Читать книгу Чистильщик (Веспера Холлоуэй) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Чистильщик
Чистильщик
Оценить:

4

Полная версия:

Чистильщик

На столе уже дымились три блюда, когда входная дверь хлопнула, и в коридоре раздался голос — громкий, бодрый, с хохотом ещё до шутки:

— Семья! Докладываю: вернулся, живой, голодный, и у меня для вас новости!

Линь Чжэньхэ вошёл в столовую так, как входил всегда, — будто комната ждала именно его и ему это известно. Пиджак он успел снять ещё в коридоре и повесить на спинку стула, галстук ослабил, рукава закатал по локоть. Седина на висках делала его старше своих сорока восьми, но только на фотографиях; вживую в нём было столько движения, что седина казалась костюмом, надетым в шутку. Он поцеловал жену в висок, заглянув ей через плечо в сковороду, отступил на шаг с поднятыми руками, когда она погрозила ему лопаткой, и рухнул на стул во главе стола.

— Дочь дома? — спросил он.

— Здесь, — отозвалась Цзинлэй с дивана у окна, где сидела с планшетом и чашкой кофе. Третьей за день. — Привет, пап.

— Привет, привет. — Чжэньхэ повертел головой, нашёл её взглядом, прищурился на чашку. — Опять эта твоя бурда? Ваньжу, скажи ей. Чай — полезнее. Зелёный чай — это тысяча лет китайской мудрости.

— Зелёный чай — это когда хочется спать, — отозвалась Цзинлэй, не отрываясь от планшета. — А мне ещё истории болезней писать. К тому же твоя тысяча лет мудрости горькая.

— Кофе горький!

— Кофе — честно горький. А чай притворяется полезным.

Чжэньхэ покрутил головой с видом человека, потерпевшего сокрушительное поражение в споре, к которому он привык, и потянулся за чайником — налил себе, потом жене. Ваньжу внесла последнее блюдо — мапо-тофу, ярко-красный от перечного масла, — и поставила его не в центр стола, а прямо перед дочерью. Цзинлэй подняла глаза от планшета.

— Острый?

— Как ты любишь, — сказала Ваньжу. — Сычуаньский перец я сама толкла.

Она села справа от мужа, сняла фартук — на кухне она оставляла его на крючке, и это тоже был ритуал — и положила ладонь на рукав Чжэньхэ, пока тот разливал суп. Просто положила, на секунду, и убрала. Чжэньхэ этого жеста не заметил — он замечал его двадцать два года и перестал замечать, как перестают замечать собственное дыхание, — но на Ваньжу смотрел, пока она садилась, и улыбался уголком рта, и у неё в ответ что-то делалось с лицом: черты, целый день державшиеся ровными и закрытыми, таяли по краям, как лёд под краном.

Ужин начался, как начинался всегда: Чжэньхэ говорил.

Он рассказывал про отдел — про капитана Вэя, который опять требует результатов «вчера»; про то, как в обед он убедил двух свидетелей дать показания просто тем, что заказал им лапшу и сел рядом «по-человечески». Он рассказывал вкусно, с лицами, с голосами, и Ваньжу смеялась в нужных местах, а Цзинлэй ела мапо-тофу и слушала — слушала так, как слушают брифинг.

— А стажёр, — Чжэньхэ постучал палочками по столу, предвещая главную новость дня, — стажёр — это отдельная опера. Цзя Лэ. Парень золотой, честный, как стекло, но от волнения у него всё перепутано в голове. Вчера выдаю ему две коробки с уликами — по нашему делу и по кражам на складах, — и говорю: подпиши и сдай. Он подписал. И сдал. Наоборот. — Чжэньхэ развёл руками с восторгом человека, который и сам когда-то был таким. — Представляешь, эксперт Цинь открывает коробку по кражам — а там наш брезент с причала! Он думал, у него глюки. Он мне потом говорит: «Чжэньхэ, я пятнадцать лет в криминалистике, но чтобы брезент мигрировал между делами — такое я вижу впервые».

