Семейные тайны. 19 книга. История тёти Клавы

Он подошел ближе, взял её руку. Она была холодной, будто в ней не осталось крови.- Я здесь, - сказал он.- Я рядом.

Алмагуль повернула голову. В её взгляде не было ни просьбы, ни надежды. Только усталость, такая глубокая, что ему стало стыдно за собственный страх.

Потом случился самый страшный час в его жизни. Он молил Бога, как молятся те, кто уже не ждет чуда, а просто хватается за последнюю нить. В комнате пахло дымом, влажной шерстью и потом. За окном туман плотно прижался к стеклу. Ему казалось, что весь мир сузился до этой маленькой комнаты и до хрупкого дыхания Алмагуль, которое с каждым мгновением становилось тише.

Когда она, наконец, открыла глаза, в них уже было что-то далекое, почти отрешенное. Он наклонился к ней, не понимая, что она хочет сказать. Она с трудом приподняла руку и вцепилась в его ладонь. - Ты украл мою жизнь, Юсуф. - Прошептала она. Алмагуль смотрела на него глазами, полными боли, - но душу мою ты не пленишь, - сказала она почти беззвучно. - Пусть этот олень будет при нашей дочери. Он - её единственная защита от твоего проклятия. Если он потеряется - ты потеряешь всё.

Он не понял сразу, о каком проклятии она говорит. Может быть, она говорила не о нём, а о той жизни, что загнала их сюда, к этим пустым стенам и холодной воде. Может быть, она просто искала смысл в последнем, что ещё можно было передать ребенку. Но в тот миг ему было не до смысла. Он слышал только её слабое дыхание и чувствовал, как пальцы в его руке становятся всё холоднее.

Потом она умерла. Не закричала. Не взглянула на ребенка. Просто ушла - тихо, как уходит свет из комнаты, когда за окном густеет вечер. Дочь появилась через несколько минут после этого. Юсуф помнил её первый слабый звук, помнил, как дрожали его руки, когда он брал её на ладони. Она была маленькая, мокрая, теплая и такая живая, что ему стало страшно смотреть на неё слишком долго. Он завернул её в чистую ткань и сел рядом, не зная, что делать дальше. На столе лежал деревянный олень. Алмагуль выпустила его из пальцев перед самой смертью, и теперь он казался особенно маленьким, почти беспомощным. Он долго держал его в руке, потом положил возле ребенка, как она просила. Утро пришло медленно. Туман поднялся от крыш, и впервые за много месяцев он увидел дальние склоны - серые, неподвижные, строгие. Деревня вокруг нас оставалась той же: пустые дома, просевшие заборы, холодный воздух, старые тропы. Но в комнате было уже не так пусто. Он смотрел на дочь и думал о том, как странно устроена жизнь: она может отнять всё до последнего, а потом оставить тебе крохотный голос, который требует тепла, молока и имени. Он ещё не знал, как жить с этим дальше. Не знал, сможет ли искупить хоть что-то из прошлого. Ноон знал одно, пока у девочки есть этот маленький олень, пока он лежит рядом с ней, он не имеет права исчезнуть вслед за Алмагуль.

*******

Турция, 1340 год

Юсуф спускался с горных троп, прижимая к груди сверток из грубой ткани. В нем тихо стонала девочка, не старше трех дней от роду. Его собственное дыхание было тяжелым и прерывистым - не от усталости, а от страха. Он оглянулся на покрытые туманом вершины, откуда пришел. Там её мать- украденная принцесса, дочь султана, с глазами цвета морской волны, лежала укрытая под камнями.

Теперь за ним шла погоня. Не столько люди, сколько слухи. Слух о том, что один из разбойников ушел, прихватив дитя - плод запретной связи между пленницей и их атаманом. Слух о том, что это дитя - кровь султана. Юсуф - или Савелий, как он назвался бы сейчас на родной земле, - стал скитальцем. Он заходил в каждую деревню на своем пути, в каждую одинокую хижину. Он не просил для себя. Стоя на пороге, с младенцем на руках, он говорил тихо и ясно: -У меня нет денег. Но моя дочь - внучка султана и разбойника. Покормите её, и она станет вашей кровью.

Люди смотрели на изможденного мужчину с пронзительными серыми глазами, не похожими на глаза местных жителей, на крошечное личико девочки, и сердце их сжималось. Они давали ему лепешку, миску простокваши, горсть орехов. Иногда пускали переночевать в сарай. Они не верили в сказку про султана, но верили в беспомощность ребенка. И в его словах была странная магия: взяв пищу для девочки, они как будто и вправду принимали её в круг своей семьи, становились причастными к ее судьбе.

Так девочка, которую он назвал Аминой - «надежной», «верной», - росла. Она впитывала не молоко матери, которого ей не досталось, а доброту. Доброту простых людей: старухи, поделившейся последним куском хлеба; молодой пастушки, спеленавшей её в чистую ткань; молчаливого рыбака, подарившего отцу свою поношенную, но теплую одежду. Она училась улыбаться солнечным лучам, тянуться ручками к ветке цветущего миндаля, засыпать под монотонный напев пряхи. Она стала живым воплощением света, полной противоположностью темной, извилистой реке, что текла в душе Савелия-Юсуфа. В его памяти жили цепи невольничьих галер, куда он попал после одного из набегов, холод стали, крики умирающих, предательство и ярость. Амина была его искуплением. Единственным чистым делом в его оскверненной жизни.

