Измена. Босиком по стеклу

Глеб побледнел, но не отвёл взгляда. Я ненавидела себя за эти слова уже в тот момент, когда произносила их. И всё равно продолжила.

— Тогда я бы похоронила мужа, которого любила пятнадцать лет. Плакала бы, вспоминала хорошее. А теперь мне придётся хоронить его живым и знать, что хорошее тоже было испачкано.

Он медленно кивнул.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

Я схватила пальто.

— Вера.

— Что?

— Я вспомнил ещё кое-что.

Я застыла.

— Ты стоишь у двери той квартиры.

В груди провалилось.

— Что?

— Не внутри. На лестнице. У тебя в руках пакет с едой. Ты звонишь Алине. Я вижу тебя через глазок.

Мир сузился до его лица. Я помнила тот день. В декабре Алина заболела. Я привезла ей суп и лекарства. Долго звонила в дверь, но она не открыла. Потом написала, что спала под таблетками. Я стояла в нескольких сантиметрах от мужа. От них обоих. Глеб смотрел на меня с таким ужасом, будто сам только что увидел ту дверь.

— Я был там, — прошептал он.

У меня зазвенело в ушах.

— Да.

— И не открыл.

Я улыбнулась. Наверное, страшно.

— Вот теперь ты начинаешь знакомиться с собой.

Глава 4

Ночью после похорон я разбила свадебную фотографию. Не специально. Я сняла рамку со стены, потому что больше не могла видеть нас улыбающимися на фоне августовского сада. Глеб там обнимал меня за талию, я прижималась к нему щекой, на руке блестело кольцо. Хотела убрать фотографию в шкаф. Пальцы ослабли, рамка упала на паркет, стекло разлетелось по комнате. В этот момент из коридора донёсся голос Маши:

— Мам?

Я дёрнулась к двери и наступила босой ногой на осколок. Боль была резкая. Впервые за несколько дней что-то болело там, где можно было увидеть рану. Я села на край кровати, подняла ступню и увидела кровь. Она стекала по пятке, капала на светлый пол. Маша вошла раньше, чем я успела убрать стекло.

— Мамочка!

— Стой на месте.

Она замерла. В её глазах мгновенно выступили слёзы.

— Ты порезалась.

— Ерунда. Тапочки надень и принеси аптечку.

Дочь убежала. Я смотрела на красные капли между осколками и думала, что название для моей жизни найдено. Босиком по стеклу. Ты идёшь, потому что ребёнок зовёт из другой комнаты, потому что утром работа, потому что надо оплатить счета, сварить суп, позвонить врачу. И каждый шаг режет, но остановиться нельзя. Маша вернулась в розовых тапках, таща аптечку обеими руками. Я вытащила маленький осколок пинцетом, обработала порез. Она сидела рядом, поджав ноги.

— Почему ты сняла вашу фотографию?

Я замерла. Дети замечают всё. Особенно то, что взрослые изо всех сил пытаются скрыть.

— Хочу немного изменить комнату.

— Папа домой вернётся?

— После больницы поживёт у бабушки Тамары.

— Почему?

Я приклеила пластырь и убрала окровавленную вату.

— Ему так будет удобнее восстанавливаться.

Маша нахмурилась. Она была слишком умной для дешёвых объяснений.

— Вы поссорились?

— Да.

— Из-за тёти Алины?

У меня замерло сердце.

— Почему ты спрашиваешь?

— Она была с папой в машине. Ты теперь не любишь её. Я видела, как ты удалила её фотографию из заставки.

Мы с Алиной несколько лет держали общую фотографию в чате нашей маленькой компании. Маша заметила и это. Я подтянула дочь к себе.

— У взрослых случилась очень плохая история. Я расскажу тебе, когда буду понимать, как сказать правильно.

— Папа виноват?

Я закрыла глаза.

— Папа сделал то, что меня сильно ранило.

— А тётя Алина?

— Тоже.

Маша долго молчала. Потом спросила совсем тихо:

— Она умерла из-за этого?

Я прижала её голову к груди.

— Нет. Она погибла в аварии. Это другое.

Дочь заплакала. Я гладила её волосы, а сама смотрела на разбитую фотографию. Мне хотелось плакать вместе с ней, но слёз не осталось. Внутри было сухо, будто меня выжгли. Глеба выписали через неделю. Тамара Павловна забрала его к себе. Я не приехала. Отправила его одежду с курьером и получила сообщение: «Спасибо». Через час ещё одно: «Маша сможет приехать?» Я смотрела на экран долго. В животе сворачивался тяжёлый ком. Хотелось ответить, что он потерял право спрашивать. Но это было бы ложью. Право на дочь он не потерял. «В субботу привезу к двенадцати». Он написал: «Хорошо».

