Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички

Сердце сделало лишний удар. Всё, что до этого обсуждалось — козы, лес, домовой, — было только разминкой. Настоящее дело начиналось здесь, на этом крыльце.

Мы подошли к воротам. Олеся зачем-то пригладила волосы, Настасья Петровна поправила платок, а мне пришлось глубже вдохнуть.

— Ну что, — шепнула Олеся. — Вера, как наш главный детектив поневоле, стучи.

Сумка опустилась на землю. Ладонь коснулась холодной доски дверного косяка. Из-за двери доносился запах печи и чего-то ещё — свежей глины, как в школьном кабинете труда, только теплее.

За порогом будто шевельнулась лёгкая тень от печи. Неясное движение тут же растворилось в полумраке сеней, но запах глины стал ощутимее.

— Иду, иду, — послышался знакомый голос Анфисы из глубины дома.

Я выпрямилась, сжала ремень сумки, и в голове мелькнула мысль: «Память — тоже улика. И сегодня она снова начнёт говорить».

Дверь начала открываться.

Глава 2. Дом Анфисы

Дверь открылась шире, и на пороге появилась Анфиса.

Она почти не изменилась с той встречи, о которой рассказывала Настасья Петровна: приезжала к ней пару лет назад — крепкая, в тёмном сарафане, с платком, завязанным на затылке. Только глаза теперь были не весёлые, а настороженные.

— Дошли, — сказала она и сразу стянула с меня взглядом дорожную пыль. — Проходите, девки. Вера… Олеся… Настась, проходи скорей, а то у меня тут печь сама собой разговаривать начнёт.

Настасья Петровна первой переступила порог, следом прошла я, Олеся замыкала.

Воздух в доме Анфисы оказался густым, тёплым. Пахло хлебом, капустой и чем-то ещё — сырой глиной. Сумка осталась у порога. Стоило оглядеться, и сразу стало ясно: если бы не странности, тут можно было бы просто жить и отдыхать.

Комната была большая, светлая, с двумя окнами. У стены стоял широкий стол, накрытый клеёнкой с цветами. На столе уже ждал самовар — ещё не кипел, но вода внутри словно подрагивала. На лавке сбоку лежали подушки. В углу, рядом со стеной, стоял аккуратный буфет со стеклянными дверцами; за стеклом теснились чашки и банки с крупами.

В другом углу высилась печь.

Белёная, высокая, с цветной росписью по краю: веточки, ягоды, птицы. На выступе, чуть сбоку от чугунной дверцы, лежала глиняная табличка.

Сразу разглядывать её не хотелось. Глаз только отметил прямоугольник другого цвета. Печь будто притягивала к себе, но сперва важнее была хозяйка.

— Ну, живы-здоровы, — Анфиса поспешила обнять Настасью Петровну, хлопнула её по плечам. — Спасибо, что откликнулись.

— Если ты зовёшь, значит, не просто так, — ответила Настасья. — Ладно, потом обниматься будем. Людей в дом впусти, сама видишь — с дороги.

— Так я ж впускаю, — спохватилась Анфиса. — Разувайтесь, проходите. Вера, не стесняйся, у меня чисто.

В сенях мы сняли обувь и ступили на тёплые половики. Олеся, как всегда, успела оглядеться первой.

— Ого, — сказала она. — Прям целый дворец. У Настасьи дом большой, конечно, но у тебя тут прямо отдельный штаб.

— Какой он штаб, обычный дом, — отмахнулась Анфиса, но по лицу было видно: ей приятно. — Я его сама выстраивала, с мужем ещё. Он у меня всё по кирпичику делал, а теперь вот я одна.

Глаза у неё на секунду потемнели. Потом Анфиса будто сама себя одёрнула:

— Ладно, чего это я. Проходите на свет.

Из сеней мы вышли в основную комнату. Здесь оказалось ещё теплее, чем на пороге. Печь слегка отдавала жаром, но не душила.

Теперь можно было посмотреть на табличку.

Она лежала как чужой гость на почётном месте. Небольшая — ладонь прикрыла бы её полностью. Края неровные, будто отломанные от чего-то большего. Глина серо-рыжая, с тёмными прожилками. На поверхности — несколько неглубоких линий и круг ближе к одному углу.

