Билет в один конец

Олег Вещий

Билет в один конец

Глава 1

Глава 1

Он шёл по магазину и материл цены сквозь зубы.

Восемьдесят четыре года, боевой офицер, полковник ГРУ в отставке, две контузии и три ранения, а ломаешь голову, брать батон нарезного или кирпич чёрного, потому что разница в девять рублей. Смех, да и только. Юрий Петрович переложил авоську в другую руку (пластиковые пакеты он принципиально не признавал, считал их мусором) и остановился у лотка с зеленью. Петрушка сорок пять рублей пучок. Совсем охренели.

«Здоровье, говорят, дороже», буркнул он себе под нос, кидая зелень в корзину. «А деньги, выходит, дешевле».

В магазине, как всегда, толчея, и ценники такого мелкого шрифта, что без очков не разобрать. Очки он вечно забывал дома: в них он выглядел старым профессором, а не боевым офицером. Хотя какой он теперь офицер. Так, пенсионер с авоськой.

Продавщица, полная женщина с глазами уставшей лошади, глянула на него с жалостью: «Юрий Петрович, взяли бы корзинку. Вон, молодёжь на тележках катает».

Молодёжь и правда катила тележки так быстро и бодро, что сразу захотелось проверить у неё права.

«Эту авоську, Люба, я из Берлина привёз в семьдесят третьем, — ответил он ворчливо, без тени улыбки. — Она меня переживёт. Впрочем, как и тележки ваши».

До дома плёлся не спеша. Ноги гудели, хотя прошёл всего ничего: от магазина у «Смоленской» до своего дома в переулке у Арбата. Раньше здесь улицы назывались иначе, и дворы были тихие, с тополями. Теперь кругом стекло и бетон. Китайцы фотографировались на фоне высоток с такими серьёзными лицами, будто сдавали их в аренду, а европейские туристы прогуливались у «Книжки», длинного здания, похожего на раскрытый том.

Раньше здесь пахло Москвой: бензином, пирожками и «Шипром». Теперь пахло кофе навынос и глянцем.

Чужой стал город.

Или это он сам стал чужим.

Двор, впрочем, ещё держался. Довоенная шестиэтажка с колоннами: то ли до войны построили, то ли пленные немцы достраивали, никто уже не помнил. Во дворе тополя довоенной посадки. Корни повыворачивали асфальт: вместо дороги заплатки, ямы и вечные лужи. У подъезда лавочка. Раньше там сидели бабки с платочками и семечками. Теперь новые, с модными стрижками и собачками, похожими на крыс. Эти на него даже не взглянули.

Подъездная дверь тяжёлая, дубовая, с медной ручкой, ещё родная, сороковых годов. Раньше сидел вахтёр, теперь висит домофон, но работает через раз. Рядом на стене висела табличка «Просьба не оставлять детские коляски». Колясок давно не было, табличка осталась. Похоже, самый стойкий из жильцов. Юрий Петрович толкнул дверь плечом и вошёл в прохладный полумрак.

Лифт старая шахта с решёткой гармошкой, деревянные поручни отполированы миллионами ладоней. Лампочка под потолком неровно мигала. Кнопка с цифрой «6» стёрлась почти до дыр: нажал по памяти, на ощупь. Лифт дёрнулся, заскрипел и пополз вверх медленно, с одышкой. Между этажами замирал, будто решал, ехать дальше или плюнуть и остановиться к чертям.

Юрий Петрович привык. Он вообще ко многому привык за эти восемьдесят четыре года: к скрипу в коленях по утрам, к тому, что дети звонят раз в месяц по праздникам, к тому, что друзей почти не осталось, одни фамилии на граните.

Пятый этаж. Шестой.

Квартира встретила запахом пыли и старых книг, то есть запахом умного одиночества.

Три комнаты, высокие потолки, лепнина на карнизах. Когда-то здесь жили большие люди, то ли наркомы, то ли артисты. Потом уплотняли, разменивали, а ему дали в восемьдесят седьмом, когда вернулся из очередной командировки.

Мебель старая, добротная, дубовая. Диван с резными подлокотниками, буфет с посудой, из которой никто не ест, стол на толстых ножках: за таким можно посадить роту. И танцевать на нём, если припрёт.

