Ледяная подача

Вероника Фокс

Ледяная подача

Глава 1. Анфиса

Мяч с глухим стуком ударился в ленту аут‑линии и отскочил – будто дразнил, торжествуя свой побег. Я замерла. Всё вокруг будто схлопнулось, осталось только это жёлтое пятно на синем полу.

«Игра окончена», – мысль ударила наотмашь.

Голос судьи прозвучал как приговор. Я только что проиграла. Ольге Суворовой. Той самой Ольге, с которой в четырнадцать лет мы тайком делили пачку «Орбита» без сахара после изнурительных тренировок.

Она стоит у сетки – глаза круглые, не верит, что победила меня. Меня, Анфису Орлову, которую в юниорском спорте прозвали «машиной». Ту, что никогда не давала слабину.

Мы подошли к сетке. Рукопожатие. Её ладонь влажная от волнения. Моя – ледяная, будто я сама превратилась в кусок льда.

– Хорошая игра, – выдавливаю из себя, заставляя губы растянуться в подобии улыбки.

Ольга что‑то бормочет в ответ – кажется, поздравляет, но я уже не слышу. Звуки растворяются в гуле крови, стучащей в ушах.

В раздевалке я действую словно автомат. Методично, с какой‑то злобной точностью укладываю вещи в сумку. Ракетка – на дно. Полотенце – сверху. Бутылка – рядом. Каждый предмет на своё место. Если не могу навести порядок в голове, пусть хотя бы здесь будет идеальный порядок.

Но внутри – хаос. Безудержный, рвущий на части. Я снова и снова прокручиваю в голове тот роковой удар.

Зачем?

Зачем я полезла на линию? Зачем рискнула, когда нужно было просто держать мяч в игре? Это же элементарно. Это то, что я знаю наизусть.

Глупость. Чистая, неконтролируемая глупость. То, чего я никогда себе не позволяла.

«Эмоции – твой главный враг», – голос отца звучит в голове так отчётливо, будто он стоит за спиной. И он прав. Снова прав.

Нужно разобрать ошибки. Сейчас. Пока это жгучее чувство стыда не разъело всё изнутри.

Я направляюсь в кафе на первом этаже спорткомплекса. Нахожу столик в углу – подальше от чужих глаз. Втыкаю наушники, включаю запись матча. На экране – моё лицо. Сосредоточенное. Холодное. Такое, каким оно всегда должно быть.

А потом – тот самый момент. Я увеличиваю скорость, замедляю, снова увеличиваю. Зависаю на кадре, где делаю шаг вперёд, слишком близко к линии.

Всё ясно.

Я пропустила этот удар. Подошла слишком близко. Знала, что не должна была этого делать, но всё равно сделала.

Непростительная ошибка. Чёрт…

И тут в кафе врывается грохот.

Дверь с грохотом распахивается – и в кафе врывается стая. Шестеро парней в спортивных костюмах, раскрасневшиеся, взъерошенные, с гулким смехом и запахом пота, льда и наглой самоуверенности. Хоккеисты. Они с размахом расставляют стулья, перекрикиваются, хохочут так, будто только что взяли Кубок Стэнли, а не отработали рядовую тренировку.

Моя хрупкая тишина – классическая музыка в наушниках, экран с записью матча – рассыпается в прах. Я сжимаю пальцы на краю стола. Пытаюсь сосредоточиться. Но их смех режет слух, будто наждак. Особенно один голос – низкий, хрипловатый, перекрывающий все остальные:

– Да он в пяточку целился, а попал тебе в эго! Расслабься!

Новый взрыв хохота.

Во мне что‑то лопается. Последняя нить. Поражение. Стыд. А теперь – это. Вторжение в моё пространство, в мою попытку собраться, склеить себя по кусочкам. Я резко срываю наушники. Звук щелчка заставляет пару голов повернуться.

Я поднимаю взгляд – прямо на того, чей голос был самым наглым. Он сидит ко мне боком, расслабленно, будто весь мир принадлежит ему.

