгкой усмешкой, как будто это глупость.

И в этот момент блеклый силуэт за её спиной сделал шаг вперёд.

Не ногами. Не телом. Он просто стал ближе. И я вдруг увидела под платком белое лицо – не страшное, не мёртвое, а упрямое. Лицо женщины, которая всю жизнь молчала при людях и говорила только дома. И сейчас она смотрела на Инну Павловну так, будто хотела сказать ей одну фразу, но не могла. И я вдруг поняла: это не призрак ради красоты. Это свидетель.

Я опустила глаза, чтобы не выдать себя. В камеру нельзя смотреть на воздух. В камеру надо смотреть на людей. Иначе тебя покажут как «странную».

Мария повернулась ко мне с таким выражением, будто сейчас наступает кульминация.

– Вера, – сказала она, – вы же чувствуете… что-то. Вы можете помочь нам разобраться. Это ведь ваша тема.

Вот оно. Это и был момент, ради которого меня привели. Ради которого сделали статью. Ради которого поставили рядом с Марией. Мне предложили роль. Не просто участие. Роль «официальной», которая скажет: «Да, здесь есть мистика», и люди дома ахнут, и рейтинг поднимется, и проект пойдёт дальше.

Я почувствовала, как у меня под гримом вспотела кожа. Как ладони стали влажными. Как внутри одновременно поднялось два чувства: лестно и страшно. Лестно – потому что меня спрашивают так, будто я важная. Страшно – потому что, если я скажу хоть слово не так, меня потом этим словом будут бить.

– Я не знаю, – сказала я честно. – Я не прибор.

Мария улыбнулась терпеливо, как учительница на контрольной.

– Но вы можете попробовать, – сказала она. – Это не опасно. Просто… прислушайтесь.

Инна Павловна посмотрела на меня впервые прямо. В этом взгляде было всё: просьба, предупреждение и холодное «не лезь». Она не сказала ничего. Но я услышала. Я всегда слышу, когда люди молчат слишком громко.

Нина Петровна смотрела на меня так, будто я – последняя надежда. Аня – так, будто ей меня жалко. Саша – так, будто он сейчас впервые поверит во что-то, что не записано в формуле.

И блеклая женщина в платке за спиной Инны Павловны стояла тихо и ждала. Я вдруг заметила деталь: у неё на груди тоже был маленький значок. Только не блестящий, а словно вырезанный из старого металла. И на нём – тоже «1». Но цифра была не ровная, как на современных значках. Ручная. Как будто кто-то когда-то выцарапал её ножом.

Я сглотнула.

– Вера, – сказала Мария мягче, – у меня к вам предложение.

Я почувствовала, как в студии чуть изменился воздух. Даже Лера за камерами, наверное, замерла. Предложения на телевидении не делают просто так. Это тоже часть сценария.

– Мы запускаем новый проект, – продолжила Мария. – «Первые среди живых и мёртвых». К восьмому марта, к празднику, к символу. И нам нужна вы. Мы хотим, чтобы вы стали… – она сделала паузу, – первой и единственной официальной медиумой региона. Лицом проекта. Тем человеком, который сможет говорить с теми, кто ушёл. И помогать тем, кто остался.

Слово «официальной» ударило мне по ушам сильнее, чем «медиумой». Потому что «официальное» – это бумага. Подпись. Ответственность. Это когда тебя можно вызвать, спросить, наказать. И когда ты уже не просто Вера, а функция.

Я улыбнулась. Мягко. Так, чтобы не выдать, что внутри у меня всё дрожит.

– Официальной? – переспросила я. – У нас что, на духов теперь лицензии будут?

Мария засмеялась легко, как будто это мило. Зал за камерами тоже, наверное, отреагировал. Смех – всегда хороший фон. Он делает всё безопаснее.

– Мы оформим всё корректно, – сказала Мария. – Это будет проект. Медийный. Социальный. Вы будете помогать людям. И, конечно, это будет оплачиваемо. Не бесплатно. Мы ценим ваш… ресурс.

