Сводные. Нарушая границы

Вероника Фокс

Сводные. Нарушая границы

Bitte tu so, als ob du mich liebst…

Пожалуйста, притворись, что любишь меня…

Иллюстрация на переплете nnovikovaart

© Фокс В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Ганс

Еще один дурацкий поступок был засчитан в мою копилку практически автоматом. Я уже сбился со счета, сколько раз совершал подобные действия, и, по мнению общества, в любом из таких происшествий меня следует называть schwachkopf[1].

– …Ну и, короче, – бам, бац! – сделал подсечку, и тот новенький чувак ка-а-ак забьет гол!

Джерд в очередной раз описывал мне захватывающий, по его словам, эпизод из недавнего футбольного матча в любительской лиге. Мы сидели в столовой Мюнхенского университета на обеде, прилипая репейником к общей массе студентов, пытающихся перекричать друг друга.

Я вытянул затекшую правую ногу и, облокотившись локтями на край стола, почувствовал облегчение, когда боль в колене утихла. Но буквально в следующую секунду кто-то зацепился мыском сапога за мою лодыжку и с треском шлепнулся на пол. Еда с подноса разлетелась по белому кафелю, половина студентов с любопытством уставилась на источник шума, и мне не пришлось долго гадать, кто только что ударил лицом в грязь.

Это была Мария-Луиза Шульц, моя сводная сестра.

– Ах ты сволочь! – прошипела сводная, испепеляя меня озлобленным взглядом.

Ее ругательства были беспочвенны. Впрочем, как и всегда.

С самого детства мы с ней не могли найти общий язык. Все началось с того момента, когда она впервые переступила порог нашего дома. С тех пор прошло девятнадцать лет, но наша неприязнь никуда не исчезла. Причина этой взаимной ненависти очевидна: обычная детская ревность, которая со временем превратилась в привычку.

Я уже было потянулся, чтобы помочь ей встать, но рядом уже оказались ее друзья: Лия, Теодор и Финн. Мне пришлось сделать вид, что я не собирался помогать ей, так что я просто заерзал на стуле.

– Смотри под ноги! – прорычал я ей в ответ.

Выбор у меня был невелик. Если я начну оправдываться, мне никто не поверит. От меня ведь можно ожидать исключительно мерзких поступков, и ни единого слова раскаяния после. Как же они меня все достали!

– Нечего ноги расставлять, идиот! Ты что, не заметил, что я иду? – с особой ненавистью процедила сводная, прищурив зеленые глаза.

Финн помог ей подняться, и, когда Мария-Луиза внимательно осмотрела себя, с ее губ сорвался сердитый стон разочарования.

– Только посмотри, что ты натворил!

Лу – блестящая актриса, она мастерски капризничает и разыгрывает ненужные сцены. Уж я-то был свидетелем тысячи таких представлений.

Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы моя интонация прозвучала безразлично.

– Ты сама виновата, что не смотрела под ноги.

– Скотина! – возмутилась Лу и, взяв с моего подноса тарелку с недоеденным пюре, со всего размаху заехала им мне в лицо.

На мгновение я замер, не в силах пошевелиться. Пюре скатилось по моему лицу и упало на темные джинсы. Ярость закипала в крови, подталкивая разрушить столовую до основания. Я даже сжал кулаки под столом, мышцы на руках напряглись.

Резко поднявшись из-за стола, я навис над Марией-Луизой, грозно глядя в ее дерзкие зеленые глаза, полные уверенности в себе. Сводная злилась, пыталась вывести меня из себя, но я лишь наклонился ниже, чтобы она почувствовала страх на кончике языка, прищурился и тихо прошептал:

– Жить надоело, а?

– Пошел ты! – прошипела сводная и, толкнув меня в грудь, с гордостью ушла, прихватив с собой свою компашку.

Шоу получилось триумфальным, не хватало только закадрового голоса, который сообщил бы, что Мария-Луиза Шульц выиграла этот баттл, и бурные аплодисменты зрителей. Вместо последнего по столовой пронеслась волна уморительного смеха.

– Хлебало завали! – тыкнул я пальцем в хилого парня, снимающего меня на видео и гогочущего во весь голос. – Иначе твой нос превратится в кашу!

Незнакомый студент резко замолчал и убрал телефон, притихнув за столом.