Вдоль стен высились стеллажи с книгами, от пола до потолка, сплошной стеной. Кант на немецком, привезённый из Германии в офицерском чемодане в восьмидесятых. Военные мемуары на английском, купленные у лондонских букинистов, когда ездили с женой по туристической путёвке. Омар Хайям на фарси, добытый в Иране при странных обстоятельствах, о которых даже сам Хайям предпочёл бы промолчать. Настоящее богатство, собранное по всему свету. Только читать уже тяжело: глаза устают, буквы прыгают.

На стенах фотографии, чёрно-белые, цветные, выцветшие. Группа молодых лейтенантов из училища, он второй слева, ещё с шевелюрой. Сайгон, шестьдесят пятый, на фоне хижин, с автоматом и улыбкой, которой давно нет. Все молодые, все улыбаются, все живы.

Хотя нет: из всего взвода остался он один.

Юрий Петрович прошёл на кухню, поставил чайник, достал батон. Плита газовая, с чугунными решётками, коптит по-чёрному, но менять не хочет. Привык. На подоконнике герань: поливает раз в неделю, когда вспомнит, что она вообще существует.

И вот тут, опершись на подоконник, он замер. За стеклом, на уровне форточки, что-то было не так.

Висела точка.

Маленькая, с горошину. Пульсировала слабым синим светом. Не насекомое, не блик от машин, не фара вертолёта. Просто висела в воздухе, будто так и надо.

Первое, что он подумал: прибор слежения. Второе: наконец-то хоть кто-то за ним следит.

«Оптика сдаёт», сказал он вслух. Протёр глаза и полез в карман за очками.

Очки были старые, ещё с советскими стёклами, в роговой оправе, такие теперь только в кино носят. Он надел их.

Точка осталась на месте. Странно. Значит, оптика ни при чём.

И тут в голове включился голос. Чёткий, безэмоциональный, режущий прямо в мозг, минуя уши. Ни интонаций, ни возраста: просто поток информации, который укладывался в сознании аккуратными фразами, как по линейке. Словно старая опытная жена отдаёт одни и те же приказы в сотый раз.

«Гражданин Земли. Требуется доступ. Откройте форточку. Канал открыт. Время сеанса ограничено: тринадцать минут».

«Ты кто? — спросил он вслух. Голос не дрожал. За тридцать лет службы он научился спрашивать, даже когда внутри всё переворачивалось. — Что за канал? Отвечай».

«Оператор стабилизации. Иномер. Можно называть «Наблюдатель». Идентификатор неважен. Канал — временная петля между точками реальности».

Юрий Петрович не вздрогнул. За тридцать лет в ГРУ он привык к сюрпризам и к тому, что реальность в любую секунду может затрещать по швам. Только рука сама собой легла на пояс, туда, где раньше висела кобура с «макаровым».

Пусто. Давно пусто.

«Ну допустим, — сказал он спокойно, глядя на точку. Внутри что-то ёкнуло, но голос не дрогнул. — А если я не хочу открывать?»

Пауза. Точка мигнула ярче.

«Вскрытие барьера возможно принудительно. Но регламент требует запроса согласия. Это вежливость».

«Вежливость, — буркнул старик. — Откуда вы такие вежливые?»

Он всё-таки открыл форточку. Не потому, что испугался или поверил, и вовсе не из любопытства. Просто всю жизнь учили: не можешь оценить угрозу, дай ей проявиться.

Синий огонёк скользнул внутрь, повисел над столом, над непочатым батоном, над кружкой с заваркой и замер напротив его лица, на уровне глаз.

«Юрий Петрович Сомов. Тысяча девятьсот сорок первого года рождения. Полковник в отставке. Главное разведывательное управление. Семнадцать спецопераций, девятнадцать, если считать командировки в Анголу и Мозамбик. Три ранения. Две контузии. Четыре языка: немецкий, английский, фарси, пушту. Адаптивность в экстремальных условиях: девяносто четыре процента. Кандидат для миссии».

Досье читалось без запинки: впервые за годы кто-то так внимательно интересовался его биографией. Полковник усмехнулся про себя: остальные шесть процентов адаптивности, видимо, не пережили очередей в поликлиниках.