Никаких сердечек. Никаких просьб поговорить. От этого бесило ещё сильнее. Я сама запретила ему давить, а теперь злилась, что он послушался. Предательство делает тебя человеком, которого ты не узнаёшь. Ты хочешь, чтобы виновный страдал, но когда он страдает не на твоих глазах, кажется, что недостаточно. В пятницу мне позвонил риелтор.

— Вера Викторовна, добрый день. Простите, что беспокою. Я по квартире на Берёзовой. Глеб Андреевич оставлял ваш номер как резервный контакт. Аренда оплачена до конца месяца. Он будет продлевать?

Я стояла посреди офиса и держала телефон так крепко, что побелели пальцы.

— Какой квартиры?

Женщина замялась.

— Однокомнатная, Берёзовая, двадцать семь. Он снимал с октября.

— Дайте адрес полностью.

Через сорок минут я уже стояла перед серой дверью на шестом этаже нового дома. Ключ нашёлся на связке Глеба, которую полиция вернула мне после аварии. Маленький, с синей пластиковой меткой. Я видела его сотни раз и думала, что он от офиса. Ключ повернулся. Дверь открылась. Я вошла в квартиру, где у моего мужа была вторая жизнь. Серая кухня. Именно та, которую он вспомнил. Два высоких стула у стойки. Кофемашина. На холодильнике магнит из Калининграда. Мы с Глебом никогда там не были. В прихожей стояли женские белые кеды. На крючке висел тонкий плащ Алины. Я протянула руку и коснулась ткани. От плаща пахло её духами. Меня накрыло. Я прислонилась лбом к стене и дышала через рот. В памяти Алина смеялась у меня дома. «Верка, мужики все одинаковые. Только твой Глеб ещё более-менее». Я тогда кинула в неё кухонным полотенцем. Она увернулась.

Спальня оказалась маленькой. Кровать, тумбочки, шкаф. На подоконнике засохший цветок. Я открыла шкаф и увидела рубашку Глеба. Не ту с фотографии, другую. Его домашние спортивные штаны. Бритву. Дезодорант. Зарядку. Он здесь жил. Не постоянно, но достаточно, чтобы оставить часть себя.

На тумбочке лежала книга Алины, раскрытая страницами вниз. Я машинально подняла её и увидела под ней открытку. «Для нашего дома. А.» Я перевернула. На лицевой стороне был нарисован ключ. Нашего дома. Колени подкосились. Я села на пол рядом с кроватью и держала картонку в руках. Вот оно. Не гостиничный номер. Не случайная близость после пьянки. Они придумали себе дом. Второй. Тайный. В котором не было меня и Маши. На кухне что-то звякнуло. Я вздрогнула так, что открытка выпала. В квартире был человек.

Я поднялась и схватила первый предмет, который попался под руку, тяжёлую настольную лампу. В коридоре послышались шаги. Дверь спальни открылась. На пороге стоял Глеб. Он был бледный, в тёмной куртке, шрам над виском ещё красный. В руке держал свои ключи. Мы смотрели друг на друга в квартире, где он изменял мне.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я.

— Риелтор позвонила матери. Сказала, что не может дозвониться до меня. Я понял, о какой квартире речь, когда увидел адрес в договоре.

— И приехал посмотреть на гнездо любви?

Он стиснул челюсть.

— Хотел понять.

Я подняла открытку.

— Понимай. «Для нашего дома». Очень мило. Даже почерк у неё счастливый.

Глеб взял открытку, прочитал. Его лицо изменилось.

— Я этого не помню.

— Перестань повторять.

— Что мне ещё сказать?

— Ничего. Мне от тебя уже ничего не надо.

Я прошла мимо него к двери. Он поймал меня за локоть. Я резко развернулась.

— Убери руку.

Глеб отпустил.

— Вера, подожди. Здесь есть ноутбук.

Я посмотрела на стол у окна. Серебристый компьютер стоял закрытым.

— И что?

— Я думаю, он мой. Такой же был у меня рабочий.

— Поздравляю с находкой.

— Там может быть то, что нам обоим нужно узнать.

— Нам?

— Тебе — что происходило. Мне — кем я был.

Я подошла ближе, почти вплотную. Он был выше, и раньше мне нравилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Теперь от этого движения ломило шею.

— Ты хочешь расследовать свою измену вместе со мной?

— Нет. Я хочу перестать узнавать о себе от тебя, когда ты уже раздавлена очередной деталью.

Я ударила его открыткой по груди.

— Поздно.

Глеб поймал картонку, сжал пальцами.

— Тогда возьми ноутбук.

— Зачем?

— Потому что я боюсь открывать его один.

Эта фраза попала неожиданно. Я увидела в нём страх. Настоящий. Не страх потерять меня — с этим, похоже, уже всё было ясно. Страх увидеть собственное лицо там, где он себя не помнил. Я отвернулась.

— Пароль знаешь?

— Старый не подходит.

— Попробуй дату рождения Алины.

Он посмотрел на меня, как будто я ударила.

— Вера.

— Пробуй.