– Вы в курсе, что здесь кафе, а не раздевалка? – говорю чётко, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал.

Он медленно поворачивает голову. Серые глаза скользят по мне: мокрые после душа волосы, стянутые в хвост, спортивная сумка у ног, планшет на столе. Оценивает. Прочитывает. «Не из наших», – будто говорит его взгляд.

– В курсе, – отвечает он с ленивой усмешкой. – А вы в курсе, что люди иногда радуются? Или у вас в расписании такого пункта нет?

Его друзья давятся смешками. Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Ярость – холодная, острая – сжимает виски.

– Радоваться – не значит вести себя как толпа неучей, – говорю я, и мой голос звучит пугающе тихо. – Вы мешаете.

Он откидывается на спинку стула, раскидывает руки. Смотрит на меня, как на назойливое насекомое, которое вдруг решило подать голос.

– Ой, – тянет он, растягивая слог. – Простите, ваше величество. Мы, простые хоккеисты, не знали, что зашли в тронный зал. – Он делает паузу, взгляд скользит к моей спортивной сумке. – Что, королева, – в голосе явная издевка, – свой корт сегодня не убрала?

Я чувствую, как внутри всё закипает. Но отвечаю ровно, глядя ему прямо в глаза:

– А вы, видимо, забыли, что вне льда вы такие же люди, как все. Или шлем мешает это понять?

За его спиной кто‑то шумно втягивет воздух. Его друзья затихают. Он приподнимает бровь, но усмешка гаснет.

– Острите? – спрашивает он, и в голосе проскальзывает что‑то новое – не насмешка, а скорее интерес. – Неплохо. Для теннисистки.

– Для человека, – поправляю я. – Просто для человека.

Он молчит несколько секунд, потом кивает куда‑то в сторону:

– Ладно, ребята, давайте тише. Не все тут празднуют нашу победу.

Его товарищи переглядываются, но кивают. Кто‑то даже подвигает стул, чтобы не грохотать.

Он снова смотрит на меня – уже без насмешки, скорее с вызовом:

– Удовлетворены?

Я выдерживаю его взгляд.

– Достаточно.

Он хмыкает, поворачивается к друзьям, но прежде чем окунуться в их разговор, бросает через плечо:

– Кстати. Это ты же Анфиса Орлова, которая только что проиграла свой первый матч, не так ли? – Он усмехается, а у меня по спине пробегает холодный пот. – Кстати, такой вот, дружеский совет: ты проиграла, потому что строишь из себя королеву, которая на самом деле – одинокая заучка.

На долю секунды в его глазах гаснет насмешка. Вместо неё появляется что-то плоское, холодное. Он отодвигает стул и медленно разворачивается к ко мне всем корпусом, и теперь в его позе читается не просто раздражение, а вызов.

– Что, не нравится правда? Мы тут, знаешь, не привыкли прятать эмоции за идеальными причёсками и ровными углами.

Я сжимаю край стола.

– А я не привыкла, что чужие эмоции вываливают на меня без спроса.

Он наклоняется вперёд, опирается на локти.

– Вот именно! Ты не привыкла. Ты вообще ни к чему не привыкла, кроме своего идеального мира, где всё по линеечке. Мы только что выложились на льду – и здесь просто дышим. А ты… – он обводит взглядом мой стол, мои вещи, выстроенные в идеальную линию, – ты даже тут всё по полочкам раскладываешь. Будто боишься, что если хоть что‑то сдвинется, весь твой мир развалится.

Кровь приливает к лицу. Он слишком близко к правде.

– Мой мир не развалится, – говорю тихо, но твёрдо. – Потому что он держится не на «полочкам», а на дисциплине. На умении держать себя в руках.

– Держать себя в руках? – он резко выпрямляется. – Да это не «держать себя в руках», это – душить! Ты даже сейчас не живёшь, а существуешь по инструкции.

– Зато я не существую в стае, подчиняясь общим инстинктам.