Ресурс. Вот это слово было лишним. Оно прозвучало не по-человечески. И я вдруг ясно увидела: меня не зовут «быть собой». Меня зовут «быть инструментом». Красивым, тихим, удобным.

Инна Павловна чуть расслабилась. Значит, ей это выгодно. Или она думает, что выгодно. Нина Петровна, наоборот, напряглась, будто поняла: её боль сейчас превратят в серию выпусков.

Я посмотрела на пальцы Марии. Они лежали на карточке с планом. Карточка была ровная, белая, с пунктами. И в конце, мелким шрифтом, я увидела ещё одну строчку, которую раньше не замечала: «Подписание согласия. В кадре».

В кадре. То есть они хотят, чтобы я согласилась красиво. Чтобы это стало событием. Чтобы потом можно было показывать нарезку: «Вера становится первой медиумкой края». Чтобы люди спорили. Чтобы проект рос.

Я почувствовала, как у меня в кармане снова дрогнул телефон. Не звонок. Не сообщение. Просто дрогнул. Как тогда, в квартире. Как будто напоминал: ты уже в списке. Только пока не знаешь, на каком месте.

Мария наклонилась ко мне.

– Вера, – сказала она так тихо, что услышала только я, – вы можете выбрать. Но поймите: если не вы, найдётся кто-то другой. Гораздо хуже. А вы – настоящая.

Она сказала «настоящая» так, будто это комплимент. Но в этом комплименте был крючок: «будь настоящей на наших условиях».

Я снова посмотрела на блеклую женщину в платке. И вдруг увидела, что она смотрит уже не на Инну Павловну. Она смотрит на меня.

И в этом взгляде было не требование. Там было предупреждение. Такое же, как в сообщении.

Не становись первой.

Я почувствовала, что если сейчас скажу «да», то подпишу не контракт. Подпишу что-то другое. Что-то, что потом потянет за собой чужие смерти, чужие списки, чужие «первые места», которые выглядят как награда, а пахнут как петля.

– Мария Александровна, – сказала я спокойно, – у меня нет привычки соглашаться, когда мне светят в глаза.

Мария улыбнулась, но улыбка стала осторожней.

– Мы можем обсудить позже, – сказала она. – Сейчас эфир. Сейчас важно помочь этой женщине. Нине Петровне.

Она повернулась к Нине Петровне.

– Нина Петровна, – сказала Мария, – вы утверждаете, что после появления нового списка «первых» в вашей семье произошли смерти. Расскажите.

Нина Петровна сглотнула.

– Сначала у сына сердце прихватило, – сказала она, и голос у неё дрожал, но уже не от холода. – Молодой он. Не пил. Не курил. Просто упал. Потом у мужа… – она замолчала. – А потом я нашла в своём доме лист. Список. Такой же, как этот. Только там было написано, кто следующий.

В студии стало совсем тихо. Даже Мария не улыбнулась.

– Кто следующий? – спросила она.

Нина Петровна подняла глаза на меня.

– Там было моё имя, – сказала она. – И рядом слово «первая». Только не «первая доярка». А… – она запнулась, – «первая из ушедших».

У меня по спине прошёл холод. Потому что это уже не телевидение. Это уже то, что я знаю по своим делам: когда бытовая вещь становится знаком. Когда лист бумаги начинает вести себя как нож.

– Где этот лист? – спросила Мария быстро.

Нина Петровна похлопала по сумке.

– Я принесла, – сказала она. – Я думала, вы покажете. Чтобы люди увидели. Чтобы кто-то остановил.

Мария посмотрела на Леру за камерой, и я увидела этот взгляд: «Дайте сюда». Лера, наверное, уже бежала.

Инна Павловна наклонилась вперёд впервые по-настоящему.

– Это шантаж, – сказала она. – Вы хотите денег. Или внимания.