Потом почесал щетинистую щёку и сказал вслух: «Досье, значит, накопали. Анголу до сих пор держат под грифом, а вы, выходит, знаете. И что дальше?»

«Предложение. Транспортировка объекта в триста девяносто седьмой год до нашей эры. Параллельный вектор пространства-времени. Задача: закладка двух базовых станций для стабилизации канала. Последующее использование: прыжки цивилизации Наблюдателей в другие миры».

Точка замолкла. Чайник на плите закипел и щёлкнул выключателем. Юрий Петрович машинально заварил чай, налил в кружку с облупленным орлом, отцовский подарок, и сел напротив синего огонька.

«В четыреста… какой год? — переспросил он, будто уточнял адрес явки у связника. — Ты, служба, объясни толком. Я старый человек, мне сказки на ночь не нужны. Что за базы? Кому это надо? И почему я?»

«Цивилизация Наблюдателей стабилизирует переходы между мирами. Приоритет данного канала наивысший. Ваши параметры: выживаемость, психологическая устойчивость, адаптивность, языки, опыт работы в тылу врага. Шансы на успех миссии шестьдесят один и четыре десятых процента. Это в пять раз выше среднего земного показателя. Вы один из оптимальных кандидатов доступной выборки».

«Шестьдесят процентов, — сказал Юрий Петрович, помешивая чай. Ложечка тихо звякала о края кружки. — Да я в Анголе с тридцатью в бой шёл. Считай, почти гарантия. А обратно как? Возвращение предусмотрено?»

«Отправка односторонняя. Станции закладываются для стабилизации и выживания данной цивилизации. Вы первопроходец. Возвращение в вашу временную линию технически возможно, но нецелесообразно: высокие энергозатраты. Срок миссии бессрочный».

Он отхлебнул чай. Тот давно остыл, пока он слушал эту ахинею. Но голова была ясная, точка не исчезала, а голос звучал слишком реально, чтобы быть галлюцинацией.

Значит, либо провокация спецслужб, проверка старика на вшивость, либо правда.

А если правда…?

«Тело у меня, — он постучал по колену, которое артроз мучил уже второй год, — вон, скрипит. Спина, давление, простата, холестерин зашкаливает. Сердце по ночам пошаливает. Какой из меня, к чёрту, первопроходец? Я через дорогу перейду и то задыхаюсь».

«Коррекция биологии предусмотрена. Регенерационный цикл в капсуле восстановления. Возврат к физическому состоянию двадцати пяти лет. Полное обновление клеточной структуры. Процедура болезненная, но результативная».

Старик вдруг представил: двадцать пять лет.

Спина не ноет. Колени не стреляют. Встаёшь утром и не надо полчаса раскачиваться, чтобы разогнуться. Девки на танцах смотрят, как тогда, в шестьдесят втором, когда демобилизовался и ходил в городской парк в хромовых сапогах, с гонором и значком ГТО на груди.

И тут же сам себя оборвал: дурак старый, о чём думаешь? Тебе миссию длиной в жизнь предлагают, а ты о девках.

«Дополнительно: браслет-куратор, — продолжал голос. — Встроенное хранилище в ином пространстве. Вместимость пять тысяч метрических тонн. Наполнение самостоятельное, до старта. Срок генерации капсулы омоложения: немедленно. Транспортировка через девяносто дней. Требуется ваше согласие».

На столе лежал простой металлический браслет. Серый, невзрачный, будто от старых командирских часов «Победа», с крошечным циферблатом, на котором виднелись цифры: 90.

Юрий Петрович протянул руку, повертел в пальцах. Лёгкий, почти невесомый.

«А ну покажи», скомандовал он, надевая браслет на запястье.

Металл приятно холодил кожу, потом нагрелся, будто прирос. Браслет мигнул, и перед глазами возникла голограмма. Склад: огромный пустой ангар, уходящий в бесконечность. Ни стеллажей, ни полок, одно пространство, готовое принять груз. В углу бежала строка: «Свободно: 5000 т. Занято: 2 кг. Содержимое: два маяка».