В буквы эти линии не складывались, но и простыми царапинами их назвать было нельзя. Они тянули взгляд к себе, как незаконченная фраза.

— Вот она, — тихо сказала Анфиса, заметив мой взгляд. — Не зря пахнет у меня в доме, как в школьном кабинете, где глину детям дают.

Она подошла ближе к печи, повернулась к нам.

— Садитесь пока. Сейчас самовар дойдёт, чай налью. А я расскажу, как эта пакость сюда попала.

— Пакость или подсказка — это мы потом решим, — мягко вставила Настасья. — Но расскажешь всё по порядку.

Мы уселись за стол. Мне досталось место с краю, ближе к печи: так удобнее было наблюдать и за табличкой, и за хозяйкой. Олеся села напротив, уже положила локти на стол, но под взглядом Настасьи быстро убрала.

Анфиса суетилась у самовара, досыпала заварку в чайник, расставляла чашки. Руки у неё двигались чётко, быстро, без лишних жестов. Видно было: всё это — привычная жизнь. А табличка в неё не вписывалась.

— День был обычный, — начала она. — Проснулась раненько, кошка моя, Мотька, ещё спала, скрутилась у печи. Я, как всегда, воды поставила, печь чуть прогрела, пошла во двор — коз выпустить.

У окна мелькнуло движение. Там, на подвязи, виднелась козья морда.

— Козы сейчас дома? — уточнила Настасья.

— Конечно, дома, — устало улыбнулась Анфиса. — Куда им деваться. У меня же не город: от забора до забора и всё. Три штуки — Груша, Пушинка и Ласка. Потом представлю. Они у меня как дети.

— Я контролёр коз, — сразу объявила Олеся. — Заодно проверю, что у них с настроением.

— Такие контролёры мне и попались, — вздохнула Анфиса, уже мягче. — Ладно, слушайте дальше.

Самовар начал шуметь. Анфиса убавила огонь, чтобы не убежал, и продолжила:

— Значит, выпустила я их, траву подмяла, поглядела по двору. Ничего особенного. Вернулась в дом — и остановилась.

Она на секунду замолчала и взглядом показала на печь.

— На печи этого раньше не было. Никогда. Я печь знаю как свои пальцы. Тут каждый кирпич на глаз. А тут лежит. Чистая, сухая. Словно её туда кто-то положил, пока я во дворе была.

— Дверь заперта была? — спросила я.

— Сенцы подвязаны, — ответила Анфиса. — Но не на замок. У нас так принято: днём люди ходят, мало ли кто зайдёт — соседка или почтальон. Только у меня и соседки, что через дом, в последнее время дел невпроворот, никто по пустякам не бегает.

— Окна?

— Закрыты были, — твёрдо сказала она. — На ночь я задвигаю. Сквозняка не было, ничего не падало. Пришла — она лежит.

В голове появилась первая пометка. Олеся слушала с широко раскрытыми глазами.

— И кошка, — вспомнила Анфиса. — Мотька моя. Обычно, когда я печь грею, она по ней ходит, все углы обнюхивает. А тут вышла из угла, увидела эту глину… шерсть на загривке подняла, спина дугой. И зашипела. Не на огонь, не на меня — именно на неё.

По спине прошёл лёгкий холодок. Настасья чуть сжала губы.

— Сколько дней прошло с того утра? — спросила я.

— Пятый день пошёл, — ответила Анфиса. — Сначала думала, может, приснилось. Но куда она денется, раз лежит? Пальцем потрогала — сухая, не свежая, не мягкая. И тёплая, будто из печи недавно. Хотя я только развела, не пекла ещё.

— И ты сразу мне написала? — уточнила Настасья.

— Нет, — честно призналась Анфиса. — Сначала подумала, что это мне от усталости мерещится. Хотела взять да выбросить.

Взгляд сам вернулся к табличке. Сейчас она казалась почти безобидной, но опыт уже подсказывал: такие вещи редко бывают простыми.

— Не выбросила, — спокойно сказала Настасья.

— Не смогла, — призналась Анфиса. — Только руку к ней поднесла, а у меня мороз по коже. И кошка опять шипит. Я руку назад — и решила, что сначала с кем-то умным посоветуюсь.

— Ну и посоветовалась, — подвела итог Олеся. — Прямо с целой комиссией.

Улыбка вышла сама собой. Комиссия — громко сказано, но по сути так и было.