— И что ты сделал? — спросила Ваньжу.

— Что сделал… — Чжэньхэ почесал затылок. — Купил ему ламинатор. Чтобы памятку заламинировал и носил с собой. «Шаг один: проверь номер дела. Шаг два: проверь ещё раз». — Он вздохнул счастливо. — Ругается он, а сам носит. Видела бы ты, как он эту карточку гладит. Думает, никто не видит.

Цзинлэй запомнила: стажёр Цзя Лэ, золотой, честный, путает коробки, носит памятку. Такие люди в секторе были даже удобны: они не лгут никому, значит, и её ложь у них не вызовет вопросов, — честные люди вообще плохо распознают чужое враньё, у них нет для этого внутреннего прибора.

— А дело-то наше главное — мёртвое, — Чжэньхэ покрутил палочки в пальцах и нахмурился, впервые за вечер. — Третий человек за месяц пропадает в порту. Грузчики, мелкие перевозчики, один диспетчер. Люди без связей, без врагов, без долгов. Исчезают — и всё, как в воду канули. Ни тел, ни машин, ни записей. Камеры в доках — сплошная решето, половина не работает, вторая половина смотрит в стену. Я сегодня сам прошёл весь периметр…

— И что? — спросила Цзинлэй.

— И ничего. Вот что странно, дочь. — Он постучал палочкой по краю тарелки. — Я двадцать лет в этом. Люди не исчезают бесследно, это не бывает. Следы есть всегда — вопрос цены. А тут как будто кто-то проходит за мной с веником. День в день. Я нахожу свидетеля — свидетель наутро уже «ничего не видел». Я запрашиваю записи — записи оказываются «стёрты по регламенту». Понимаешь, что это значит?

Цзинлэй прожевала, проглотила, отпила кофе.

— Что у веника есть хозяин, — сказала она.

— Вот! — Чжэньхэ ткнул палочкой в её сторону, восхищённо. — Слышала, Ваньжу? Вот это голова! У нас в отделе полгода до такого не доходили, а она с одной фразы. Это организованная работа, дочь, это не банда, это система. Профессионалы. Чистильщики.

Слово повисло над столом на полсекунды дольше, чем положено словам.

Цзинлэй положила себе ещё тофу. Движения её рук не изменились ни на миллиметр: палочки легли ровно, порция легла ровно, она даже жевать продолжила в том же темпе.

— Чистильщики? — переспросила она с лёгким интересом. — Это ты из кино слово взял?

— Из практики. В Гонконге в девяностых так работали триады. Убирают улики раньше, чем мы их вообще находим.

— А свидетель твой, который «ничего не видел», — Цзинлэй повертела палочки, закладывая следующий вопрос, как закладывают шов: неглубоко, но точно. — Он хоть что-то описал до того, как испугался? Ну, хоть фигуру, хоть рост. Врачебный интерес: я по описаниям людей умею прикидывать, какие у них травмы бывают.

— Описал. — Чжэньхэ зажёгся, как зажигался всегда, когда дело трогали за живое. — Неделю назад. Стоял в темноте у восьмого причала — и видел, как со склада выносят что-то тяжёлое, вдвоём, в брезенте. Человек высокий руководил, в капюшоне. Лица не разглядел — далеко, темно. А наутро — «ничего не видел, перепутал, спал дома». И глаза такие, дочь, знаешь… Я двадцать лет смотрю в глаза. Там было не «не хочу». Там было «мне сказали». — Он стукнул ладонью по столу, тихо, но от всей души. — Мне сказали! Понимаешь? До моих свидетелей кто-то доходит раньше меня. В моём собственном городе.

Ваньжу в этот момент наполняла чайник из кипятильника. Рука у неё дрогнула ровно настолько, чтобы одна капля упала на скатерть, — и она тут же, в том же движении, накрыла её салфеткой, прежде чем кто-то успел заметить. Цзинлэй заметила. Цзинлэй замечала всё, но эту каплю она заметила особо: высокий человек в капюшоне у восьмого причала — это был не слух, не папка, не чужое донесение. Это был рассказ её отца за её собственным столом, и мать только что пролила кипяток.

