Семейные тайны. Книга 21. Наташа

Комната оказалась не такой, какой Абдалла себе представлял. Он думал, что лаборатория - это про колбы и бурлящие жидкости, как в кино. Но здесь было тихо, чисто и очень аккуратно. На столах стояли микроскопы, рядом лежали тонкие инструменты, похожие на хирургические, а в стеклянных боксах лежали предметы: потемневшие монеты, осколки керамики, куски дерева, будто собранные из тысячи кусочков.

У одного из столов стоял высокий мужчина в белом халате. У него были внимательные глаза и спокойные руки, которые будто заранее знали, как прикоснуться к любой вещи так, чтобы не навредить.

- Доктор Кашамбу, -кивнул господин Мтеми. - У нас есть находка.

Доктор Кашамбу улыбнулся, но улыбка у него была не весёлой, а сосредоточенной - как у человека, который рад новой задаче. -Показывайте.

Абдалла осторожно протянул бутылку, будто боялся, что она рассыплется прямо у него в руках. Доктор Кашамбу взял её не спеша, поднёс к свету и долго смотрел, поворачивая так и этак. -Да, - наконец сказал он. - Стекло старое. Соль въелась в поры, и теперь оно хрупкое, как высохшая кора. Если просто выбить пробку, мы потеряем и бутылку, и письмо.

Абдалла сглотнул. Ему вдруг стало страшно, что он зря принёс её сюда, что всё испортит.

- Не бойся, - спокойно сказал доктор Кашамбу, будто прочитал его мысли. - Мы не будем ничего ломать. У нас есть план. Сейчас я расскажу, как мы будем работать. Шаг за шагом.

Он поставил бутылку в прозрачный бокс и включил над ним лампу с мягким светом.

- Шаг первый: фиксация. Мы сделаем серию фотографий и снимков под микроскопом, чтобы точно знать, где трещины, где налёт, где самое слабое место. Это нужно, чтобы понимать, как к ней подступиться.

-Шаг второй: стабилизация. Мы обработаем стекло специальным составом, который укрепит его на время работы. Это как повязка на рану - не лечит полностью, но не даёт стать хуже.

-Шаг третий: очистка пробки. Пробка потемнела и слиплась с горлышком. Мы будем убирать налёт очень аккуратно, с помощью тонкой струи воздуха и мягких растворов. Никаких острых предметов.

- Шаг четвёртый: извлечение содержимого. Когда пробка станет подвижной, мы снимем её, но не резко, а миллиметр за миллиметром. И сразу подставим лоток, чтобы ничего не упало. Если внутри письмо, оно может быть очень хрупким - его нельзя трогать руками. Мы используем пинцеты с мягкими наконечниками и, если нужно, вакуумную трубку с очень слабым всасыванием.

- Шаг пятый: консервация. Как только мы достанем письмо, стекло обработают составом, который замедлит старение. А само письмо пойдёт к другому специалисту - он будет увлажнять его, выравнивать и укреплять волокна бумаги.

Абдалла слушал, и с каждым словом страх уходил, а вместо него приходило любопытство. Это было не волшебство. Это была работа, где терпение и точность ценились выше силы.

-А можно… я посмотрю? - Тихо спросил он.

Доктор Кашамбу чуть наклонил голову, будто взвешивал просьбу. - Можно. Но только через стекло бокса. И только когда мы будем готовы. Ты можешь приходить каждый день, если хочешь. Иногда работа идёт медленно. Но именно в этом и есть интерес: видеть, как вещь раскрывает свою историю.

Абдалла кивнул, не в силах сказать больше ни слова. Он вдруг понял, что эта бутылка - не просто находка. Это приглашение: стать тем, кто умеет слушать прошлое.

Господин Мтеми положил ему руку на плечо:- Видишь? Иногда самое важное - это не скорость, а внимание. И люди, которые знают, как с этим вниманием работать.