Он резко встаёт. Стул с грохотом падает назад. Все вокруг замирают.

– «Стая»? – его голос звучит опасно тихо. – Знаешь, в чём разница между нами? Ты думаешь, что быть человеком – это быть одиночкой с идеальной причёской. А мы знаем, что быть человеком – это уметь радоваться вместе, болеть друг за друга, быть живыми. Мне мой «медвежатник» нравится больше твоего пустого тронного зала. Можешь продолжать царить в тишине. Одна.

Он резко развернулся, с такой силой рванув свой стул, что тот грохнулся на пол. Все остальные моментально притихли, напряжение повисло в воздухе густое.

Я сижу, сжав пальцы в кулаки под столом. Дышу ровно – только бы не выдать, как внутри всё дрожит. Как будто он вскрыл ножом то, что я годами прятала даже от себя.

«Животное, – мысленно цежу каждое слово, глядя, как он разворачивается и отходит. – Чистое животное. Ни такта, ни понимания, ни капли уважения».

Медленно поднимаюсь. Движения – как в замедленной съёмке. Ракетка. Планшет. Наушники. Каждый предмет беру с преувеличенной аккуратностью, будто от того, как ровно я сложу вещи, зависит всё.

Они все такие. Хоккеисты. Шумные, грубые, уверенные, что мир должен подстраиваться под их эмоции. Как стадо. Как толпа. Ни тени индивидуальности – только общий рёв, общий смех, общие шутки.

Сумка застёгивается с тихим щелчком. Слишком тихим для того хаоса, что бушует внутри. Я провожу ладонью по столу – ровно, методично, словно стираю следы своего присутствия.

Он думает, что быть человеком – это орать и хохотать? Что искренность – это когда ты вываливаешь свои эмоции на всех вокруг, не задумываясь, кому они нужны?.

Выпрямляюсь. Окидываю взглядом кафетерий. Все смотрят – кто с любопытством, кто с неловкостью, кто с едва скрытой насмешкой.

Мне всё равно.

Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Я не стану опускаться до их уровня. Не стану кричать, не стану оправдываться, не стану доказывать.

Шагаю к выходу. Внутри всё кричит, но снаружи – ни тени смятения. Я иду ровно, спиной чувствуя его взгляд. Он всё ещё там, за моим плечом, невидимый, но ощутимый, как нависшая туча.

Ненавижу. Ненавижу их всех. Их шум, их бесцеремонность, их уверенность, что они могут вторгаться в чужое пространство и считать это нормой.

Двери кафетерия распахиваются передо мной. Свежий воздух бьёт в лицо, но не приносит облегчения. Я иду вперёд, сжимая сумку так, что пальцы белеют.

***

Я рухнула на кровать, даже не потянувшись к выключателю. В густой темноте безжалостно сиял экран телефона – синий свет резал глаза, будто намеренно усиливая и без того раскалывающуюся головную боль.

Чат «Большая четвёрка» пылал нестерпимым огнём ожидания – подруги точно знали время моего матча и теперь нетерпеливо стучались в моё опустошённое сознание.

Рина: Ну что, наш гроссмейстер, как сражение? Ждём‑ждём!Соня: Рина, не дави. Анфиса, выдыхай сначала. Пиши, когда будешь готова.Ника: Орлова, время вышло. Счёт 0:0? Или уже есть результат?

Я сжала зубы так, что заныли челюсти. Пальцы дрожали над клавиатурой, словно пытались оттолкнуть неизбежное признание. Внутри всё кричало: «Не пиши! Не признавайся!» Но от правды не убежишь.

Почти не глядя, тыча в клавиши, я выплеснула главное – коротко, резко, без прикрас:

Анфиса: Всё плохо. Проиграла. Сама. На ровном месте.

Три точки появились мгновенно – будто невидимые молоточки застучали по нервам. А потом – взрыв.

Ника: КАК? Суворовой? Ты что, с похмелья играла? Её левый кросс – дыра насквозь, мы же сто раз разбирали!