Забрав свои вещи, я стал пробираться сквозь толпу зевак, которые так и норовили запечатлеть меня на видео. По пути к выходу мне даже пришлось выбить телефон из рук у одного из них.

– Эй, Ганс! – торопился за мной Джерд, размахивая руками.

Пришлось зайти в туалет, чтобы умыться и очистить джинсы от остатков пюре. Джерд стоял рядом, прислонившись к дверному косяку, и внимательно наблюдал за тем, как я застирываю край флисовой рубашки.

– Ну и сучка же она, – промямлил он.

Он не знал, что она моя сводная сестра. Никто об этом не знал, кроме нескольких человек, в числе которых были Финн, Тео и Лия. Мы скрывали от окружающих этот факт, потому что еще в детстве договорились о трех правилах.

Первое правило: никогда не разговаривать друг с другом в стенах школы, – а позднее и университета, – без необходимости.

Второе правило: домой возвращаться по отдельности и ни в коем случае не выходить на одной и той же остановке.

Третье правило: если кто-то спросит, почему у нас одинаковые фамилии, отвечать, что мы дальние родственники. Настолько дальние, что ненавидим друг друга.

Эти правила работали.

– Почему ты не ответил ей тем же?

– Я не полнейший schwachkopf, чтобы так поступать.

Выжав флисовую рубашку в раковине, я поправил ее на себе.

– Ой, да когда тебя это останавливало?

Мы с Джердом познакомились в сложный период, когда все остальные от меня отвернулись. Он был как преданный пес, старался стать мне другом, и у него это получилось.

А я вот не мог похвалиться такой же дружеской преданностью ему. Иногда он вызывал у меня раздражение, а его любовные похождения могли бы стать основой для нескольких успешных эротических романов, которые точно стали бы бестселлерами в Германии. Мне не нравилось вечно слушать его повторяющиеся истории, но и отказываться от него для меня значило, что я просто останусь один.

Меня беспокоило это одиночество, оно выбивало меня из колеи. Поэтому в жизни мне приходилось мириться с некоторыми вещами.

– У меня и так выдался не слишком удачный год, – прошептал я, оглядывая себя в зеркале.

Короткая стрижка «ежик», серые печальные глаза, ровный нос и слегка квадратное лицо. На скуле засохла картофельная крошка, и я поспешил смахнуть ее.

– Мне еще не хватало истерик этой чокнутой!

– Да брось, чувак! – произнес Джерд, причем последнее слово вышло нараспев. – Устроил бы ей взбучку!

– Я не бью девушек.

Фраза вырвалась у меня поспешно, как будто я защищался. Друг лишь пожал плечами, словно не хотел спорить со мной.

Со сводной мы учились на одной кафедре, но в разных группах. Я был на грани отчисления из-за плохой успеваемости. Иногда у нас были совместные пары, и тогда приходилось сдерживаться, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее сводной, которая то и дело старалась вывести меня на эмоции. Иногда мне казалось, что это для нее игра – посмотреть, насколько хватит моего терпения сегодня и как далеко она сможет зайти в своих насмешках.

Последней парой была физкультура, и прошла она быстро, потому что мы играли в футбол. Быстро переодевшись, я направился к выходу. Джерда вызвали к декану, но я не стал ждать его – через два часа у меня начиналась смена в автомастерской, где я подрабатывал, чтобы оплачивать съемную хату.

Забросив вещи на заднее сиденье, я уселся, включил оглушительный «драм энд бейс» и тронулся с места так резко, что от шин, казалось, полетели искры и дым. До своей хаты я добрался быстро, принял душ и, перекусив, начал собираться на работу.

* * *

На работе меня тоже невзлюбили. Шеф говорил, что я слишком «мясистый» для такой работы и не смогу нормально передвигаться по павильону. Пришлось доказывать и ему, что я чего-то стою в жизни. Ему было удобно платить мне неполную ставку, а мне было удобно работать по вечерам. У нас была отличная взаимовыгода, и это нравилось нам обоим.

На полпути к автомастерской в кармане брюк зазвенел телефон. На экране высветилось имя Марии-Луизы. Отвечать я не торопился. Она слишком редко звонила мне, лишь тогда, когда однажды попала в беду и надо было подвезти ее домой. Ей было выгодно держать меня на расстоянии вытянутой руки, а я ничего не мог поделать, потому что обещал отцу принять их с матерью в семью.

Я их принял, а они меня выгнали.