Мы сели за стол. Глеб ввёл цифры. Пароль подошёл. Я засмеялась так тихо, что самой стало жутко.

— Какая романтика.

На рабочем столе была папка без названия. Внутри фотографии, бронирования, несколько видео. Я уже собиралась закрыть, когда увидела файл с датой нашего прошлого Нового года. Глеб нажал. На экране появилась эта кухня. Алина снимала на телефон. Глеб стоял у окна в белой футболке, наливал вино.

— Скажи ещё раз, — смеясь, попросила она за кадром.

Он повернулся к камере.

— Что именно?

— Что завтра не уедешь.

Глеб на видео улыбнулся, подошёл ближе и забрал у неё бокал.

— Завтра я буду дома.

— С ней?

— С моей семьёй, Алин.

— А я кто?

Он устало выдохнул.

— Не начинай.

Видео оборвалось. Мы сидели в тишине. Я смотрела на живого Глеба рядом и на того, другого, замершего на чёрном экране. И впервые поняла страшную вещь. Он не собирался уходить от меня. Он собирался возвращаться. Снова и снова. Как будто у человека действительно может быть два дома, если он достаточно хорошо врёт.

Глава 5

Мы вышли из квартиры молча. Глеб забрал ноутбук, я сунула открытку в сумку, хотя сама не понимала зачем. Наверное, хотела иметь вещественное доказательство того, что не сошла с ума. Что квартира существовала. Что на её кухне стояли две чашки, в ванной лежала его бритва, а на картонке почерком моей мёртвой подруги было написано «для нашего дома». Такие вещи невозможно объяснить усталостью в браке, кризисом среднего возраста или глупой ошибкой. Ошибка длится минуту. Иногда вечер. У них был ключ, кофемашина и плед. У подъезда Глеб остановился. Ветер ударил ему в лицо, он поморщился и приложил пальцы к виску. После больницы он ещё быстро уставал, иногда терял равновесие, но я больше не могла видеть в этом повод смягчиться. Жалость сидела во мне рядом с ненавистью, и от их соседства хотелось выть.

— Я отвезу ноутбук специалисту, — сказал он. — Пусть скопирует всё на отдельный диск.

— Не надо мне присылать всё подряд.

— Тогда скажи, что тебе нужно.

Я посмотрела на него.

— Мне нужно проснуться четырнадцать месяцев назад.

Глеб опустил глаза.

— Этого я не могу.

— Вот и я о том.

Я пошла к машине. Он окликнул меня.

— Вера.

Я обернулась.

— Маша завтра приедет?

— Да.

— Я ей ничего не скажу без тебя.

— Хорошо.

Он кивнул, будто мы обсуждали расписание секции. Меня перекосило от этой нормальности. Хотелось, чтобы мир вокруг нас тоже выглядел разрушенным. Чтобы асфальт треснул, окна повылетали, люди перестали смеяться. Вместо этого парень в соседнем дворе вытряхивал коврик из машины, женщина выгуливала шпица, курьер ругался с навигатором. Никому не было дела до того, что я стояла напротив собственного мужа и уже не знала, кто он. Дома я спрятала свадебную фотографию в коробку. Стекло собрала пылесосом, пол вымыла дважды. Порез на ступне ныл под пластырем. Каждый раз, когда наступала на пятку, вспоминала разбитую рамку и думала, что боль хотя бы честная. Она не целует тебя утром, а вечером не ложится в чужую кровать.

Маша вернулась из школы возбуждённая. С порога рассказала про контрольную, про Настю, которая подсмотрела ответ, про учительницу, уронившую указку. Я слушала и делала вид, что моя голова здесь, на нашей кухне, а не в серой квартире на Берёзовой. Дочь открыла холодильник, достала йогурт и спросила:

— Завтра к папе в двенадцать?

— В двенадцать.

— Можно я останусь до вечера?

— Можно.

Она обернулась.

— А ты не поедешь?

— Мне надо поработать.

— В субботу?

— Бывает.

Маша нахмурилась. В ней просыпалось подозрение, и я ненавидела Глеба ещё сильнее за то, что вынуждена врать собственному ребёнку. На следующий день я привезла её к Тамаре Павловне. Глеб открыл дверь сам. На нём были тёмные спортивные брюки и тонкий свитер, лицо ещё хранило следы аварии. Маша бросилась к нему, и он присел, несмотря на боль, поймал дочь в объятия. Я отвернулась к лестничной клетке.

— Папа, у тебя ужасный шрам! — услышала я.

— Спасибо, дочь. Поддержала.

— Я не говорю, что ты страшный. Ты красивый, только битый.

Он рассмеялся. Этот смех ударил под рёбра. Домашний. Наш. Так смеялся мужчина, который по воскресеньям жарил блины, ругался на пылесос и подбрасывал Машу к потолку, когда она была маленькой. Как совместить его с человеком из видео? Я не могла. Они оба жили в одном теле, и один из них всё ещё заставлял меня любить.