А ночью Абдалла проснулся от мысли , что надо заплатить , так как это наверно дорого , но у него была копилка в которой было много денег.

******

Национальный музей в Дар‑эс‑Саламе жил своей особой, неторопливой жизнью. Здесь не торопились, потому что знали: самые важные вещи приходят не вовремя, а тогда, когда готовы. В коридорах пахло старой бумагой и воском, которым натирали деревянные панели, а в реставрационной лаборатории всегда было чуть прохладнее, чем в остальных залах -так берегли хрупкие вещи.

Абдалла стоял у стойки администратора, сжимая в кармане бумажный свёрток. В нём лежали все его деньги: которые бабушка дарила на день рождения, на Рамадан, на Уразу‑байрам - каждую он пересчитывал, когда никто не видел, и складывал в своего слона, голова которого открывалась. Он не знал, сколько это в долларах, но знал, что это всё, что у него есть.

- Я хочу заплатить, - тихо сказал он, выкладывая свёрток на стойку. - За то, чтобы они… чтобы они помогли с бутылкой.

Администратор, молодая женщина в очках, посмотрела на деньги, потом на Абдаллу, потом чуть наклонила голову, будто пыталась понять, шутит он или нет.

- Это много?- спросил Абдалла, чувствуя, как краснеют уши. - Этого хватит, чтобы доктор Кашамбу посмотрел?

Она не стала смеяться. Просто аккуратно пододвинула свёрток обратно.

-Знаешь, - сказала она мягко, - в музеях и лабораториях не берут деньги с ребят, которые приносят историю. Особенно если эта история сама пришла к ним из моря.

Абдалла хотел возразить, сказать, что он копил, что это важно, что он хочет быть полезным, но слова застряли в горле.

-Но если хочешь помочь, - добавила она, улыбнувшись, - можешь приходить и помогать по мелочи. Приносить чай доктору Кашамбу, протирать витрины, записывать номера экспонатов. У нас как раз не хватает помощника на полдня по субботам.

И тогда Абдалла кивнул, и в этом кивке было столько гордости, будто ему доверили не протирать стекло, а хранить саму память.

А в лаборатории доктор Кашамбу уже ждал. Бутылка стояла в боксе, прозрачная, будто вымытая временем. Он посмотрел на Абдаллу и сказал:

- Мы сделаем это не ради денег. Мы сделаем это потому, что письмо ждало двести шестьдесят лет. Оно заслужило, чтобы его услышали.

Он не стал обещать, что всё получится. Не стал говорить, что буквы обязательно проступят. Он просто показал, как они будут работать: сначала снимут микрофотографии, потом посмотрят под разными лампами - не чтобы «прочитать», а чтобы увидеть хоть тень чернил, хоть намёк на строчку.

- Иногда достаточно одного слова,- сказал он. - Одного имени. Чтобы всё остальное начало складываться.

И когда они начали, Абдалла понял: это не услуга, которую покупают. Это труд, который делают вместе. И его вклад - не купюры в свёртке, а его внимание, его терпение, его готовность сидеть и смотреть, как прошлое медленно, по миллиметру, выходит из темноты.

В тот вечер он вернулся домой и положил свёрток обратно в копилку.

******

25 сентября 2017 года,

понедельник. Танзания Дар‑эс‑Салама

Утро выдалось необычно прохладным для Дар‑эс‑Салама - будто город затаил дыхание перед чем‑то важным. Абдалла сидел в машине отца, пристёгнутый ремнём, но всё равно ёрзал, будто сиденье жгло. Он смотрел на телефон, который лежал на коленях экраном вверх, и каждый раз, когда тот вибрировал от сообщения, сердце подпрыгивало.

-Спокойно, - тихо сказал отец, не отрывая взгляда от дороги. - Если доктор Кашамбу сказал «приезжайте», значит, всё получилось. Ты столько ждал. Теперь дай себе минуту просто доехать.