Самовар к этому времени дошёл. Анфиса разлила чай, поставила на стол блюдо с пирогом, нарезанным крупными кусками. Пирог пах свежей капустой и луком. Усталость от дороги сразу отступила.

Мы взяли по кружке, кто-то уже потянулся за тёплым куском. Между глотками чая и первыми вздохами «как вкусно» печь негромко потрескивала.

Звук был обычный, домашний, но именно в этот момент стал многозначнее. Казалось, внутри печи кто-то прислушивался к нашему разговору и терпеливо ждал своей очереди.

Настасья Петровна неспешно отложила кружку, поднялась и подошла к печи.

— Дай-ка мне её поближе посмотреть.

Анфиса напряглась.

— Рука у тебя не задрожит?

— Не в первый раз, — спокойно ответила Настасья.

Она явно вспомнила медальон предков. Тогда тоже сначала было просто «что-то старое и странное», а потом это «что-то» перевернуло половину деревенской истории.

Настасья склонилась к печи, придержалась рукой за край. Лицо у неё оставалось спокойным, только глаза внимательно шли по линиям.

— Вера, подойди, — сказала она через минуту.

Пришлось встать рядом. Табличка оказалась совсем близко.

Линии на ней были короткие, в разных направлениях, но не хаотичные. В одном уголке — круг. Он отличался от знака на медальоне, но сам факт круга рядом с линиями в глине уже казался знакомым.

В памяти всплыли вечера в деревне N, когда мы сидели над фотографиями старого медальона и искали в нём смысл. Тогда тоже было ощущение: перед нами не просто рисунок, а запись.

— Похоже? — спросила я шёпотом.

— Похоже… по настроению, — ответила Настасья. — Но не то же самое. Там было старше. А здесь будто… кто-то учился.

По руке словно прошёл лёгкий ток. Печь в этот момент щёлкнула громче, в глубине огня ярче вспыхнул один уголёк.

И снова стало непонятно, где простое потрескивание дров, а где вздох домового.

— Не теребите её без нужды, — неожиданно сказала Анфиса. — Она и так тут лежит, как хозяйка.

В этот момент у входной двери раздался стук, а следом — бодрое козье блеяние.

— Началось, — вздохнула Анфиса. — Это мои девки пришли проверять, с кем я тут сижу.

— Раз уж я контролёр коз, пойду на пост, — оживилась Олеся и вскочила.

Она быстро направилась к сеням. Мы услышали, как открылась внутренняя дверь, и по половицам сразу прошёл тяжёлый топот.

— Ай, стой! — раздался Олесин голос. — По одному, сказала!

В комнату шумно влетела белая коза, почти снежная. На шее у неё болталась бечёвка — явно оторванная.

— Пушинка! — воскликнула Анфиса. — Ну ты, как всегда, первая.

Следом в дверях показались ещё две козы, помассивнее, но Олеся успела загородить им проход.

— Стоп, — сказала она, выставив руки. — По пропускам.

Улыбнуться этой сцене я не успела: Пушинка, не обращая внимания на наши возгласы, направилась точно к печи.

Шла она неторопливо, но уверенно, будто её сюда приглашали. Остановилась возле выступа, задрала голову и принюхалась.

— Не смей, — прошипела Анфиса. — Там не для тебя.

Пушинка потянулась мордой к табличке. Ноздри раскрылись, коза словно втянула в себя запах глины. На секунду замерла. Потом аккуратно упёрлась лбом в край печи — почти рядом с табличкой.

По коже снова прошёл холодок.

— Видишь? — прошептала за спиной Олеся, с трудом удерживая остальных коз у двери. — Я же говорила, козы всё видят.

— Она может соль учуяла, — попыталась успокоиться Анфиса, но голос дрожал.

Соль тут была ни при чём. Возле печи воздух стал плотнее, словно в нём что-то задержалось и ждало, чем всё закончится.

Печь тихо потрескивала. В глубине что-то глухо отозвалось — может, домовой, а может, полено легло иначе.

Пушинка вдохнула, отступила на шаг, недовольно фыркнула и вдруг громко блеяла прямо в сторону таблички.

— Всё, хватит, — не выдержала Анфиса. — Вон из комнаты.