Я не ответил на звонок. Впереди был поворот, а какой-то идиот разворачивался передо мной, куда-то торопясь на своей раздолбанной легковушке. Я ему даже посигналил.

Сводная вновь позвонила. Она звонила долго, настойчиво и упорно. В моей душе возникла тревога, она эхом отдавалась в ушах. Чтобы поскорее избавиться от этого ощущения, мне пришлось ответить на звонок.

– Что тебе нужно? – прошипел я в трубку, а после меня чуть ли не парализовало.

Сводная плакала, и это были явно не наигранные слезы.

– Лу?

– Ганс, – тихо промямлила она сквозь слезы, – приезжай домой.

Сердце замерло в груди, пропустив удар.

– Что случилось?

– Твой отец скончался.

Я резко затормозил, вжав педаль в пол. Мой мир словно рухнул. Земля ушла из-под ног, не оставив мне никакого выбора. Левая рука сильно сжала руль от накатывающей боли, ядовитой лавой расходящейся по венам.

– Ганс, – выла в трубку Мария-Луиза, – приезжай быстрее. Приезжай, пожалуйста…

Ее голос был переполнен печалью, и это не было похоже на шутку. Она на такое не способна. Даже ее эгоизм и самовлюбленность не могли бы стать причиной подобной идеи для розыгрыша. Такие шутки, скорее, были бы ожидаемы в моем исполнении, но не в исполнении Марии-Луизы. Я слишком хорошо знаю ее.

Кто-то сзади настойчиво сигналил, но все звуки казались мне приглушенными. Я глубоко вдохнул и еще раз прокрутил в голове слова Лу, которые никак не хотел принимать. Я смотрел в одну точку, пытаясь собраться с мыслями, но не мог сосредоточиться ни на чем, кроме голоса Марии-Лу, которая все еще плакала в трубку.

Какой-то мужчина с явным раздражением стучал мне в стекло.

– Эй, ты чего здесь встал? Ты мешаешь движению!

Слова застряли в горле.

– Я… я скоро буду, – промямлил я в трубку.

– Приезжай быстрее, Ганс… – всплакнула Мария-Лу и сбросила звонок.

– Ты че, глухой, что ли? – продолжал яростно стучать мне в окно мужик.

В ушах возник белый шум, который постепенно заглушил все звуки. В теле, словно пробуждающийся вулкан, нарастала и вибрировала темная пустота. Дыхание сбилось из-за учащенного пульса, а потом, кажется, сердце вновь пропустило удар. К глазам подступили слезы, а в душе поднялось что-то забытое и далекое, чего я не испытывал уже давно.

– Я не буду плакать, – сказал я себе, мотнув головой и облизнув пересохшие губы. – Не буду.

Шумно вдохнув воздух через нос, я посмотрел на мужика, который, как обезьяна, прыгал около моей машины и грозился, что обязательно пожалуется на меня куда-то. Но мне было по барабану.

Со злостью на лице показав ему средний палец, я переключил передачу и стартанул с места к ближайшему перекрестку. Там я резко, нарушая все правила и собирая под камерами все штрафы, развернулся, не пропуская других машин, и погнал в другую сторону.

К Марии-Луизе.

В свой дом, из которого меня когда-то выгнали.

* * *

Находясь в прострации, я даже не заметил, как доехал до дома и резко затормозил на парковке. Хотя из Мюнхена в Штарнберг дорога занимает минут сорок, кажется, я долетел за все двадцать.

Отстегнув ремень безопасности и практически пулей вылетев из машины, я со всей силы хлопнул дверью. Перед глазами все расплывалось, но я старался сохранять спокойствие, не позволяя панике и нарастающему горю овладеть мной.

Три года. Три года запах лаванды из палисадника не щекотал ноздри. Три года я не слышал скрипа калитки, которую отец так и не починил. Теперь этот звук разрезал тишину, будто нож – старый шрам.

Около дома стояло несколько машин, мигая разноцветными огнями: полицейская машина, машина скорой помощи и… труповозка. Сердце вновь пропустило удар, и ноги сами понесли меня ко входу в дом, дверь которого была открыта настежь.

Даже не вспомню, когда в последний раз переступал порог этого дома. Я все искал способы избежать своего присутствия там, где меня невзлюбили.

Но не успел я дойти до порога, как из двери вышли люди в белых халатах. Двое крупных мужчин везли на транспортировочной тележке черный пакет, застегнутый до самого верха.