— Высокий в капюшоне, — повторила она задумчиво. — Пап, а ты уверен, что высокий? В темноте все кажутся выше. Тени играют.

— Может, и играют, — согласился Чжэньхэ. — Может, и не высокий. Может, вообще их трое было. Но кто-то там стоял, дочь, и кто-то выносил, и это «что-то» в брезенте никто так и не нашёл. — Он вдруг улыбнулся и покачал головой. — Слушай, а чего это я грузю тебя? Ты врач, у тебя свои трупы. — Он рассмеялся собственной шутке, искренне и беззаботно. — Ладно. Как твой день-то прошёл? Клиника не развалилась без меня?

— Развалилась дважды, я собрала. — Цзинлэй пожала плечами. — Обычный день. Порезы, переломы, один аппендицит, который оказался отравлением. Пациенты живы, касса сошлась.

— Вот молодец. — Чжэньхэ кивнул с той простой гордостью, какой гордятся удачей в лотерею. — Знаешь, я сегодня думал: хорошо, что ты врач. Врач — это понятно. Человека разрезал — человека зашил. А у нас вот — разрезал, а там темно. Хотя ты и в детстве такой была. Ваньжу, помнишь велосипед?

Ваньжу помнила. Она на секунду опустила палочки.

— Как же, — сказала Чжэньхэ, поворачиваясь к дочери и не дожидаясь ответа жены. — Тебе семь лет, свалилась с велосипеда с пригорка — локоть до кости, кровища, я прибегаю, у меня всё внутри холодеет. А ты сидишь на асфальте и смотришь на руку. Не ревёшь. Ни звука. Смотришь — и говоришь: «Пап, тут зашивать надо, видишь, края разошлись». Семь лет! Я потом неделю ходил, всем рассказывал: моя дочь — будущий хирург, у неё нервы из проволоки.

— Я помню, — сказала Цзинлэй. — Ты сам тогда еле до больницы доехал. Всю дорогу дрожал.

— Я не дрожал, я… — Чжэньхэ запнулся, поймал взгляд жены и честно признался: — Да, дрожал. А она — нет. — Он покачал головой с виноватой гордостью. — За двадцать лет я ни разу не видел, чтобы ты плакала. Ни разу. Даже когда бабушка умерла. Иногда я думаю — может, что-то с тобой не так, а? А потом смотрю, какая ты у нас выросла, и думаю: всё так. Просто ты вся в меня.

Ваньжу наполнила его чашку чаем. Рука у неё была ровная.

— В тебя, — согласилась она. — Упрямая и не умеет просить. Ешь рыбу, пока горячая.

Цзинлэй ничего не ответила. Она знала, что отец до сих пор хранит фотографию: семилетняя девочка на асфальте, зашитый локоть, сухие глаза. Фотография лежала у него в рабочем столе, в отделе, в ящике, куда он складывал вещи, которые «держат на плаву». В другой ящик того же стола через неделю лягут фотографии с восьмого причала. И это будут уже её ящики тоже.

Ваньжу, сидевшая рядом, подлила мужу супу и спросила — мягко, между делом:

— А кто у тебя теперь ведёт экспертизу по этим пропавшим? Все на том же складе в доках?

— В том же. Пока в том же, — Чжэньхэ не заметил, что вопрос прозвучал слишком точно. Он вообще редко замечал точность в жене: за двадцать два года он привык, что журналистка «умеет задавать вопросы», и объяснял этим всё. — Понедельник поеду туда с утра, опять. Может, на этот раз веник пропустит что-нибудь.

— Поедешь — завтракай плотнее, — сказала Ваньжу и положила ему в тарелку лучший кусок рыбы. — Ты в прошлый раз до трёх там бродил и вернулся голодный.