Она быстро подошла, осторожно взяла козу за бечёвку у шеи и развернула. Пушинка сопротивлялась, упиралась копытами, но всё-таки вышла в сени.

— Не пущу вас сюда, — ворчала Анфиса уже в сенях. — Тут и без вас дышать тяжело.

Олеся со смехом помогла вытолкать остальных коз во двор. Дверь закрылась, и в комнате стало тихо.

За стол пришлось вернуться с сердцем, которое стучало чаще, чем положено простому гостю.

— Ну что, контролёр коз, — Настасья посмотрела на Олесю, когда та вернулась. — Что скажешь по результатам проверки?

— Козы подтвердили: у вас тут не только пирог, но и дела, — серьёзно ответила Олеся, хотя глаза у неё блестели. — Они прямиком туда пошли.

— Случайность, — попыталась отмахнуться Анфиса. — Они всегда к теплу тянутся.

— Не спорю, — сказала Настасья. — Но тепло бывает разное.

Печь будто подтвердила её слова лёгким шорохом.

Мы снова взяли чашки. Анфиса нервно сглотнула чай, потом отложила кружку и посмотрела на нас по очереди.

— Вы мне честно скажите, — попросила она. — Это похоже на чью-то шутку? Или я уже… сама себе придумываю?

Внутри включился тот самый «уголок детектива».

— Скажи ещё, кто за последние дни заходил в дом, кроме тебя, — попросила я. — Не только в саму комнату, но и в сени.

— Почтальон заходил, пенсию приносил, — начала перечислять Анфиса. — Соседка Марфа заглянула за солью. Да эта новая…

— Какая новая? — сразу заинтересовалась Олеся.

— Старушка, — ответила Анфиса. — Недавно к нам в деревню переехала. Дом купила у тех, кто в город подался. Живёт чуть дальше, за оврагом. Я её пару раз видела на огороде. Всё с глиной ковыряется, какие-то таблички во дворе ставит.

Слово будто ударило током.

— Таблички? — переспросила я.

— Ну, сначала показалось — дощечки, а потом ближе подошла: глина, — пояснила Анфиса. — У грядок воткнуты. На одних что-то написано, на других знаки. Я ещё подумала… странная. Но люди сейчас всякие.

— Она к тебе в дом заходила? — уточнила Настасья.

— Вот и нет, — Анфиса покачала головой. — Мы так и не познакомились толком. Только через забор кивнули.

— А в тот день, когда табличка появилась, ты её видела?

Анфиса задумалась, прищурилась.

— Не помню, — наконец призналась она. — Я в те дни в основном с козами да по огороду. А она рано выходит, позже уходит.

— Значит, пока не будем на неё показывать, — спокойно сказала Настасья. — Но в голове отметим.

Внутренняя запись сложилась сама собой: «Новая старушка с глиняными табличками. Дом за оврагом».

Самовар чуть утих, чай настоялся крепче. Мы по очереди подливали себе горячей воды.

— Ладно, — Анфиса оторвалась от своих мыслей. — Вы же не только из-за печи приехали. Устраиваться вам надо. Я ж вам писала: оставайтесь у меня.

— Писала, — кивнула Настасья. — С ночлегом как?

— Дом у меня большой, — ответила Анфиса. — Вон та комната свободна. — Она показала на дверь за печью. — Там двухспальная кровать. Можно Настасье с Олесей.

— Я с Настасьей на одной кровати не буду, — сразу возмутилась Олеся. — Она во сне разговаривает.

— И ты разговариваешь, — не моргнув, парировала Настасья.

— А я где? — спросила я.

— А ты, Вера, будешь в домике во дворе, — улыбнулась Анфиса. — У меня там тоже маленький домик есть. Муж ещё строил, когда думали, что дети чаще ездить будут. Сейчас стоит пустой, только от бабкиной перины пылинки летают.

«Домик во дворе Анфисы» сразу лёг в голове отдельной строчкой. Новый уголок для размышлений. Новые стены для разговоров с домовым.

— Можно сейчас глянуть?

— Конечно, — кивнула Анфиса и встала. — Пойдём, пока светло.

Мы вышли во двор.

На крыльце пахло травой. Козы уже паслись у дальнего забора, мирно рвали листья. Пушинка подняла голову и посмотрела на нас, как старшая по двору.

— Вот твой домик, — Анфиса повела нас по узкой дорожке между грядок.