Абдалла кивнул, но не смог сдержать улыбку. Ему казалось, что даже воздух в машине стал другим - гуще, насыщеннее, будто в нём плавали крупицы истории, которые вот-вот осядут и станут понятными.

В холле музея пахло старой бумагой и антисептиком. Доктор Кашамбу ждал их у входа, в белом халате, с той самой спокойной улыбкой, которая сразу снимала любое напряжение.

- Всё готово, мой мальчик, - сказал он, чуть наклонив голову. - Идём.

Он провёл их по знакомому коридору, мимо стеклянных витрин, мимо реставрационных боксов, где теперь стояла та самая бутылка - уже без пробки, чистая, прозрачная, будто помолодевшая на двести лет. Но Абдалле было не до неё. Его тянуло к столу, где лежал лист бумаги.

Доктор усадил его на стул, пододвинул лист. На нём аккуратным, разборчивым почерком было переведено письмо - на суахили, но рядом лежал и оригинал, в специальной плёнке, чтобы не повредить хрупкие волокна.

- Мы перевели его, - спокойно сказал доктор Кашамбу. - И сделали запрос в Санкт-Петербург. Там подтвердили: Наталья Каретникова ‑ Закржевская, 13 лет. Плыла с семьёй на английском корабле «Быстрый». Возле берегов Танзании судно попало в шторм и пошло ко дну.

21 апреля 1757 года

Остров близ восточного побережья Африки

Его Ясновельможности Пану Якубу Закржевскому

Речь Посполитая, Гданьск, замок Пана Закржевского

(Или Российская Империя, Санкт-Петербург, дом на Милионной.)

Да будет сие письмо доставлено волей Божией и усердием добрых людей.

Милостивый государь, любезный дядя мой!

Если Вы читаете эти строки, значит, море смилостивилось и вернуло мне послание, подобно тому, как оно порой выбрасывает на берег щепки и обломки, не ведая, что в них – чья-то жизнь.

Пишу Вам дрожащей рукой. Пальцы мои озябли, а чернила, что я развожу водой из дождевых луж, текут неровно, и буквы пляшут, словно в лихорадке. Простите мне эту небрежность. Здесь, на острове, нет ни чернильницы, ни пера, достойного Вашего дома, ни слуги, который подал бы мне чистый лист. Есть лишь бутылка, найденная среди обломков, да обрывок бумаги, чудом уцелевший в сундуке матушки.

Матушка боялась, что нас найдут из-за наших долгов. Батюшка задолжал всему Петербургу. Мы продали наш дом, и всё золото матушка потратила на билеты. Она сказала, что надо бежать. После смерти дедушки с нами могло случиться несчастье. Сережа сбежал с каторги и был у нас. А потом мы семь месяцев бороздили море, иногда приставая к портам.

Мы попали в шторм. Восемнадцатого апреля небо почернело в один миг, будто кто-то накинул на мир тяжёлый плащ. Ветер выл так, что заглушал даже крики, а волны вздымались, как живые чудовища, и били в борта с такой силой, что дерево стонало, как живое. Я помню, как отец кричал, чтобы мы прыгали за борт. Помню, как мать прижимала к себе мою младшую сестру, шептала ей что-то, но слов я не слышала – только вой ветра. Помню, как палуба ушла у меня из-под ног, и вода сомкнулась надо мной, холодная и безжалостная.

Когда я вынырнула, корабля уже почти не было. Теперь я одна. Я нашла своих родных на следующий день и похоронила их.

Остров невелик. Здесь есть родник с пресной водой, и я собираю дождевую . Есть пальмы, и я научилась снимать с них волокна и сплетать из них подобие верёвки. Днём солнце палит так, что кожа горит, а ночью становится зябко, и я укрываюсь куском парусины, который нашла среди обломков. Птицы кричат над скалами, и их крики звучат как чужие голоса, которые я не понимаю.