Рина: Фисечка, нет… Но это же не конец света! Мы же все проигрываем!

Соня: Девочки, стоп. Анф, дыши. Где ты сейчас? Дома?

Я закрыла глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Потом резко распахнула их – мир всё ещё был здесь, безжалостно чёткий и беспощадно реальный.

Вторая волна ярости накатила внезапно – уже не на себя, не на своё поражение, а на него. На этого наглого, самоуверенного чужака, который словно нарочно поджидал, чтобы ткнуть пальцем в свежую рану.

Пальцы сами забегали по экрану – слова лились потоком, обжигая кончики пальцев:

Анфиса: Дома. Вообще‑то поражение – это ещё полбеды. Вот что реально добило… После матча зашла в кафе в „Олимпе“, и тут заваливается толпа хоккеистов. Шум, гам, ржач на весь зал. А во главе – один тип… Высоченный, наглый до невозможности. Глаза – как у волка зимой: холодные, пронзительные.

Рина: Ой, хоккеисты… Они всегда такие громкие, как дети малые.Ника: Запоминай лицо. Мы его найдём. Дальше что?

Я набрала воздух, будто перед прыжком в ледяную воду. Пальцы замерли над экраном – заново пережить этот момент, выложив его словами, оказалось почти физически больно. Но подруги ждали.

Анфиса: Он посмотрел на меня, таким холодным, оценивающим взглядом, и сказал: «Что, королева, свой корт не убрала?».

В чате повисла мёртвая тишина – не просто пауза, а будто весь цифровой мир затаил дыхание. Десять секунд. Пятнадцать. Даже анимированные точки не шевелились. А потом экран взорвался огненным шквалом сообщений.

Ника: ВСЁ. Я ДОГОВОРЮСЬ. МНЕ НУЖНО ЕГО ИМЯ, ФАМИЛИЯ, ГРУППА КРОВИ И РАСПИСАНИЕ ТРЕНИРОВОК. Я ЭТОМУ ПРИДУРКУ СЕЙЧАС ТАКУЮ МЕНТАЛЬНУЮ АРИФМЕТИКУ УСТРОЮ, ЧТО ОН БУДЕТ «УБИРАТЬ» СВОИ МОЗГИ С ЛЬДА ШАЙБОЙ.

Рина: Ника, перестань! Он же просто дурак, не понимает, что говорит! Фисек, он не знал о матче! Это случайность!

Соня: Ника, успокойся. Анфиса, это ужасно. Но Рина права – он не мог знать. Он просто хам, который бросается обидными фразами наугад.

Я уставилась на сообщение Сони. «Наугад». Нет. Не наугад. Внутри всё сжалось, когда я снова увидела его взгляд – холодный, точный, как скальпель.

Анфиса: Он ЗНАЛ, Сонь. Я видела его глаза. Он не наугад. Он посмотрел на меня и УГАДАЛ. Увидел, что я проиграла. Что я не справилась. И ткнул именно туда. Это было… профессионально гадко.

Чат мгновенно разделился на два фронта – как всегда, когда дело касалось чего‑то по‑настоящему болезненного.

Ника: Он ничего не угадал! Просто метнул грязь наугад – и случайно попал. Но теперь он – мой клиент. Анф, где ты его видела? В «Олимпе»? Завтра выясню, какая хоккейная команда там лёд арендует после 18:00. Приду на тренировку. Или… нет, лучше в раздевалку загляну. Без разницы. Объясню ему про личное пространство, про нормы этикета и про то, что бывает с теми, кто обижает моих друзей. Юридическим языком. Очень, очень громко.

Анфиса: Ник, ну правда, раздевалки – это уже перебор…

Ника: Не перебор, а необходимость! Чисто из принципа! Таких типов надо ставить на место сразу, пока они не почувствовали вкус безнаказанности. Или ты хочешь, чтобы он и дальше ходил, сыпал своими «королевскими» шуточками в адрес каждой, кто не в настроении?