Телефон Ваньжу завибрировал у неё в кармане — коротко, один раз. Она не достала его. Она продолжала смотреть на мужа, слушать его историю про то, как стажёр сегодня перепутал двери и вошёл на совещание к начальству с чьим-то чаем в руке, и смеялась вместе со всеми — вовремя, звонко, с запрокинутой головой. Телефон она прочитает потом, на кухне, за закрытой дверью. А пока над столом стоял тёплый желтоватый свет, дымился мапо-тофу, и её семья — оба её человека, большой наивный и маленькая опасная — сидела рядом, целая, и ела то, что она приготовила.

Цзинлэй наблюдала за родителями поверх чашки. Она видела, как отец, рассказывая, машет палочками; как мать смеётся чуть громче, чем требует шутка, — ровно настолько, чтобы муж чувствовал себя лучшим рассказчиком на свете; как рука матери снова ложится на его рукав. Она видела это каждый вечер на протяжении двадцати лет. Дома отец был другим, чем на работе, — она знала это со слов его коллег, которые звонили ему и сразу переходили на другой голос. А мать дома была другой, чем всюду. Только Цзинлэй оставалась одинаковой — за этим столом и за столом на складе, с чашкой кофе и со скальпелем в руке. Иногда ей приходила мысль, что она единственный честный человек в этой столовой: она хотя бы не притворялась, что умеет быть другой.

— Дочь, ты чего задумалась? — окликнул её Чжэньхэ. — Доедай, остынет. Завтра тяжёлый день, ты же к девяти в клинику?

— К девяти, — согласилась Цзинлэй и доела тофу.

Уже над чаем — отцовским, зелёным, который она принципиально игнорировала, держа вместо чашки стакан с водой, — Чжэньхэ вспомнил про календарь.

— Ваньжу. В субботу же у твоего отца… — он заглянул в телефон, — так, семидесятый. Юбилей, между прочим. Ресторан заказали?

— Заказали ещё в марте, — сказала Ваньжу. — «Нефритовый двор», отдельный зал, тридцать персон. Меню согласовано, музыканты будут, тамада — не будет, отец терпеть не может тамад. — Она говорила это тоном дочери, которая знает своего отца до последней пуговицы, и не солгала ни в одном слове. Линь Чуншань действительно терпеть не мог тамад: он вообще не любил людей, которые говорят громче него.

— Тридцать персон! — Чжэньхэ присвистнул. — Опять весь его «бизнес-клуб»? Помнишь прошлый год — этот, как его, в лиловом пиджаке, который всем руки тряс и спрашивал, не продаю ли я информацию?

— Миндао, — подсказала Ваньжу ровно.

— Чжао Миндао, точно! — Чжэньхэ хлопнул себя по колену. — Странный тип. Смеётся громко, а глаза — как у моих подследственных, которые наняли хорошего адвоката. Ты скажи отцу, пусть меня с ним за один стол не сажают в этом году. Я от него устаю.

Цзинлэй, сидевшая со стаканом воды напротив матери, сделала глоток. Очень медленный. В столовой стоял тёплый свет, отец смеялся над собственной шуткой, мать улыбалась и говорила «хорошо, скажу», и никто из них двоих — ни отец, ни мать — не смотрел в эту секунду на дочь. Что было, пожалуй, к лучшему. Потому что даже у неё, с её двадцатилетней тренировкой, лицо на секунду стало совершенно чистым — как стол после работы, вымытый и продезинфицированный.

Человек, который сегодня ночью прислал ей труп со вшитой флешкой, в субботу будет пить здоровье её деда за соседним столиком. А её отец просит посадить его подальше.

— Что-то случилось? — спросила Ваньжу, когда Чжэньхэ ушёл к телевизору. Она задержалась у стола, собирая чашки, и спросила тихо, не глядя на дочь.

— Нет, — сказала Цзинлэй. — Просто представила дяденьку в лиловом пиджаке.

Мать посмотрела на неё поверх очков — быстро, оценивающе, — и отвернулась к посудомоечной машине. Ничего не сказала. Цзинлэй тоже. В этой семье умели не говорить так, что не сказанное звучало громче речи: она выросла среди таких пауз и читала их свободнее, чем книги. Эта пауза означала: завтра поговорим. И они поговорили — но уже ночью, и не о лиловом пиджаке.