Я не знаю, сколько дней прошло. Здесь время течёт иначе: оно не делится на часы и минуты, а складывается из восходов и закатов, из приливов и отливов, из мгновений, когда мне кажется, что я слышу вдали шум паруса, и мгновений, когда я понимаю, что это лишь ветер в листве.

Дядя Якуб, если это письмо дойдёт до Вас, умоляю: сообщите в Петербург, что я жива. Пусть знают мои родные, пусть не считают меня погибшей, как считают погибшими всех, кто был на том корабле. И если возможно, пришлите за мной корабль. Я не прошу роскоши, не прошу удобств, лишь спасения. Я хочу

Я стараюсь держаться. Я говорю с собой, чтобы не сойти с ума. Я представляю, как Вы читаете это письмо, как Ваше лицо омрачается, а затем на нем появляется решимость. Я верю в Вас, дядя Якуб. Я верю, что Вы найдете способ помочь мне.

Я каждый день смотрю на горизонт, надеясь увидеть парус. Каждый шорох, каждый отблеск на воде заставляет мое сердце биться быстрее. Но пока лишь бескрайнее море и одинокий остров.

Если это письмо не дойдет до Вас, если судьба будет ко мне столь же жестока, как и в тот день, когда я потеряла всё, то пусть эти строки станут моим последним свидетельством. Пусть они расскажут о моей жизни, о моей семье, о нашей трагедии.

Я молюсь за Вас, за Ваше здоровье и благополучие. Я надеюсь, что Вы будете помнить меня.

С глубочайшим почтением и надеждой,

Ваша племянница,

Наталья Антониевна Каретникова- Закржевская

Абдалла вчитывался в строки, и с каждым словом мир вокруг становился шире. Он видел этот остров, слышал вой ветра, чувствовал, как пальцы Натальи немеют от холода, пока она выводит дрожащие буквы.

- А кто она? - наконец прошептал он, подняв глаза на доктора.- Просто девочка из прошлого?

Доктор Кашамбу чуть склонил голову, будто подбирая слова, которые не испугают и не разочаруют:

- Она - часть истории этого побережья. Иногда прошлое не исчезает. Оно прячется, ждёт, пока кто-нибудь найдёт его и скажет: «Я тебя слышу». Ты его нашёл, Абдалла.

Он ехал домой окрылённый и счастливый, отец посматривал на него в зеркало и улыбался. Сегодня ещё одни сюрприз поджидает его.

В доме витал густой, обволакивающий аромат карамелизированных бананов и пряной корицы. Это был верный знак: бабушка вернулась из Килва-Кисивани. Судя по автомобилю из аэропорта, припаркованному во дворе, она явно сама управляла самолетом -иначе такую скорость и не объяснить.

Запах действовал на мальчика как древнее заклинание. Стоило сладкой, тягучей ноте коснуться ноздрей еще в прихожей, как воля его таяла. Подобно Рокфору из «Чипа и Дейла», который в трансе летел на аромат сыра, он, забыв обо всем, устремлялся на кухню, ведомый этим манящим, согревающим духом.

Бабушка стояла у плиты, окутанная легким облаком пряного пара. Она выглядела так, будто преодолела не тысячи километров, а просто сходила на рынок. На ней было неизменное яркое китанге с золотыми узорами, а седые волосы аккуратно убраны под платок. За столом уже собрались мама, сестры и старший брат.

- Mambo, mjukuu wangu, привет, мой внучок, - улыбнулась она, не оборачиваясь и ловко переворачивая золотистые ломтики на сковороде.

- Бабуль! Ты приехала! - Мальчик уткнулся лицом в её фартук, пахнущий кардамоном и солнцем.

На столе красовалось её главное кулинарное сокровище - мдази. Бабушка замешивала тесто на кокосовом молоке с добавлением кардамона и мускатного ореха, обжаривала его до воздушной хрустящей корочки, а затем щедро поливала горячим соусом из спелых бананов, томленых на топленом масле с тростниковым сахаром, щепоткой морской соли и цейлонской корицей.