Рина: Да остановитесь вы обе! Анф, слушай сюда. Я тут как раз леплю пельмени – с мясом, с луком, с перчиком. Целая гора, представляешь? Приезжай прямо сейчас. Съедим их все до единого – со сметаной, с маслом, с безумным количеством зелени. Забудем про этого… придурка, про матч, про всё. Он – просто дурак. Матч – это опыт. А пельмени – вот они, реальные, тёплые, вкусные. Приезжай, я тебя обниму, включим дурацкий сериал про балерин и будем хохотать до колик. Ну как?

Анфиса: Рин, я не могу. Я даже смотреть ни на что не могу. Всё размывается перед глазами.

Рина: А пельмени можно! На них даже смотреть не обязательно – их надо просто есть. И чувствовать, как тепло идёт изнутри. А ещё у меня есть мороженое. Фисташковое. Оно лечит всё, я сто раз проверяла. Приезжай – и мы устроим сеанс экстренной гастрономической терапии.

Соня: Рина, забота через еду – это мило, но сейчас не сработает. Анфиса, дай я скажу. Ты сейчас в состоянии острой боли от двух ран. Первая – профессиональная: ты проиграла, и твоя безупречная система дала сбой. Вторая – личная: тебя унизил незнакомец, причём ударил точно в самое больное – в твой профессионализм. Тебе кажется, что это звенья одной цепи. Но это не так.

Ника: Как это не так?! Он же про корт сказал! Специально!

Соня: Ника, пожалуйста, помолчи минуту. Он мог сказать что угодно – про твой внешний вид, про сумку, про причёску. Но он попал в самое больное, тыча пальцем в небо. Понимаешь? Он не «угадал» – он увидел просто рассерженную, униженную девушку, которая ищет, на ком сорваться. А он, такой же задиристый и глупый, сорвался на тебя первым. Его вина – в хамстве. Твоя «вина» – лишь в том, что ты оказалась мишенью в неудачный момент.

Анфиса: Значит, это я сама виновата, что он так со мной разговаривал? Прекрасно.

Соня: Нет. Ты не виновата ни в чём. Но твоя реакция на него – это эхо твоей реакции на поражение. Ты сражалась с ним, как сражалась бы с Ольгой на корте, если бы могла отыграться. Ты перенесла бой туда, где его можно было просто… проигнорировать. И проиграла ещё раз – потому что он не играет по твоим правилам. Он играет в дворовый хоккей словами, где главное – задеть. А ты пыталась играть по правилам большого спорта – честно, по‑настоящему. Вот и всё.

Я читала её сообщения, и внутри всё медленно оседало, словно пыль после обрушения. Гнев не уходил – он просто утонул в тяжёлой, вязкой усталости. И в этом тумане вдруг проступило чёткое, безжалостное понимание: Соня, как всегда, попала в точку. Я ринулась в словесную перепалку, лишь бы не признавать, что уже проиграла на корте. Пыталась отыграться – и в итоге стала жертвой дважды.

Ника: Короче, я всё равно его найду для профилактической беседы. Чтобы знал, как со злыми девушками в кафе разговаривать.

Рина: А потом всё равно приезжайте за пельменями. И это я всем!

Анфиса: Спасибо, девочки. Я… не поеду никуда. Мне нужно просто выдохнуть. Побыть одной..

Соня: Это разумно. Побудь. Но помни: мы здесь. На связи. Матч – это просто матч. А этот тип – просто говнюк!

Ника: Ладно. Отбой. Но если он ещё раз попадётся на глаза – ты мне сразу пишешь. Лучше с фоткой и геолокацией. Договорились?

Я положила телефон на грудь и устремила взгляд в потолок. В тишине комнаты словно продолжали звучать их голоса – каждый со своим неповторимым тембром. Ядерный гул Ники, будто раскаты далёкого боя, – она уже выстраивала стратегию возмездия. Тёплое, убаюкивающее бормотание Рины, похожее на шёпот старого дома, где всегда тепло и безопасно. Спокойный, взвешенный тон Сони – как тихий, но уверенный стук метронома, возвращающий разум к порядку.