Ваньжу пришла к дочери в начале первого.

Цзинлэй не спала — она сидела на балконе второго этажа с чашкой остывающего кофе и смотрела на сад, где садовник за день до этого подстриг кусты, и срезы на ветках ещё белели в темноте. Дверь балкона открылась без стука. В этом доме только один человек имел право входить к ней без стука, и Цзинлэй не повернула головы.

Ваньжу села на второй стул. Она успела переодеться в домашнее, но волосы не распустила, и очки не сняла — значит, пришла не спать, а работать. В руке у неё был тонкий картонный конверт. Она положила его на столик между ними, рядом с чашкой дочери.

— Прочитала? — спросила Цзинлэй. Про сообщение она не спрашивала. Про то, что сообщение было, тоже.

— Прочитала. — Ваньжу смотрела в сад, не на дочь. — Это от отца. Приказ.

В саду шевельнулся ветер, и платан у забора качнул листвой. Цзинлэй не тронула конверт.

— Говори.

— С завтрашнего дня ты работаешь в отделе твоего отца. Официально — судебно-медицинский эксперт. Отделение при управлении, контракт через кадровое агентство, дипломы сделаны в прошлом году, в базе они лежат уже восемь месяцев, проверка выдержит любую, кроме поездки в сам университет. Капитан Вэй подпишет твоё назначение завтра в десять, не задавая вопросов. — Ваньжу говорила ровно, как читают протокол. — Он должен клану. Много и давно.

— А неофициально?

— Неофициально ты там чистильщик. Дело о пропавших в порту — это наше. Двое из трёх — люди клана, и тела там, где их никто не найдёт. Но неделю назад наш костоправ попал в объектив камеры на восьмом причале. Запись мы достали и уничтожили, только твой отец успел её посмотреть. Он не знает, что видел, — но он ищет. Он упрямый, ты знаешь. Он будет идти до конца. — Ваньжу впервые за разговор повернулась к дочери. — Отец хочет глаза и руки внутри этого дела. Ты будешь читать всё, что читает он. Ты будешь первой у всех тел, которые ещё всплывут. Если нить повернёт к Хэйфан — ты её перерезаешь до лаборатории, до экспертизы, до всего.

Цзинлэй молчала. Она смотрела на тёмный сад, и в голове у неё раскладывалась не обида и не страх — раскладывалась сетка: график отца, доступ к делам, лаборатория, образцы, журнал поступления улик, кто подписывает, кто дублирует, где архив. Сетка была большой и холодной, и место для отца в ней оказалось там же, где место всех остальных, — в графе «риски».

— Он же меня знает, — сказала она наконец. Не «папа». Он. — Двадцать лет знает. Я не актриса.

— Ты актриса с рождения, — ответила Ваньжу без улыбки. — Ты у меня двадцать лет играешь нормальную девочку, и ни разу, ни на минуту, не вышла из роли. Справишься.

Цзинлэй чуть повела плечом — жест, который у неё означал согласие. Она взяла конверт, вскрыла, пробежала глазами бумаги: контракт, диплом, характеристика, направление. Печати стояли правильные. Подписи — тоже. Хорошая работа, не клановая, а настоящая, документная.

Но прежде чем вернуть конверт, она сказала — не торопясь, разделяя пункты, как разделяет стежки:

— У меня условия. Запиши, если боишься забыть.

Ваньжу не пошевелилась. Она не собиралась ничего записывать, и дочь знала это: у них обеих была память, за которую не нужно извиняться.

— Первое. Клиника остаётся. Отдел — это день, но ночи мои. Сяо Мэй справится с приёмом, тяжёлых будут привозить ко мне по вызову. Для полиции я врач-эксперт, для клана — хирург, и ни одна из этих половин не должна узнать, что вторая существует. Второе. Лихэ и Сяо Мэй — мои. Их не трогают, их не проверяют, им не поручают ничего через мою голову. Кто хочет поговорить с ними — говорит со мной. Третье. Меня не вызывают на объекты в рабочие часы отдела и не ставят рядом с делом отца на местах. Одно пересечение — и вся конструкция ломается, а ломать её будете не вы, а он, сам того не желая. Четвёртое. — Она помолчала. — Я хочу знать, что говорит Сун. Не всё — только то, что касается отдела и дела о порте. Если по моему направлению идёт ветер, я должна чувствовать его первой, а не последней.