Этот десерт вобрал в себя всю историю древнего султаната Килва-Кисивани -перекрестка торговых путей, где африканские традиции веками сплетались с арабскими и индийскими ароматами.

Абдалла отломил кусочек еще горячего мдази, обмакнул его в густую карамель и закрыл глаза. Вкус был невероятным: нежным, сладким, с тонкой пряной горчинкой. В этот момент серый мир за окном перестал существовать. На кухне пахло Индийским океаном, теплым ветром и бабушкиной любовью.

-Ты весь светишься, - сказала она, вытирая руки о полотенце. -Рассказывай. Мне уже рассказали о бутылке, что ты нашёл, а сегодня ты узнал, что там написано, я хочу то же узнать. - Улыбнулась она.

- Бабуля! Ты не представляешь , что там написано! – Он вскочил с места и снова обнял бабушку- Поднимая на неё свои медовые глаза светящиеся счастьем.- Я сейчас всё расскажу.

- О! мой великий искатель приключений! – Рассмеялась бабушка, обнимая своего самого любимого внука.

И он рассказал. Про бутылку, про лабораторию, про доктора Кашамбу, про то, как они шаг за шагом открывали стекло, не ломая его, и как потом читали письмо, будто слушали голос из прошлого. Он читал отрывки, стараясь передать каждое слово, каждую паузу, каждый вздох, спрятанный между строк.

Бабушка слушала, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то менялось: они становились темнее, глубже, будто в них отражался тот самый шторм. А когда Абдалла дошёл до имени - Наталья Каретникова‑Казимежу, -она вдруг побледнела. Чашка, которую она держала, выскользнула из пальцев и разбилась о пол с резким, оглушительным звуком. Бабушка покачнулась и упала, словно из неё разом ушла вся сила.

- Бабушка! - Абдалла бросился к ней, но отец уже подхватил её, уложил на диван, крикнул маме, чтобы принесла воды. В доме вдруг стало шумно и страшно: все говорили одновременно, кто-то звал, кто-то просил тишины, мать протирал лоб бабушки влажной тканью.

Прошло несколько минут, которые показались часами. Наконец бабушка открыла глаза. Она смотрела на всех, будто видела их впервые, и в её взгляде была такая тяжесть, что даже самые громкие голоса стихли.

- Не надо, - тихо сказала она. - Не надо суетиться. Я в порядке. Просто… это имя. Оно как нож, который я носила в сердце много лет и забыла, что он там. Она села, опираясь на руку отца, и посмотрела прямо на Абдаллу.- Наталья - предок моего мужа. Пра‑пра‑пра… столько раз, что и не сосчитать. В нашей семье есть традиция: каждой женщине после свадьбы вручают маленький сундучок Натальи. И под большим секретом рассказывают, что произошло. Это как клятва: помнить и молчать.

Абдалла смотрел на неё, не понимая, как одно письмо может перевернуть всё.

- Но мне не рассказали, - продолжила бабушка, и голос её дрогнул. - Когда у меня родился сын - твой отец, - он был белокожим, с голубыми глазами. Соседи начали шептаться, родные - смотреть косо. Говорили, что это дурной знак, что в роду нечистая кровь, что нас прокляли.

Отец Абдаллы стоял у стены, сжав кулаки, будто хотел защитить мать даже сейчас, спустя столько лет.

- Пока твоя прабабушка не прекратила это всё, - тихо сказала бабушка. И тогда она рассказала мне правду.

- Мама может тебе отдохнуть?- Спросил отец Абдаллы

Но Дайо покачало головой, и улыбнулась перепуганным внукам и внучке.- Нет, надо сейчас всё рассказать

******

1971 год, Килва‑Кисивани. Танзания

Солнце садилось над Индийским океаном, окрашивая воду в густой медовый цвет, будто само море подливало в закат немного мёда. В старом городе пахло солью, жареными орехами и дымом от костров, на которых готовили ужин. Узкие улочки, выложенные камнем, хранили прохладу даже после самого жаркого дня.