– Отойдите, пожалуйста, – попросил один из мужчин, и я машинально сделал шаг назад.

Как в замедленной съемке, я наблюдал за тем, как безжизненное тело грузят в машину и с треском закрывают дверь. Все происходящее казалось мне нереальным, словно это чья-то злая шутка, слишком жестокий розыгрыш. Я не верил. Не хотел верить, пока знакомый голос не окликнул меня.

– Ганс?

Мария-Луиза стояла передо мной, обхватив себя руками. Ее тушь растеклась и образовала черные дорожки на щеках. Сводная судорожно хватала ртом воздух, будто ей не хватало кислорода. Стали доноситься откуда-то, словно из-под земли, голоса. Они гудели так отдаленно, что улавливал я лишь бешеный стук своего сердца.

Мария-Луиза сделала шаг ко мне, оставив позади нашу ненависть. Просто кинулась ко мне, крепко обхватила меня за талию, и я машинально раскинул руки, не понимая, что делать. В любой другой ситуации мы бы обменялись любезностями с легким оттенком сарказма, но сейчас это было ни к чему. Горе, пришедшее в наш дом, было нашим общим.

Я, обняв сводную и прижав ее к груди, робко поцеловал ее в макушку, что, возможно, было лишним.

– Га-а-анс! – заревела Лу, шумно хватая воздух ртом. – Га-а-анс…

– Я рядом.

Слова застревали в горле, и с этим ничего нельзя было сделать. Успокаивая Лу, я старался абстрагироваться от разговоров врачей и полиции. Я не хотел слышать, что они обсуждают, даже краем уха. Сейчас было важно совсем другое.

– Его больше нет… – сквозь слезы бубнила сводная, а я просто слегка покачивал ее из стороны в сторону.

Я держался из последних сил, чтобы не пустить слезу. Старался до последнего скрывать в сердце боль, готовую вот-вот проломить ребра.

Когда увидел Софию, мою мачеху и родную мать Лу, я крепко сжал губы. Она плакала. Ее глаза стали красными, в руках она держала платок. Мы встретились с ней взглядами, и я увидел (даже не услышал), как она произносит мое имя.

– Пойдем в дом, – предложил я сводной, и она согласилась.

Переступить порог дома было сложно. Я всем нутром не хотел делать это, но мне пришлось – ради Лу, ради Софии и ради моего покойного отца. Усадив Лу на диван, я дал ей бумажные платки, лежавшие на журнальном столике.

Когда полицейские закончили опрос Софии, она молча поманила меня рукой к себе. У меня и так были проблемы с полицией, я вечно влипал во всякую дрянь с тех пор, как начал жить отдельно. Вроде бы должен был уже привыкнуть, но никак не получалось.

– Это Ганс Шульц, родной сын Максимилиана Шульца, – со слезами представила меня София.

– Примите мои соболезнования, – произнес мужчина в форме, на что я коротко кивнул.

– Какова причина смерти? – спросил я.

– Точно мы не знаем, – пожал плечами полицейский. – Медики заключили, что у вашего отца оторвался тромб. Смерть наступила быстро, если вы хотите знать это.

Значит, не мучился. Но все равно горькая новость ударила палкой по оголенным нервам.

– Спасибо, офицер.

– У меня есть парочка вопросов к вам, вы не против?

Ненавижу, когда полицейские так говорят.

– Конечно.

Я старался расслабиться, чтобы не казаться подозрительным. Черт знает, о чем он хотел спросить меня, а у меня была куча всего, о чем полиции не стоило быть в курсе.

Полицейский достал планшет и перевернул листок, щелкая автоматической ручкой.

– Мне для протокола. Ну, знаете… эти правила… – улыбнулся он мне, поправив фуражку.

– Конечно, – вновь пробубнил я.

– Так-с, начнем. Вы приходитесь покойному сыном?

– Да, Максимилиан Шульц – мой родной отец.

– Хорошо. Ваша биологическая мать умерла или отказалась от вас?

К горлу подпрыгнул ком огорчения. Я кинул взгляд на Софию, которая тактично отошла к Марии-Луизе, как будто чтобы успокоить ее. Еще бы! Столько лет прошло, а она ни разу не завела разговор об этом. Она не хотела знать, что случилось с моей родной матерью, потому что ей, видимо, было стыдно.