Домик стоял чуть в стороне, ближе к яблоне. Небольшой, с одним окном и крылечком. Деревянные стены, железная крыша, у окна занавеска с голубыми цветами.

— Внутри кровать, стол, табуретка, тумбочка, — перечисляла Анфиса. — Печурка маленькая, но рабочая. Постель я проветрила, полы вымыла. Только смотри, если ночью страшно станет, не стесняйся в дом бежать.

— Если страшно станет, сначала посмотрю, откуда страх, — ответила я и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — А потом уже побегу.

Олеся хмыкнула.

— Ты смелая до первой ночи.

— Зато у неё опыт, — напомнила Настасья. — Домик хороший. Тут как раз место для её блокнотов и мыслей.

Внутри всё действительно было просто и аккуратно. Кровать с чистым покрывалом, небольшое окно на огород, в углу маленькая печка. У стены — старый шкафчик, на нём пустая вешалка.

Воздух пах известкой и сушёным деревом.

— Мне нравится, — сказала я. — Лучше, чем любой гостиничный номер.

— Ну и славно, — облегчённо улыбнулась Анфиса. — Значит, устроились. Вещи потом перенесём. А сейчас давайте обратно в дом, а то самовар без нас остывает.

Мы вернулись по той же дорожке. Козы провожали нас взглядом. Где-то дальше, за огородами, виднелась крыша другого дома. Над забором торчали таблички — или доски? С такого расстояния не разобрать.

Эта деталь осталась в памяти, но вслух я ничего не сказала.

В доме было тепло. Самовар ещё не остыл, пирога тоже хватало. Анфиса нарезала новые куски, поставила на стол банку с вареньем.

— Вот что, — сказала Настасья, когда мы снова оказались за столом. — Табличку пока не трогаем.

— В смысле — совсем? — удивилась Олеся.

— В смысле не уносим, не переворачиваем, не стираем, — объяснила Настасья. — Нам её понять надо, а не обидеть.

Слово «обидеть» странно звучало рядом с куском глины, но смысл был понятен.

— А ночью? — осторожно спросила я.

— Ночью мы спим, — жёстко ответила Настасья. — А в твоём домике можешь сколько хочешь думать про табличку, но к печи ночью не подходи.

Я кивнула.

— А если она сама… — начала Анфиса и замолчала.

— Сама что? — спросила Олеся.

— Ну, зашевелится, — прошептала Анфиса.

По столу словно пробежала невидимая волна напряжения.

— Тогда тихо меня буди, — спокойно сказала Настасья. — Без криков.

— А меня? — тут же заинтересовалась Олеся.

— А тебя разбудит козий ор, — буркнула Настасья. — Если что-то случится, козы первые поднимут шум.

Мы рассмеялись, и напряжение немного спало.

Пока доедали пирог, день незаметно клонился к вечеру. Солнце смещалось, полосы света в комнате менялись. Печь уходила в полутень, табличка темнела на выступе.

Взгляд всё равно время от времени возвращался туда.

Линии на глине выглядели спокойными. Но чем дольше их рассматривать, тем сильнее казалось: они не просто выцарапаны, а кем-то написаны. Как короткое сообщение.

Сообщение кому?

Вопрос повис внутри.

Когда солнце окончательно сползло к линиям забора, мы решили разойтись по местам.

— Вера, бери сумку и иди в домик, — сказала Анфиса. — Я тебе простыни положила, воду набрала. Если что — кричи.

— Лучше постучу, — ответила я.

— И кричать не забудь, — хмыкнула Олеся. — А то вдруг здесь одни духи по печкам общаются, им живой голос нужен.

Мы снова рассмеялись. Смех помогал не дать страху собраться в ком.

Сумка поехала со мной во двор. Вечер стал мягким, не жарким. Козы улеглись у сарая, только уши шевелились. Где-то вдали каркала ворона.

В домике было тихо. Сумка встала у кровати, окно открылось на проветривание. Внутри ещё держался свет, но уже хотелось зажечь лампу.

Я села на край кровати и достала блокнот.

На первой чистой странице появилась запись:

«Деревня K. Дом Анфисы.

Глиняная табличка на печи.

Символы: линии + круг.

Появилась в доме утром, когда хозяйка ненадолго выходила во двор. Дверь не закрыта наглухо, но чужих в доме не было.

