Сквозь пространство

Глава 11

Бальный зал дворца Альвхейма превзошёл все самые смелые фантазии Анны, почерпнутые из романов. Он был похож на гигантский хрустальный цветок, распустившийся под самым куполом неба – ведь потолка, по сути, и не было, лишь сложнейшее переплетение прозрачных магических кристаллов, сквозь которые лился мягкий, серебристый свет луны и мириады настоящих звёзд. Стены, живые стены, увитые цветущими лианами, источали тонкий, опьяняющий аромат. Музыка – не просто звуки скрипки и арфы, а сама плоть волшебства – витала в воздухе, то превращаясь в осязаемые переливы света, то в прохладные струйки ветерка, ласкавшие кожу танцующих.

И всё это великолепие кружилось, двигалось, смеялось и шепталось. Анна, стоявшая сначала рядом с королевской семьёй, очень быстро стала центром этого водоворота. К ней тянулись, как мотыльки к огню. Девушки в лёгких, как паутинка, платьях с любопытством и восторгом расспрашивали о «том мире»: правда ли, что люди там летают в железных птицах? А правда, что вместо магии у них «электричество», которое может и свет дать, и убить? Их глаза округлялись от изумления, когда Анна пыталась описать смартфон или метро.

Женщины постарше, с умными, пронзительными глазами, заточенными под придворные интриги, задавали вопросы иного рода. Их интересовала не экзотика, а политика. «Какова, по вашему мнению, ваша истинная роль здесь, дитя?», «Свет привёл вас прямо к королевской семье… не слишком ли это знаково?», «Считаете ли вы, что судьба Альвхейма теперь в ваших руках?». Их улыбки были сладкими, а слова – отточенными кинжалами, обёрнутыми в шёлк. Анна, вспомнив наставления королевы, отделывалась общими фразами о воле судьбы и надежде на лучшее.

Но больше всего докучали мужчины. Молодые повесы, важные сановники, седовласые генералы – все они считали своим долгом пригласить «диковинную Призванную» на танец. Их руки были навязчивыми, взгляды – оценивающими, а комплименты – штампованными, словно заученными наизусть. Анна, измученная вниманием, уже автоматически улыбалась, кивала и позволяла вести себя в вихрь вальса.

И вот один из таких кавалеров, молодой граф с слишком маслянистым взглядом и чересчур тугим воротником, оказался настойчивее прочих. Его звали, кажется, Элрик. В танце его вопросы быстро сменились с обычного любопытства на нечто более личное и неприятное.

– Говорят, в вашем мире женщины… вольны в своих связях, – начал он, притягивая её чуть ближе, чем того требовали приличия. Его дыхание пахло крепким вином.

– Я бы не сказала, – холодно ответила Анна, пытаясь отодвинуться.

– Ну, конечно, конечно, – он усмехнулся, и его рука на её талии скользнула чуть ниже. – Но вы же здесь, одна, без защиты, без семьи… Должно быть, очень одиноко в чужих покоях по ночам. Может, нужен кто-то, кто скрасит ваше одиночество? Кто покажет все прелести нашего мира… сокровенные прелести.

Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки от омерзения. Его пальцы начали нагло поглаживать её бок через тонкую ткань платья.

– Уберите руку, – прошипела она, пытаясь вырваться, но его хватка стала железной.

– Не стоит играть в скромницу, милочка, – его лицо приблизилось, запах вина стал удушающим. – Я знаю, как любят развлечения такие, как вы. Призванные… вы все ищете сильных ощущений, не так ли?

Анна уже собралась не просто вырваться, а наступить ему на ногу каблуком и закричать, как вдруг чья-то сильная, уверенная рука легла на плечо графа.

– Граф Элрик, – раздался спокойный, но не допускающий возражений голос. – Ваш танец, кажется, окончен. И, осмелюсь предположить, ваше присутствие на этом балу – тоже.

Анна и Элрик замерли. Граф резко отпустил её, обернувшись к тому, кто прервал его. Анна воспользовалась моментом, чтобы отскочить на шаг, и увидела своего спасителя.