Ваньжу слушала, сложив руки на коленях. Когда дочь закончила, она сказала:

— Ты торгуешься с отцом.

— Я торгуюсь с тобой, — ответила Цзинлэй. — С отцом торгуюсь через тебя, как ты торгуешься с ним через Суна. Так у нас всё устроено, и это удобно, и давай не будем делать вид, что это оскорбительно.

В саду капнуло — одна капля с платана на железный лист навеса, потом ещё одна. Ваньжу смотрела на дочь долго, и в этом взгляде не было материнского — во всяком случае, не только материнского. Был расчёт: холодный, аккуратный, уважительный. Она родила этого человека, вырастила его, четыре года водила за руку к этому балкону и этой минуте — и теперь впервые сидела с ним за одним столом не как мать, а как старший партнёр, которому называют цену. Цена была честной.

— Сяо Мэй и Лихэ — твои, — сказала она наконец. — Клиника — твоя. Объектов в дневные часы не будет. А Сун… — она поправила очки. — Сун тебе ничего не должен. Но я тебе скажу, что он говорит. Через меня. Этого хватит.

— Хватит, — согласилась Цзинлэй.

— Скажи отцу, что я согласна, — сказала она и вернула бумаги в конверт. — Завтра в девять я буду у капитана Вэя.

— Отец думает, что это его ход. — Ваньжу поднялась. Она стояла над дочерью, и свет из комнаты ложился ей на очки, и на секунду стекла стали белыми, непрозрачными. — Пусть думает. Но ты слушай меня, а не его. Его отдел, его дело, его правила — это теперь наше. Через тебя я буду держать этот отдел в руке. Когда-нибудь клану понадобится не дочь главы, а наследница. И она у него будет — с полицейским отделом в кармане.

Она протянула руку и поправила дочери воротник — жест странный, нелепый на балконе в полночь, оставшийся у неё с тех лет, когда Цзинлэй носила школьную форму. Пальцы у неё были тёплые.

— Не подведи меня, — сказала Ваньжу тихо. — Не его. Меня.

Она ушла так же, как пришла, — без стука, босиком по паркету, неслышно. Цзинлэй осталась на балконе одна. Допила остывший кофе, поморщилась — холодный кофе она не любила, но выливать было жалко, — и долго смотрела на белые срезы веток в темноте.

Завтра в девять её отец увидит её в своём отделе. Он удивится. Потом обрадуется — она знала, как он обрадуется: он будет ходить по кабинетам и говорить всем «это моя дочь», и весь день будет светиться. И ни разу — ни разу в жизни — ему не придёт в голову спросить, почему дочь сидит именно здесь, именно теперь, именно в деле, которое он не может закрыть.

Это было самое полезное свойство её отца. И единственное, за которое она ему иногда — очень редко, коротко — была благодарна.


Утром она собиралась дольше обычного.

Катана осталась дома — легла в длинный ящик шкафа, на тёмный шёлк, рядом с запасными ножнами. Вместо неё Цзинлэй надела то, что должна была надевать эксперт Линь: чёрные брюки со стрелкой, тёмно-красную рубашку — привычную, своё, — и тот же длинный чёрный пиджак с алой вышивкой по борту. Она подумала и сменила ботильоны на туфли с каблуком пониже: по лестницам управления придётся ходить много, а у эксперта Линь нет привычки шлёпать. В зеркале смотрела на неё та же девушка, что вчера сидела напротив Гао Фэя, — только без меча в руках. Разница получалась смешная, почти несерьёзная: снаряжение чистильщика от снаряжения судмедэксперта отличалось одним предметом одежды и одним лежащим дома ящиком.