– Молодой человек? – окликнул меня полицейский. – Ваша биологическая мать умерла или отказалась от родительских прав?

– Моя мать отказалась от родительских прав, – наконец выдохнул я.

Ковырять старые раны не хотелось.

– Почему она отказалась от них? И какие отношения у вас с Софией Шульц?

– Это обязательные вопросы, офицер? – с толикой грусти спросил я.

– Да, увы, – вздохнул офицер. – Мне тоже не нравится задавать их, но, к сожалению, протокол я должен оформить.

– Моя мать отказалась от меня, когда мне было три года.

Говорить о том, что от меня отказалась родная мать, сложно. Я старался забыть об этом, выбросить из памяти, как выбросили меня в детстве, но так и не смог. Потому что ужас, который я пережил тогда, стал верхушкой айсберга, с вершины которого я быстро полетел вниз.

– Хорошо. Значит, София Шульц – ваша мачеха?

– Да, моя мачеха. Где-то с пяти лет, а быть может, и раньше.

– Какие у вас с ней отношения?

Я украдкой взглянул на Софию, утешающую Марию-Луизу. Максимилиан заменил Лу настоящего отца, о котором она всегда мечтала. Ее горе обоснованно.

– А какие отношения бывают между мачехой и пасынком?

Офицер усмехнулся.

– Разные…

– Приемлемые. Я давно не живу здесь.

Офицер старательно записал все на бумагу.

– И как долго?

– Как достиг совершеннолетия. Я живу в Мюнхене, учусь в Мюнхенском университете и подрабатываю в автомастерской.

Офицер все записал.

– До того, как умер ваш отец, вы с ним виделись?

– Нет, – вздохнул я. – Мы не виделись пару месяцев.

– Вы знали, что у него проблемы с сердцем?

– Да. Мы созванивались. В последний раз я набирал ему позавчера.

Офицер поставил точку и, убрав планшет, грустно выдохнул.

– Сочувствую вашей утрате.

Я лишь кивнул.

Сунув руки в карманы брюк, я проводил взглядом офицера полиции. Мария-Луиза по-прежнему хныкала, но ее обнимала за плечи София. Они с кем-то разговаривали, и я, решив, что пока сводная не нуждается в моей поддержке, быстрым шагом поднялся по лестнице на второй этаж. Ноги сами несли меня в мою комнату. Дойдя до нее, я легонько толкнул дверь вперед, и та тихо заскрипела.

Все было на своих местах: заправленная кровать, письменный стол, открытый шкаф с игрушками. Я провел рукой по полке, где хранились награды за первое место в футболе, полученные еще в младшей школе, – разные грамоты и медали.

Я взял фотографию в рамке, стер с нее пыль. На ней мы вместе с отцом стоим на бейсбольном поле. Кепка мне велика, и я едва ли что-то вижу из-под нее, а бита, которую я держу в руках, перевешивает. Болезненный спазм запульсировал адской лавой по внутренностям. Сколько воды утекло с тех пор? Впервые за долгое время я пожалел, что не проводил с отцом больше времени, не уделял ему внимания и совершенно не думал, что его жизнь так быстро оборвется…

– Ганс?

Я обернулся. В дверях стояла Мария-Луиза. Я поджал губы и поставил фотографию на место.

– Мне так жаль…

Глубокий вдох и выдох.

– Мне тоже, Лу.

Сводная бросилась в мои объятия и вновь тихонько захныкала, когда я крепко обнял ее. Мы простояли так какое-то время, пока не решили, что нужно спуститься и помочь Софии.

Я старался следовать всем указаниям мачехи, несмотря на наши небольшие разногласия. Помочь вынести, собрать, перебрать… Мария-Луиза тем временем готовила нам перекус. Но лично мне ни один кусок в горло не полез. Я не хотел идти на поводу у обстоятельств, поэтому вежливо отказался. Никаких объяснений, просто твердое «нет», сказанное с улыбкой.

* * *

Когда все неотложные дела были переделаны, я вышел на задний дворик, присел на старые деревянные ступеньки, достал сигарету и поднес ее к губам. Первая затяжка обожгла горло, но я не спешил выдыхать – наслаждался этим горьковатым вкусом одиночества. Воздух был прохладным, свежим, с той особенной пряностью, какой наполняется природа перед приходом осени.