Перед ними стоял мужчина лет тридцати, не больше. Высокий, статный, с широкими плечами, облачённый в изысканный, но строгий камзол цвета тёмной хвои, без лишних украшений, лишь с одним знаком отличия на груди – гербом в виде взлетающего сокола. Его лицо было приятным, мужественным, с умными серыми глазами и твёрдым подбородком. Пшеничного цвета волосы, собранные у основания шеи в короткий хвост чёрной шёлковой лентой, подчёркивали благородные черты. Он смотрел на Элрика с таким ледяным презрением, что тот, казалось, вот-вот растает на месте.

– Герцог… – пробормотал граф, и его наглость мгновенно испарилась, сменившись страхом. – Я не… мы просто…

– Я видел, что вы «просто» делали, – холодно парировал герцог. Его голос был тихим, но каждый звук резал, как отточенная сталь. – И я слышал, что вы «просто» говорили. Оскорблять даму, да ещё и гостью королевской семьи – недостойное поведение даже для вас, Элрик. Сейчас же извинитесь перед леди и удалитесь. И чтобы я больше не видел вас ни на одном мероприятии, где присутствую я или королевская семья. Понятно?

Элрик, багровый от стыда и злости, пробормотал невнятное «Простите, леди» в сторону Анны, поклонился и, почти не скрываясь, пустился наутёк, расталкивая толпу.

Анна, всё ещё дрожа от перенесённого унижения, выдохнула с облегчением.

– Благодарю вас, герцог, – сказала она, слегка кланяясь. – Ваше вмешательство было… очень своевременным.

Герцог повернулся к ней, и его суровое выражение сменилось на мягкую, обезоруживающую улыбку. Он взял её руку и с изяществом, которому позавидовал бы любой придворный, поднёс её к своим губам, едва касаясь кожи.

– Герцог Аларик из рода Соколиных Утёсов, к вашим услугам, леди Аннариэль. Прошу прощения, что вам пришлось столкнуться с подобным. Некоторые забывают о чести и манерах, стоит лишь хлебнуть лишнего на празднике. Позвольте загладить вину всего нашего общества и составить вам компанию? – Его взгляд был тёплым и искренним.

Музыка сменилась на новый, более плавный танец. Аларик, не дожидаясь ответа, легко взял её за талию, но теперь его прикосновение было уважительным и уверенным, без намёка на фамильярность. И они закружились.

Аларик оказался прекрасным собеседником. Он не засыпал Анну глупыми вопросами о «том мире». Вместо этого он рассказывал о своём – о своих землях на севере Альвхейма, у подножия гор, о соколиной охоте, о библиотеке, которую собирал его отец и которую он теперь пополнял. Он расспрашивал Анну о её интересах и, узнав о любви к книгам и языкам, оживился ещё больше.

– Так вы читаете на древнеэльфийском? – удивился он. – Это редкий и ценный дар. У меня есть несколько уникальных манускриптов, которые до сих пор не переведены. Возможно, вам было бы интересно взглянуть?

Они говорили о поэзии, о истории, о звёздах, которые видели сквозь хрустальной купол зала. Аларик был умен, остроумен и внимателен. Он ловил каждое её слово, не перебивал, а развивал её мысли. С ним было… легко. Непринуждённо. После хаоса и напряжения первых часов бала его общество стало глотком свежего воздуха. Анна увлеклась разговором, забыв на время и о неприятном инциденте, и о своём статусе, и даже о тоске по Лене. Она просто наслаждалась общением с интересным, красивым и галантным мужчиной.

Она так увлеклась, что совсем не заметила пару глаз, которые неотрывно следили за ней весь вечер. Глаз, в которых бушевала буря.

Принц Каэл стоял у высокого окна, сжимая в руке бокал с вином, которое даже не пригубил. Его поза была расслабленной, маска безразличия – идеальной. Но внутри всё кипело. Он видел, как к Анне льнут глупые юнцы и старые развратники. Видел, как она устало улыбается. Видел, как этот никчёмный Элрик пристаёт к ней. Его пальцы сжали бокал так, что хрусталь затрещал, и он едва успел ослабить хватку. Он уже сделал шаг вперёд, чтобы вмешаться, чтобы оттащить этого подонка и лично вышвырнуть его из дворца. Но его опередили.

Он увидел, как Аларик подходит, как легко и уверенно он берёт ситуацию в свои руки. Увидел, как Анна сначала напряжена, а потом… расслабляется. Как она улыбается герцогу. Как заглядывает ему в глаза. Как они кружатся в танце, и её смех, который он не слышал, но видел по выражению её лица, резал его по живому.