Дайо шла по тропинке вдоль берега, босиком, потому что сандалии давно протёрлись, а новые взять было негде. Ей было семнадцать, и в её походке была та лёгкая, почти птичья уверенность, которую даёт юность, когда ты ещё веришь, что мир обязан быть добрым. Дайо была самой обычной девушкой - и в то же время такой, что стоило ей улыбнуться, и казалось, будто над морем расступаются тучи. Её улыбка была лёгкой, как облачко, которое не держится на месте: то чуть коснётся неба, то растворится, то снова появится, и от неё становилось светлее даже в пасмурный день.

У неё были тёмные волосы, которые она заплетала в тугие косы, чтобы солёный ветер не спутывал их в колтуны. Кожа у Дайо была смуглой, тронутой солнцем и солью, - такой, какая бывает у тех, кто с детства ходит босиком по горячему песку и не боится, что ноги станут шершавыми. В глазах всегда пряталась искорка любопытства: ей хотелось знать, куда уходят лодки на закате, почему звёзды висят не так, как вчера, и что шепчет море, когда никто не слушает.

Когда ей было больно или плохо, Дайо пела. Не громко, не напоказ, а тихо, будто делилась тайной с волнами. Голос у неё был чистый, тонкий, он разлетался над морем, словно ветерок, и смешивался с шумом прибоя так, что становилось непонятно, поёт ли это девушка или само море нашёптывает песню. Иногда бабушка, сидя на крыльце, слушала и улыбалась, а иногда вытирала слезу краем платка и говорила: -Ты поёшь так, будто знаешь, что мир всё равно хороший, даже когда ему тяжело.

В школу Дайо не ходила, хотя очень хотела. Она помнила, как в детстве смотрела на других детей, которые шли по улице с книгами в холщовых сумках, и сердце у неё сжималось от желания быть с ними. Бабушка пыталась собрать денег на обучение: продавала вязаные платки, откладывала каждую лишнюю монету, просила помощи у дальних родственников. Но жизнь в Килве была непростой, и каждый раз оказывалось, что деньги нужны на что-то более срочное - на лекарства, на новую крышу, на еду. И тогда бабушка обнимала Дайо и шептала: -Прости, моя хорошая. В другой раз обязательно.

Но Дайо всё равно научилась читать и писать. Не по школьным учебникам, а по обрывкам старых газет, которые приносил рыбак Али, любивший поболтать о новостях из далёких городов. По потрёпанной книжке стихов на суахили, которую кто-то оставил в лодке, а Дайо подобрала, будто это был подарок судьбы. По надписям на ящиках в порту, где буквы складывались в слова, а слова - в целые истории.

Она писала на песке палочкой, пока волны не смывали буквы, и запоминала, как они выглядят. Выводила буквы углём на внутренней стороне крышки старого сундука, а потом стирала тряпкой. И когда ей удавалось найти чистый листок - хоть клочок от упаковки, хоть вырванную страницу из чьего-то блокнота, - она берегла его, как сокровище, и писала на нём всё, что успевала придумать: короткие строчки о море, о звёздах, о том, как пахнет дождь перед грозой.

Она несла корзину с рыбой - бабушка научила её выбирать самую свежую, и теперь Дайо этим гордилась: -У меня глаз верный, - говорила она, и бабушка кивала, пряча улыбку.

Именно тогда она и встретила его - Хамиси, сына уважаемого торговца специями. Семья Хамиси жила в доме, который возвышался над соседними постройками, будто нарочно хотел показать: здесь живут не такие, как все. Большой, двухэтажный, из светлого камня, он выглядел чужим среди низких домов с крышами из рифлёного железа. Окна были большими, в тяжёлых рамах, а на втором этаже тянулась галерея с резными деревянными перилами - будто дом хотел притвориться дворцом из книжки. Вокруг шёл высокий бетонный забор, а поверху была натянута колючая проволока - не просто для красоты, а чтобы сразу дать понять: сюда вход не для каждого. Ворота были массивными, железными, с коваными завитками, и даже ручка на них казалась тяжёлой, будто специально отлитой, чтобы напоминать: ты здесь гость, а не свой. И их достаток был виден во всём: в начищенных медных подносах, в шёлковых платках, в том, как уверенно держался отец Хамиси, когда к нему приходили люди договариваться о поставках.