«Ни хрена себе закрома, — присвистнул старик. — Туда что, танк можно засунуть?»

«Можно. Ограничение только по массе. Объём не лимитирован».

Юрий Петрович сидел, крутил браслет на руке, смотрел на терпеливо ждущую синюю точку и думал.

Восемьдесят четыре года. Квартира на Арбате, из которой через пару лет его всё равно вынесут вперёд ногами. Книги, которые никто не прочитает. Петрушка по сорок пять рублей. Дети, которые звонят раз в месяц. И пустота, от которой никуда не деться, сколько ни пей чай из кружки с орлом.

«А там что? — спросил он вдруг, кивнув в сторону форточки, в вечернее небо над Москвой. — В этом вашем триста девяносто седьмом году до нашей эры. Что за люди, что за звери? Выжить вообще можно?»

«Данные приблизительные. Территория: Восточно-Европейская равнина. Климат умеренный, несколько холоднее современного. Биоценоз переходный, мегафауна частично сохранилась. Из крупных хищников: пещерные львы, саблезубые кошки, медведи, волки. Люди: племена раннего железного века. Языковая группа протоиндоевропейская, родственная германским и славянским. С вашими способностями будете понимать их примерно через месяц контакта. Хронология и фауна параллельного вектора расходятся с вашей линией».

«У вас там свои учебники», хмыкнул Юрий Петрович. Пещерные львы не напугали его: он знал в своё время начальников, которые выглядели страшнее.

«Значит, львы. Ну, с волками мы воевали, с людьми тоже. Львы не проблема, был бы ствол. А ствол, стало быть, не дадите?»

«Оружие на ваше усмотрение. Хранилище позволяет взять любой груз. Но технологии выше определённого уровня могут не работать из-за различий в физических константах. Сложная электроника: скорее нет. Огнестрельное оружие: да, при наличии боеприпасов. Механика проблем не вызовет. Рекомендуется холодное оружие, средства выживания, семена, инструменты».

«Понятно, — кивнул старик, будто ему докладывали обстановку перед заброской в тыл. — Упор на базу, на хозяйство. Климат холоднее, это плохо. Дрова, тёплая одежда, жильё капитальное. А если я откажусь?»

«Вариант возможен: переключение на другого кандидата. Дальнейшее развитие событий у вашей кандидатуры: девяносто восемь процентов, смерть от инфаркта в ближайшие три-четыре года. Варианты просчитаны».

«Сволочь ты», ответил полковник.

Он встал, прошёлся по кухне, поскрипывая старой плиткой. Подошёл к стеллажу, провёл пальцем по корешкам. Клаузевиц, Макиавелли, Суворов. Мемуары Деникина, запрещённые когда-то, а теперь пылящиеся рядом с советскими уставами.

Взгляд упал на фотографию взвода. Молодые ребята улыбаются в объектив, будто не завтра в бой.

Никого нет. Только он.

«Пиши, — сказал он глухо, оборачиваясь к точке. Голос стал твёрдым, командирским и начал набирать силу, как в старые времена. — Полковник в отставке Сомов. К выполнению особого задания готов. Раз согласия просите, значит, даю».

Синий огонёк ярко вспыхнул, осветив кухню мертвенным голубоватым светом. В углу зашипел и погас старый ламповый телевизор, который Юрий Петрович включал только по праздникам. В кружке с остывшим чаем вода вдруг забурлила и закипела снова, будто её нагрели изнутри.

Возле стола, рядом с холодильником, возникла небольшая выпуклость. Она росла, пульсировала, наливалась матовым светом, и через минуту рядом со столом стояла капсула.

Похожая на гигантское яйцо. Или на саркофаг. Металл переливался, дышал, будто живой.

«Начало регенеративного цикла. Процедура запущена. Рекомендуется немедленный вход. Длительность цикла: двое местных суток».

Юрий Петрович посмотрел на недопитый чай, на батон, так и оставшийся лежать в целлофане, на пульсирующую синюю точку под потолком и на капсулу, которая тихо гудела и приглашала внутрь.

«Была не была», твёрдо произнёс он и полез расстёгивать рубашку. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали то ли от волнения, то ли от старости.

«Помру молодым, а не в очереди за петрушкой».