Чёрт возьми, он знал Аларика. Достойный мужчина. Честный, умный, один из лучших полководцев королевства. И именно это злило его ещё больше. Если бы это был кто-то недостойный, он мог бы просто приказать убрать его. Но Аларик… С ним он мог соревноваться только на равных.

И он проигрывал. Потому что стоял тут, как истукан, а Аларик был там, рядом с ней, завоевывая её внимание своим спокойствием, своими манерами, своими разговорами о книгах, чёрт побери!

К нему подходили дамы, самые красивые и знатные невесты Альвхейма, пытались завязать разговор, пригласить на танец. Он отмахивался от них односложными ответами, отказывался, даже не глядя в их сторону. Его взгляд был прикован к алым шелкам, которые плавно скользили по паркету в такт музыке, и к улыбке на лице Анны, которую вызывал не он.

Он ждал. Ждал подходящего момента, чтобы подойти, чтобы перехватить инициативу. Но Аларик был неотступен. Он вёл Анну к столу с напитками, потом снова танцевал, потом они отошли в сторону и о чём-то оживлённо беседовали, смеясь. Каэл видел, как Аларик ловко отваживал от них других кавалеров, и его ярость росла. Этот вечер должен был стать… его шансом. После той прогулки, после того, как он чуть не сорвался у реки… Он хотел подойти к ней, когда она будет сиять, как сейчас, и сказать… Сказать что? Он и сам не знал. Но он знал, что должен быть рядом.

А теперь его место занял другой. И он мог только наблюдать. Наблюдать и сжимать кулаки от бессилия и ревности, которую сам же и породил своей глупой, непонятной ей игрой в дистанцию. Его «ещё не время» обернулось против него самого. И он видел, что Анна счастлива. Счастлива без него. И это было самой горькой пилюлей из всех, что ему доводилось проглатывать.

Анна же, увлечённая беседой с галантным герцогом, и не подозревала, что стала невольной причиной тихой бури в душе принца. Для неё этот бал, после ужасного начала, наконец-то начал напоминать сказку. И её прекрасным принцем на этот вечер, казалось, стал не холодный и непонятный Каэл, а учтивый и ясный герцог Аларик.

Глава 12

Рассвет в Свартальфхейме был не розовым и не золотым, а скорее пепельно-серым, медленно отвоевывающим у ночи очертания угрюмых каменных домов. Бабушка Берта разбудила Лену ещё до того, как первые лучи солнца коснулись вершин самых высоких крыш. В доме пахло свежим хлебом и тревогой.

– Вставай, дитя, – её голос был хриплым от бессонницы, но твёрдым. – Пора. Дорога ждать не любит.

Они молча позавтракали тёплой овсяной похлёбкой. Каждый кусок казался Лене комом, который не лез в горло. Каждый взгляд на знакомые, потёртые стены, на печь, у которой они грелись столько вечеров, на суровое, родное лицо Берты – отзывался острой болью в сердце. Она не просто уходила. Она бросала самого близкого человека в этом жестоком мире.

– Пошли со мной, бабушка, – вырвалось у неё в очередной раз, когда Берта вручила ей плотно набитый котомок. – Я помогу тебе, мы вдвоём… как-нибудь…

Берта отвернулась, делая вид, что поправляет уже идеально повязанный платок на голове Лены.

– Что за глупости, – отрезала она, но Лена увидела, как дрогнули её натруженные пальцы. – Старой карге в дороге только обузой быть. У меня тут свой дом, своя жизнь. А твоя дорога – впереди. К твоей Анне.

Она не сказала правды. Не сказала, что боится стать якорем, который потянет Лену на дно при первой же опасности. Не сказала, что её старое сердце разорвётся на части, если из-за неё с девушкой что-то случится. Не сказала, что за эти месяцы Лора стала ей не просто спасённой сиротой, а дочерью, которой она была лишена возможности обладать. Все эти слова остались зажаты где-то глубоко внутри.

Она сунула Лене в руку ещё один, маленький узелок.

– Это для дороги. Сушёное мясо, немного сыра. Ешь, когда силы на исходе будут. И… – она запнулась, – береги себя, Лора. Иди быстро, но осторожно. И помни – только по зарубкам. И камень бросай. Всегда.