Они были такими разными – и в этом их сила. Каждая боролась за меня своим способом. Ника возводила баррикады, готова была броситься в бой, будто от этого зависела сама суть моего существования. Рина пыталась окутать меня заботой, превратить боль в пустяк – в то, что можно заесть, запить, высмеять, наконец. Соня же разбирала мою боль на мельчайшие частицы, лишала её пугающей монолитности, превращала в набор понятных, управляемых элементов.

Они – моя система спасения. Моя четвёрка. Без них этот день стал бы чёрной дырой, куда безвозвратно провалились бы остатки самоуважения, уверенность в собственных силах, ощущение контроля над жизнью. А так… Да, было гадко. Унизительно. Болезненно. Но я не была одна – и это меняло всё.

И всё же, перед тем как уснуть, я снова и снова прокручивала в голове его фразу: «Король неудачного дня». И его глаза. Не просто наглые – пронизывающие. Наблюдающие с пугающей внимательностью. Как будто он действительно что‑то увидел. Что‑то, что я годами прятала даже от себя: трещины под безупречной формой, сомнения за чёткими планами, страх за выверенными движениями.

Этот взгляд оказался страшнее любой грубой выходки. Потому что хама можно игнорировать – закрыть дверь, отвернуться, стереть из памяти. А того, кто заглянул вглубь, кто коснулся скрытого, не так просто вычеркнуть. Он уже там, внутри. И его взгляд продолжает сверлить меня даже тогда, когда его самого давно нет рядом.

Глава 2. Стас

Ад, если он существует, пахнет лаком для коньков, пропотевшей формой и дешёвым дезодорантом. Выглядит он точно как эта раздевалка после матча, который мы не проиграли – но и не выиграли. Тишины нет. Только гул, бьющий по нервам, свист в ушах от моментов, которые мы упустили, и воздух, будто пропитанный разочарованием.

Я сижу на лавке, прижавшись к холодному шкафчику, и пялюсь в потолок. Руки дрожат – адреналин ещё не выветрился. Для нас, команды, которая разносит всех в университетской лиге, ничья – плевок в лицо. И виноваты не соперники. Мы сами.

– Эй, Пожарский, чего кислый? – Димка, наш нападающий, хлопает меня по плечу. – Нормально отыграли. Хоть на нуле, но устояли.

– Мы команда, блин, а не сосунки «Торпедо»! – рычу, не глядя на него. – Нам не «устоять» надо, а рвать! А вы сегодня на льду как сонные мухи. Особенно ты! На последней минуте! Куда ты пас кинул? Этому, у борта? У него клюшка кривая, как его жизнь!

– Расслабься, Пожаркий, – подаёт голос Семён, второй защитник. Он вытирает лицо полотенцем, будто пытается стереть не только пот, но и усталость. – Все вымотаны. Сессия на носу. Голова другим забита.

– А у меня чем, по‑твоему, забита? Розовыми пони? – Я резко встаю, невольно пригибаясь, чтобы не врезаться головой в верхний шкафчик. Рост – благо на льду, проклятие в раздевалке. – У всех голова другим забита! Но когда выходишь на лёд – ты должен быть здесь. Полностью. Иначе зачем выходить? Чтобы потешиться? Поиграть в дворовый хоккей?

В воздухе повисает тяжёлое молчание. Все знают: я прав. Но признавать это сейчас, когда каждый выжат до капли, никто не хочет.

– Ладно, капитан, поняли, – бурчит Димка, отворачиваясь.

Я чувствую, как злость, только что выплеснутая на ребят, оборачивается против меня. Она не только на них. Она на меня самого. На ту девчонку из кафе. На её ледяной, режущий голос: «Лучше бы свою энергию на точность бросков тратили».

Чёрт возьми. Она, с этой её вымученной собранностью, с презрением к любому шуму и жизни, попала прямо в точку. Сегодня моя точность действительно была ниже плинтуса. Два почти лёгких гола пропустил – и всё потому, что в голове крутился её взгляд.