Кошка шипит.

Коза Пушинка тянется к печи.

Печь шумит по-особенному».

Ручка задержалась над бумагой. Потом добавилась ещё одна строка:

«В деревне появилась новая старушка, работает с глиной, ставит таблички у грядок».

Записи постепенно укладывали происходящее в знакомую схему: люди, дом, предмет, духи, которые пытаются что-то сказать.

Блокнот закрылся. На крыльцо домика я вышла ещё раз.

Из открытой двери дома Анфисы донёсся глухой звук — наверное, она ставила чайник или двигала стул. Голосов пока не было.

Печь там, в комнате, которую мы покинули, продолжала жить своей жизнью.

Между шелестом листьев и далёким собачьим лаем постепенно проступил тихий ритм. Сначала он казался обычным вечерним шумом двора, но через несколько секунд сложился в настойчивое, едва различимое повторение:

«Смотри на знак».

Я стояла на крыльце нового домика и уже понимала: спокойной деревенской поездки снова не получится.

Но лёгкая тревога уже не была главной. Под ней поднималось другое, слишком знакомое чувство — интерес, без которого ни одно наше дело почему-то не обходилось.

Глава 3. Деревенские сплетни

Сначала показалось, что в домике слишком тихо.

Я лежала, смотрела в потолок и прислушивалась. Огонь в маленькой печке давно погас, стены не скрипели, только за окном невнятно переговаривались птицы. На миг даже возникла мысль, что вчерашняя печь с табличкой, козы и разговоры про новую старушку могли привидеться.

Потом во дворе залился петух, где-то дальше откликнулся козий голос, и тишина распалась сама собой — обычным деревенским утром, в котором уже не спрячешься от вчерашнего дня.

Память быстро вернула всё на место: домик Анфисы, деревня K, печь с глиняной табличкой. Ночь прошла без чудес, если не считать сна, который сразу выскользнул из головы, оставив только уверенность: печь в нём всё равно была.

Холодная вода из таза окончательно разбудила. Кровать оказалась заправлена, дверь открылась во двор. Прохладный воздух пах травой и утренней сыростью. Козы Анфисы уже ходили у забора, перешагивали через траву и тихо переговаривались. Пушинка снова поглядывала на дом, будто проверяла, не собирается ли табличка самовольно покинуть печь.

— Живы? — донёсся голос Анфисы из дома.

— Вполне, — ответила я, поднимаясь на крыльцо.

В доме Анфисы уже кипела жизнь. На кухне стучал нож по разделочной доске, в комнате дышала большая печь. Табличка лежала на месте — аккуратно, не сдвинувшись ни на сантиметр.

Именно это отметилось первым делом. Только потом взгляд перешёл на людей.

На столе стояли миски с кашей, лежал хлеб, в мисочке белела соль. Настасья Петровна и Олеся уже сидели за столом, у каждой была своя кружка.

— О, наш следователь проснулся, — улыбнулась Олеся. — Сейчас будет проводить утренний осмотр печи.

— Уже провёл, — сказала я. — Ничего не изменилось.

— Пока ты спала, — вмешалась Анфиса, — вся деревня изменилась.

Она поставила на стол ещё одну кружку, налила мне чай и села напротив.

— Это как?

— А так, — вздохнула Анфиса. — Пока коз выводила и воду носила, ко мне уже три человека заглянули. Один за солью, другая просто «мимо проходила». Все к одной теме клонят: правда ли у меня на печи табличка с кладом лежит и правда ли, что эксперты приехали.

— Эксперты, — повторила Олеся, явно довольная словом. — Мне нравится.

— Откуда они вообще узнали? — удивилась я.

— А ты думала, — отозвалась Настасья Петровна, — что в деревне только козы по утрам разговаривают? Тут новость дольше полудня не живёт.

— Я же никому не рассказывала, — возмутилась Анфиса. — Только вам письмо написала.

— Слух быстрее письма, — спокойно сказала Настасья. — Кто-нибудь увидел, что ты в контору зашла или на почте бумагу взяла, — и понеслось.

Каша остывала в миске, а в голове постепенно складывалась новая картина. Вчера вечером тайна была нашей небольшой компанией вокруг печи, а сегодня уже половина деревни, похоже, считала, что у Анфисы под табличкой зарыт сундук.