Лена кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она обняла Берту так крепко, как будто хотела вобрать в себя часть её тепла, её стойкости, её невысказанной любви. Берта похлопала её по спине, резко отстранилась и отвернулась к печи.

– Иди уже. Пока стража на утренний обход не вышла.

Это было прощание. Без слёз, без долгих речей. Таким, наверное, и должны быть прощания в Свартальфхейме. Суровыми, как местный камень, и тёплыми, как огонь в очаге.

Лена вышла на пустынную улицу. Воздух был холодным и колючим. Она натянула капюшон, зажала в руке рукоять ножа, подаренного Бертой, и быстрым, уверенным шагом двинулась к окраине деревни. Сердце бешено колотилось, каждый шорох заставлял вздрагивать. Она шла по задворкам, прячась в тени сараев, прижимаясь к стенам, замирая, когда впереди слышались тяжёлые шаги стражи. Её знали в лицо, но объяснять своё присутствие на улице в такой час с котомкой за спиной ей совсем не хотелось.

Но удача, казалось, была на её стороне. Деревня спала. Она миновала последние дома, перелезла через низкий забор из грубого камня и оказалась на открытой местности. Впереди, ещё в утренней дымке, темнела стена Леса Теней.

Путь до леса занял чуть больше часа. С каждым шагом Лена чувствовала, как груз тревоги понемногу сменяется чувством свободы и… одиночества. Бескрайние серые поля, поросшие жухлой травой, уходили за горизонт. Небо было низким и тяжёлым. Она шла, подгоняемая не только желанием найти Аню, но и животным страхом перед погоней. Мысль об Ищейке, об его охотничьем взгляде, заставляла её оборачиваться через каждые пятьдесят шагов. Ищут. Обязательно ищут.

И чем ближе она подходила к лесу, тем сильнее становилось ощущение, что за ней следят. Спину между лопатками сверлил невидимый взгляд. Она слышала несуществующие шаги позади, чудилось шуршание в траве. Она списывала это на нервы, на паранойю, натянутую как тетива. «Держись, Лена, – твердила она себе про себя. – Держись для Ани. Для бабушки Берты».

И вот она у кромки леса. И замерла, поражённая. Берта говорила, что лес старый, но то, что предстало перед глазами Лены, не поддавалось обычным меркам. Деревья здесь были не просто высокими. Они были исполинскими, древними, как сам мир. Их стволы, тёмные, покрытые мхом и причудливыми наростами, были толщиной с небольшой дом. Обхватить такое дерево не хватило бы и десяти человек. Их ветви, толстые, как самые могучие дубы из её мира, переплетались высоко-высоко над головой, образуя непроницаемый для солнца свод. Макушки терялись где-то в облаках. Воздух пах влажной землёй, гнилой листвой, грибами и чем-то древним, первобытным. Это был не лес. Это был отдельный собственный мир, живой и дышащий, полный скрытых тайн и безмолвных угроз.

Лена нашла первую зарубку – аккуратный треугольный срез на коре одного из исполинов – и, переведя дух, шагнула под сень великанов. Тишина поглотила её мгновенно. Шум ветра остался снаружи. Здесь царило своё, глухое безмолвие, нарушаемое лишь редким щебетанием невидимых птиц где-то на недосягаемой высоте и скрипом ветвей. Свет сюда пробивался слабо, косыми, золотистыми лучами, в которых танцевали мириады пылинок. Было прохладно и немного зябко.

Она шла, не сбавляя темпа, сверяясь с зарубками. Тропинки как таковой не было – лишь ориентиры на деревьях. Приходилось перелезать через буреломы, оплетённые лианами, обходить гигантские корни, уходящие в землю, как стены замков. Через несколько часов пути солнце, судя по редким просветам, поднялось высоко. Стало жарко и душно. Ноги начали ныть, спина промокла от пота под котомкой.

Она нашла относительно сухое место у корней одного из великанов, прислонилась к прохладной коре и устроила привал. Достала флягу с водой, кусок хлеба и сыра от Берты. Еда казалась невероятно вкусной. Сидя в этом безмолвном, величественном храме природы, она впервые за долгое время почувствовала не страх, а некое подобие покоя. «Неделя через лес, потом – эльфы. Они не помогут, но и не навредят. Потом – Альвхейм. Там люди. Там помогут». Этот план, повторяемый как мантра, придавал сил.