Пренебрежительный. Как будто я не человек, а сломанный механизм, который слишком шумно работает.

И хуже всего – я ей ответил. Влез в бессмысленную перепалку. Выпалил какую‑то глупость про «корт», даже не зная, что она теннисистка. Увидел сумку, напряжённые плечи – и сразу решил: она из их мира. Мира идеальных графиков, достижений высоких KPI в продажах и безупречного порядка. Мира моего отца, который должен держать все под контролем. И вывалил на неё всё своё раздражение.

– Всё, разходимся, – произношу уже ровнее. – Завтра тренировка в семь. Опоздавшие бегут двадцать кругов с утяжелением.

Раздаётся ворчание, но уже без злости. Они понимают. Мы – стая. Иногда надо рыкнуть друг на друга, чтобы оставаться в форме.

Душ смывает пот, но не мысли.

В метро я уткнулся в телефон, но новости не читаю. В голове – её образ. Чёткий: высокие скулы, светлые волосы в тугом хвосте. Глаза… Зелёные? Или серо‑зелёные? Холодные, жгучие… «Медвежатник» – вот как она нас назвала.

А себя она кем считает? Хранительницей тишины? Надсмотрщицей?

Меня задевает не за ребят. За этот шум. За наш смех. За эту громкую, неуклюжую, но искреннюю радость от совместной работы. Её взгляд всё это обесценил. Превратил в «невоспитанность». Как будто существует единственный правильный путь – её путь.

Тихий, расчётливый, без изъянов.

Вибрация телефона. Сообщение от отца. Лаконичное, как обычно: «Звонил декан. Говорит, ты пропускаешь семинары по политологии. Объяснишь?»

Вот, пожалуйста. Ещё один блюститель порядка.

Отец – дипломат в отставке, человек с выправкой и взглядом, будто высеченным из гранита. Для него будущее сына расписано заранее: МИД, протокольные церемонии, приглушённые беседы в кабинетах, где на стенах – портреты тех, кто «сделал историю».

Хоккей? Мальчишеская забава, которую положено перерасти. Увлечение историей авиации? Чистое чудачество.

«Читай биографии государственных деятелей, а не мемуары лётчиков», – его неизменный наказ, произносимый с лёгкой усмешкой, в которой нет ни капли юмора.

Я не отвечаю. Просто гашу экран – будто обрываю невидимую нить, связывающую меня с его миром.

Университет встречает меня сумеречным сиянием окон и тишиной пустынных коридоров. Мне нужно лишь забежать на факультет – забрать толстовку, забытую в утренней суете. Но судьба, похоже, решила, что мой день ещё недостаточно пропитан горечью.

В коридоре у деканата меня настигает Ольга Петровна – наш куратор. В её облике причудливо сплетаются черты доброй, но измученной феи и неумолимого командира. Лицо усталое, но в глазах – сталь, а в голосе – звон, от которого невольно вздрагиваешь.

– Пожарский! Как раз вас искала! – её слова раскатываются по пустому пространству, словно удары колокола. – Заходите на минутку.

Внутри всё сжимается. Ощущение, будто меня поймали на каком‑то мелком, но досадном проступке. Переступаю порог её кабинета – царства бумаги, папок и хаотично расставленных стопок, будто здесь только что отгремела буря документооборота.

– Значит, так, – начинает она, даже не предлагая сесть. Её тон не терпит возражений. – Есть поручение. Очень важное. Для факультета.

Сердце делает короткий рывок. «Поручение» от Ольги Петровны – это всегда ловушка, замаскированная под возможность. Никогда не бывает просто.

– Запущен межфакультетский социальный проект, – продолжает она, надевая очки и уткнувшись в бумаги. – «Спорт для всех». Нужно организовать большой праздник для детей из центра социальной адаптации. Дело серьёзное. Нашему факультету предстоит выдвинуть ответственного студента. Так, скажем, координатора.