Хамиси не был похож на отца: в нём не было этой тяжёлой уверенности. Он был лёгким, смешливым, любил стоять на краю пирса и смотреть, как волны разбиваются о камни, будто в этом шуме он слышал музыку. Когда он увидел Дайо, он не стал кричать вслед, как другие парни, не стал отпускать шутки. Он просто подождал, пока она пройдёт, а потом пошёл следом, не торопясь, будто у него впереди был весь мир.

- Ты всегда ходишь так, будто знаешь, куда ведёт каждая тропинка? - Спросил он, когда догнал её у старого фигового дерева.

Дайо остановилась, прищурилась от солнца, посмотрела на него внимательно, без страха:- Нет. Но я хожу так, будто верю, что тропинка меня не подведёт.

Он улыбнулся, и эта улыбка осталась у неё в памяти надолго - лёгкая, светлая, как первый луч утром.

Они стали встречаться тайком. Не потому, что хотели бунтовать, а потому, что знали: мать Хамиси никогда не согласится. Для неё Дайо была «девочкой из старого дома у моря, которую растит бабушка, у которой нет приданого и чьего отца никто не помнит». Мать Хамиси хотела для сына девушку из хорошей семьи, с родословной, которую можно перечислить, как молитву, и с сундуком, полным тканей и посуды.

Но Хамиси влюбился. Он приносил Дайо цветы, которые сам собирал на рассвете, и рассказывал ей истории, которые слышал от деда про старые караваны и далёкие земли. А Дайо слушала и думала: «Вот оно, то самое счастье, которое не зависит от сундуков и родословных».

Хамиси решил познакомить её со своими родными. Дайо шла по улице, и с каждым шагом земля под ногами будто становилась твёрже, словно сама дорога не хотела пускать её дальше. Она уже знала, где живёт семья Хамиси - все в Килве знали. Но знать и стоять перед воротами - совсем разные вещи.

Когда ворота, наконец открылись, Дайо увидела двор. Он был устроен так, чтобы удивлять: посередине - аккуратный газон, который кто-то каждый день подметал и подстригал, по краям - пальмы и цветущие кусты, будто перенесённые из чужого, более богатого мира. Дорожка из плитки вела к крыльцу, и по ней важно расхаживали две курицы -не деревенские, что копаются в пыли, а какие-то нарядные, с блестящими перьями.

У крыльца стоял слуга в чистой рубашке - он не смотрел на Дайо, будто её и не было. Ещё один мужчина возился у гаража, протирая тряпкой капот старого, но блестящего автомобиля. А из дома вышла женщина в длинном платье и платке -она несла поднос с чашками и даже не повернула головы в сторону Дайо. Всё здесь было устроено так, чтобы показывать: у этих людей есть время, деньги и люди, которые делают за них любую мелочь.

Дайо поднялась по ступеням и остановилась у двери. Дверь была тяжёлой, деревянной, с металлической табличкой, на которой вычурными буквами было написано что-то на английском - она не смогла прочитать. И тут дверь распахнулась, и на пороге появилась Зури. Она улыбнулась сыну. На ней было платье из дорогой ткани, с ниткой бус на шее и золотыми серьгами. В её взгляде было столько холода, что Дайо вдруг почувствовала, как у неё похолодели пальцы.- Пришли. - Сказала Зури мать Хамиси. - Заходите. И Дайо шагнула внутрь, и сразу поняла: этот дом не просто большой - он чужой. Хамиси куда –то убежал. И Дайо осталась одна.