Отдохнув, она двинулась дальше. Пейзаж начал меняться. Земля стала более влажной, под ногами всё чаще хлюпало, между деревьями стали появляться первые чахлые кустики, а воздух приобрёл явный болотный запах – сладковатый, прелый, с примесью сероводорода. Она приближалась к Топи.

Вскорее деревья начали редеть, и Лена вышла на открытое, пугающее пространство. Болото. Оно расстилалось перед ней, унылое и обманчивое. На первый взгляд – просто луг с кочками, поросший жухлой травой и редким камышом. Но между кочками виднелась чёрная, маслянистая вода, покрытая зеленоватой плёнкой тины. Воздух над ней колыхался от мошкары. От всего этого места веяло могильным холодом и тихой, коварной угрозой.

Лена, как и учила Берта, насобирала пригоршню мелких камешков и, сверяясь с зарубками на последних деревьях, начала свой опасный путь. Она двигалась медленно, осторожно, с замиранием сердца бросая перед собой камень перед тем, как сделать шаг. Камень падал на мох или на твёрдую землю – и она переносила вес, делая следующий шаг. Иногда камень с противным чавканием уходил под воду, и тогда она искала другой путь. Это был изматывающий, медленный танец со смертью. Каждый мускул был напряжён, всё внимание было сосредоточено на ногах и на следующей кочке.

Прошёл час этого напряжённого движения. Лена уже почти поверила, что всё обойдётся, что она сможет. Она даже начала примечать странную, жутковатую красоту этого места – одинокие, искривлённые деревца, растущие прямо из воды, причудливые узоры на тине, изредка всплеск какой-то рыбы.

И в этот момент случилось то, чего она боялась больше всего.

Справа от неё, из-за густого куста рогоза, с оглушительным, хриплым криком взметнулась в воздух огромная птица. Она была размером с большого орла, с серо-бурой, пятнистой окраской, огромными круглыми глазами и клювом, способным переломить руку. Исполинская сова или филин, потревоженный в своём дневном укрытии.

Этот внезапный взлёт, этот пронзительный крик, разорвавший болотную тишину, были так неожиданны и так страшны, что Лена вскрикнула от ужаса. Она инстинктивно отпрянула, её нога соскользнула с твёрдой кочки, и она, потеряв равновесие, тяжело рухнула на бок.

Холод. Шок от ледяной, обжигающе холодной воды. И сразу же – ужасная, всасывающая сила. Трясина.

Она не просто упала в лужу. Она погрузилась в чёрную, жидкую грязь по пояс. Её одежда мгновенно намокла, стала тяжёлой, как свинец. Она попыталась упереться руками, чтобы выбраться, но руки тоже ушли в жижу по локоть. Паника, дикая, слепая, всепоглощающая, ударила в виски. Она забилась, пытаясь вырваться, но это только ухудшало положение. Её тело медленно, неумолимо погружалось глубже. Чёрная, маслянистая вода уже подбиралась к её груди, давя тяжёлой, холодной хваткой.

– Нет! – вырвался у неё хриплый, полный отчаяния крик. – Нет!

Она отчаянно зацепилась взглядом за ближайшую кочку, за пучок жёсткой травы. Это было так близко, всего в паре метров, но это расстояние казалось теперь непреодолимой пропастью. Она сделала ещё одно движение, пытаясь подтянуться, но трясина с противным чавканьем засосала её ещё глубже. Вода коснулась подбородка. В нос ударил тошнотворный запах гнили и смерти.

Мысли путались, сознание заволакивалось чёрной пеленой ужаса. Перед глазами промелькнули лица: Ани – испуганное, в свете фар… Берты – суровое, но с тёплыми глазами… «Я не могу… я не могу так…»

Она уже почти смирилась, уже чувствовала ледяную слабость во всём теле, как вдруг её дико бьющееся сердце уловило другой звук. Не хлюпанье воды и не её собственные всхлипы. А нечто иное. Твёрдый, мерный, ритмичный звук. Словно шаги. Но не по мягкой земле, а по чему-то твёрдому. И они приближались.

Глава 13

Сознание возвращалось к Лене обрывк