За завтраком Ваньжу молча подложила ей яичницу с перцем и молча же забрала у мужа чайник, когда тот попытался налить дочери чай «на дорожку». А когда Чжэньхэ вышел за портфелем, поставила перед дочерью тяжёлый стальной термос — матовый, без опознавательных знаков, очень похожий на тот, из которого та пила на складе.

— Капучино. С твоим сиропом, — сказала она тихо. — Дня два продержится, если экономить. Там, внутри, — она имела в виду здание управления, но не стала уточнять: уточнения были не нужны ни ей, ни дочери, — ты никому ничего не должна. Ни объяснений, ни улыбок, ни оправданий. Ты там работаешь, и точка. А если кто-то начнёт копать — ты сначала мне, потом им. В любом порядке, кроме обратного.

— Поняла, — сказала Цзинлэй, убирая термос в сумку.

Ваньжу задержала руку на крышке термоса — на секунду, не дольше.

— И ешь там нормально. В столовой, с людьми. Одиночек запоминают.

Это был лучший совет из всех возможных, и Цзинлэй выполнила его уже через четыре часа, за столом, среди смеющихся людей, с подносом пресной лапши.

— Кофе, — напомнила она.

— Кофе, кофе, — засуетился Чжэньхэ. — Ты сегодня рано. Клиника что, с восьми?

— Не совсем, — сказала Цзинлэй. — Подвезёшь меня? Только не в клинику.

— А куда?

— Увидишь. Сюрприз.

Чжэньхэ любил сюрпризы — чужие, от которых ничего не зависело, — и потому в машине болтал о своём: про стажёра с памяткой, про капитана Вэя, «строгий, но справедливый», про то, что кофемашина в отделе сломалась и жизнь без неё тускла. Цзинлэй смотрела в окно на утренний Шанхай — на бабушек с веерами в сквере, на грузовики, на реку, серую от низкого неба, — и кивала в нужных местах. В голове она уже проходила план здания: сектор экспертизы, первый этаж; лаборатория, подвал; секционная, подвал; архив, второй; кабинет отца, третий, угол слева от лестницы. Она знала этот план наизусть ещё с прошлой ночи, когда читала бумаги из конверта. Теперь ей предстояло узнать всё, чего на плане не было: кто к кому ходит, кто кому должен, кто разговаривает по телефону, выходя в коридор.

Управление встретило их запахом — бумагой, пылью, кофейной гарью и хлоркой из женской уборной у лестницы; этот запах Цзинлэй записала в память первым, потому что запахи она записывала всегда первыми. На проходной Чжэньхэ показал своё удостоверение и махнул на дочь: «Моя. Оформляем». Дежурный, старый сержант с газетой, кивнул ей как родной — все в этом здании, выяснилось, знали, что у Чжэньхэ дочь-врач, и знали давно, лет десять, и относились к ней заранее тепло, как относятся к персонажу любимого анекдота, который вдруг вошёл в дверь. Её сфотографировали, выдали временный пропуск с розовой полосой и сказали, что постоянный будет к пятнице. Розовая полоса означала: везде можно, кроме оружейной. Ей и не нужно было в оружейную. Ей нужно было в подвал, на первый этаж и в архив — и всё это лежало по другую сторону розовой полосы, в разрешённом.

У входа в сектор Чжэньхэ вдруг остановился и посмотрел на дочь внимательно — так внимательно, как умел, когда хотел.

— Слушай, — сказал он негромко. — Тут внутри бывает тяжело. Ты врач, ты к мёртвым привычная, я знаю. Но у нас мёртвые — чужие. С историями. Если что — я на третьем этаже. Всегда.

— Знаю, пап, — сказала Цзинлэй. — Идём, опоздаем.

Капитан Вэй принял её в кабинете с окнами во двор, где сотрудники летом играли в бадминтон. Он был сухой, узкий в кости человек с аккуратными руками бухгалтера; подписывая её документы, он не поднял глаз ни разу, и в этом неподъёме глаз было больше уважения, чем в любых словах.

bannerbanner