Но шкурой, нутром, он чувствовал: погоня приближается. Слухи дошли до ушей тех, кому не положено было о них знать. Тень султанских шпионов легла на его путь. И Савелий понял - пора. Пора возвращаться туда, откуда его вырвала судьба. На Русь.

Путь был долог и труден. Через чужие степи, леса, реки и море , выдавая себя то за купца, то за паломника, с девочкой, которая росла не по дням, а по часам. Она уже не была свертком - она была его спутницей, с большими, как у матери, глазами, в которых отражалось все увиденное: и страх ночных переходов, и радость от первой съеденной самостоятельно вишни. Он стал называть её Анастасия

Когда они наконец достигли пределов Московского княжества, он впервые за много лет почувствовал не страх и не надежду, а тяжёлую, почти детскую растерянность. Дорога за плечами осталась длинная: пыльная, чужая, с ночёвками под открытым небом и с такими мыслями, от которых порой хотелось молча сойти в снег и больше не подниматься. Но перед ними уже была Русь - не из памяти, не из молитвы, а настоящая: с низкими избами у дороги, с тёмными крышами, с дымом из труб и с людьми, которые крестились на купола так привычно, будто весь мир держался именно на этом жесте.

Сердце его билось так сильно, что он, стыдясь этого, прижимал ладонь к груди. Рядом шла монахиня Ефросинья - сухая, строгая, с ясными глазами, в которых было больше участия, чем в речах многих добрых людей. Они встретились недалече от Московского княжества. Это она настояла, чтобы он написал государю. Он долго упирался: какой из него писарь? Рука его знала меч и весло, а не строку. Но Ефросинья только покачала головой и сказала, что всякая правда найдёт себе дорогу, если ей помочь умелой рукой.

Он не сразу решился рассказать ей всё. Про ушкуйников, про украденную девушку, про галеры - ни слова. Стыд и страх были слишком тяжёлыми спутниками, и он тащил их, как мешки с мокрым зерном. Рассказал только главное: что был в неволе, что сбежал, что выжил, приврал, что полюбил женщину из тех дальних мест, где его когда-то бросила судьба, и что у них родилась дочка. Про её смерть он говорил уже тихо, почти шёпотом. Про то, как враги настигли их на обратном пути и убили её. Ефросинья не стала расспрашивать. Она лишь перекрестилась и велела садиться. - Ты напиши государю нашему, - сказала она, подвигая ко ему восковую свечу. - Не ради милости одной, а ради правды. Государь правду уважает.

- Так писать я не умею.- Обречённо пожал я плечами.

- Это поправимо, милок. Поправимо. - Ответила она почти ласково. Села за стол и написала.

«Великий князь, государь мой! Пишет тебе Савелий Каретников, прошедший сквозь ад невольничьих галер. Пять долгих лет жил я лишь надеждой на возвращение к тебе и на родную Русь. Ныне я свободен, но вернулся нищим: нет у меня за душой ничего, кроме памяти о пережитых муках да верности тебе. Был я лучником, стоял на Порубеже, а ныне молю: не дай мне сгинуть в нищете. Даруй шанс доказать преданность в бою! Клянусь святыми: буду стоять за твой престол насмерть, как стоял за веру свою в оковах. Не оставь в беде того, кто не предал тебя даже в цепях».

Когда она прочитала , в комнате стояла тишина. Он просил не писать про Анастасию. Она была его тайной, его сокровищем, не предназначенным для княжеских грамот.

Ефросинья взяла лист, аккуратно подсушила над свечой и сказала, что письмо надо нести немедля.

Утром они отправились в Кремль. Дочь он оставил на другую монашку. Он шёл рядом с Ефросиньей, как человек, которого ведут не столько к власти, сколько к последней попытке начать жизнь заново. У ворот их долго разглядывали. Стража смотрела на его поношенную одежду, на загрубевшие руки, на лицо, которое, верно, слишком многое повидало для одного человека. Письмо приняли без лишних слов. Дьяк, молодой, с быстрыми пальцами и усталым взглядом, только кивнул, взял лист и исчез внутри каменных переходов. Савелий остался ждать. Долго ли – он не знаю. Он стоял у стены и смотрел на снег в щелях между плитами. Думал о дочери. О том, как она, должно быть, сейчас была бы ещё совсем мала, если бы не всё случившееся. О том, что у него осталась её память, и это единственное богатство, которое никто не мог отнять. Думал и о том, что государю, возможно, нет дела до него. Но, быть может, есть дело до человека, который сумел дойти домой. Наконец меня позвали внутрь. Его расспрашивали долго: кто он, откуда, как попал в неволю, почему молчал о некоторых событиях, почему прошу службы, а не милостыни. Он отвечал честно на то, что мог сказать, и молчал там, где нужно. И всё же, когда он закончил, государь посмотрел на него так, будто видел не оборванца перед собой, а человека, которому довелось слишком многое вынести и всё-таки не сломаться.