В такие моменты память часто играет злые шутки. Я увидел перед собой не поблекшие краски августа, а яркие картины детства. Помню, как этот самый двор был усыпан лепестками цветущей яблони – ранней, нежной, словно сотканной из облаков. И сейчас, спустя столько лет, на том же дереве все еще держался старый детский домик – полуразрушенный, с выцветшими стенками и прогнившими досками. Сколько историй он видел, сколько тайн хранит в своих стенах…

В детстве мы с Лу часто забирались туда. Она придумывала игры, а я… я всегда играл по ее правилам. Даже несмотря на то, что мы ненавидели друг друга. Всегда. Во всем. И сейчас, сидя на этих ступеньках, я понимал, что эта странная смесь ненависти и привязанности никуда не делась. Она просто затаилась где-то глубоко внутри, дожидаясь своего часа, чтобы снова напомнить о себе…

Дверь приоткрылась, и я ощутил чье-то присутствие.

– Можно присесть?

Мария-Луиза в теплой кофте переминалась с ноги на ногу.

– Да, – ответил я ей.

Лу уселась рядом. Усталость виднелась в ее глазах.

– Спасибо, что приехал, – неожиданно произнесла она.

– Разве я мог иначе?

– Ну… мы вроде как недолюбливаем друг друга…

Я усмехнулся.

– Вроде бы.

– Прости, если я была груба с тобой.

– Забей.

Ее теплая ладонь легла мне на плечо.

– Нет, Ганс, я правда хочу попросить у тебя прощения.

Лу была искренна в словах.

– И ты меня прости, – слабо улыбнулся я.

Я тоже отравлял жизнь Лу, но сейчас мне меньше всего хотелось вспоминать старые обиды.

– А помнишь, как мы строили этот домик? – внезапно спросила Лу, отведя от меня взгляд.

– Угу, – промычал я, делая очередную затяжку.

– Ты чуть не пробил себе палец гвоздем.

– Ну не пробил же!

Лу искренне рассмеялась.

– Отец гордился, что ты сам построил этот домик.

– Не без твоей помощи, – заметил я.

И так оно и есть.

Лу улыбалась, и эта улыбка словно говорила, что можно взять тайм-аут во вражде, на какую-то долю секунды отбросить в сторону все предубеждения и поговорить по душам.

– Я только разрушала все, – грустно выдохнула Лу, и мягкая улыбка исчезла с ее лица.

– Неправда, тебе до меня еще далеко.

Мы тихо засмеялись.

Легкий ветерок, коснувшись наших лиц, принес с собой тепло.

– А помнишь, как Теодор чуть не подвернул ногу там, внутри?

– Это потому, что ты разбросала там свои куклы?

Мария-Луиза посмотрела на меня, и мы встретились взглядами.

– Ты и сам любил потрепать их за волосы!

– Это правда, – улыбнулся я и затушил окурок.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась София.

– Уже поздно, – произнесла она. – А завтра тяжелый день.

София никогда не отличалась мягкостью. Напротив, она жесткая, рассудительная и немного озлоблена на весь мир.

Мы с Лу переглянулись.

– Я пойду.

Сводная хотела что-то возразить, но я быстро прошел мимо мачехи и направился к выходу. Лу побежала за мной.

На пороге она крепко обняла меня, и с ее губ сорвалось:

– Wir denken selten an das, was wir haben, aber immer an das, was uns fehlt.[2]

Сводная была права, но я не стал ничего говорить. Просто поджал губы, слабо улыбаясь, и направился к своей тачке. На сегодня мне хватило приключений.

Глава 2

Мария-Луиза

– Ну как ты?

Лия крепко обняла меня за плечи, и мне захотелось расплакаться прямо в ее дружеское плечо. Ветер был злющий, колол раскаленные щеки, и мне пришлось сильнее закутаться в бомбер.

– Разбито, Лэа, – ответила я.

Мне нравится называть ее не «Лия», а «Лэа». Такая вариация ее имени ей очень подходит.

– Ганс приезжал?

– Да, – ответила я на выдохе. – Я ему позвонила.

– И он приехал?

Вместо внятного ответа я просто кивнула.

– Это же его родной отец, – промямлила я. – Это для меня он был лучшим отчимом…

Лия ничего не ответила, лишь крепче обняла меня за плечи.

– Сочувствую твоей утрате, Лу.

– Спасибо.

Мы сидели на лавочке во внутреннем дворе Мюнхенского университета, наблюдая за свинцовыми тучами, плывущими по небу.