Семейные тайны. 20 книга. Падший ангел рода.

Вероника Добровольская

Семейные тайны. 20 книга. Падший ангел рода.

2024 год июль. Санкт Петербург.

Квартира Новикова Марата Николаевича

Июль 2024 года в Санкт-Петербурге выдался аномально жарким, солнечным и сухим. Начало месяца воздух прогревался выше +33…+34 градусов. Город плавился, асфальт на Невском, казалось, вот-вот поплывет, а в квартире Марата Николаевича Новикова стоял запах спортивной мази и мужского одеколона.

Савелий, четырнадцатилетний парень с пшеничными волосами и глазами цвета густого меда, лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Его тело ныло после двух недель изнурительных тренировок, на которые его «зарядил» отец. Марат Николаевич, считал, что каникулы - это не повод для лени, а время для «кузницы характера».

Савелий перевернулся на бок и посмотрел в потолок. Там, в белой пустоте, он вдруг снова увидел не жаркую комнату, а ту давнюю кухню четыре года назад. Тогда он, десятилетний, болтал бездумно, как все мальчишки, и с восхищением сказал, что- Ашли Чаборти - «крутой мужик», который может всё получить. Сказал с той самоуверенностью, которая бывает только у детей, ещё не успевших толком узнать, как устроена жизнь.

Отец тогда усмехнулся, но не зло. Он достал телефон, набрал номер и почти сразу, без всякой помпезности, попросил Саву подойти.- Слушай внимательно, - сказал он, прикрыв микрофон ладонью. - Ашли, доброго вечера. Ты извини, что неожиданно, тут мой сын заявляет, что ты очень крут и получаешь всё что хочешь, просто так по щелчку пальца. Можешь рассказать, какие боевые искусства и языки знаешь. И как ты этого добился?- Он передал сыну трубку.

С той стороны послышался спокойный, низкий голос, и Савелий тогда стоял, раскрыв рот. Двадцать пять иностранных языков, несколько наречий, боевые искусства, о которых он и не слышал. Цифры и названия посыпались на него, как горсть монет на деревянный стол. Что каждый день тренировки и учёба. Савелий слушал, и с каждым новым названием - будь то забытый диалект кочевников или индийский или техника боя, требующая идеального контроля над каждым сухожилием, - его собственная уверенность в «легком успехе» таяла, как лед под паяльной лампой. Ашли не хвастался. Он говорил сухо, почти отстраненно.- …и последнее, - голос в трубке стал чуть тише, - дисциплина - это не то, что ты делаешь, когда хочешь. Это то, что ты делаешь, когда тебя тошнит от усталости, когда хочется бросить всё и когда никто не смотрит. Если ты ищешь «щелчок пальцев», Сава, то ты уже проиграл. Успех - это не магия. Это просто очень длинная очередь, в которой ты стоишь, пока остальные уходят пить кофе.

Наступила тишина. Отец забрал телефон, коротко попрощался и нажал на «отбой». Он не стал читать нотаций. Вместо этого он подошел к окну, за которым городские огни сливались в размытое марево, и указал на отражение сына в стекле. -Видишь? - тихо спросил он. -Ашли не родился с этим списком в кармане. Он просто не позволил себе роскошь быть посредственным, когда другие искали оправдания.

Он потом долго ходил потрясённый, уверенный, что перед ним не человек, а какой-то недосягаемый герой из другой планеты. И с тех пор отец всякий раз, когда хотел придавить сына к реальности, повторял одно и то же: «Вот люди, которые себя сделали. А ты всё ещё жалуешься на утреннюю разминку».

Тогда Савелий сердился. Сейчас - уже не так. Сейчас он больше уставал, чем спорил.

Дверь в комнату тихо скрипнула.- Живой? - Спросил Марат Николаевич.

Савелий не ответил сразу, только коротко выдохнул в подушку.

Отец вошёл, остановился у окна и постоял молча. Он был в домашней футболке. У него было больше седины, которую Савелий раньше замечал, а теперь - будто впервые увидел по-настоящему.

- Вставай, - сказал отец. - Через двадцать минут во дворе.

- Пап, я не могу больше, - глухо отозвался Савелий. - У меня всё болит.

- Значит, работает. - Спокойно ответил Марат Николаевич.

Савелий сел на кровати и раздражённо провёл рукой по волосам.- Ты, правда, думаешь, что если я буду бегать и отжиматься всё лето, то из меня что-то получится?

Отец не сразу ответил. Он подошёл к столу, налил себе воды из графина и только потом посмотрел на сына.

- Не если, - сказал он.- А как именно ты научишься не сдаваться, когда тяжело.

- А если я не хочу всё время не сдаваться?

- Хочешь или не хочешь, жизнь всё равно иногда ставит такой вопрос.

Савелий опустил глаза. Его раздражало, что отец говорит просто, без лишних слов, и от этого всё звучит ещё убедительнее. Он ожидал нравоучений, но получил что-то хуже - правду.

С улицы донёсся далёкий детский крик, затем гудок машины, потом снова тишина. В жаре даже звуки как будто ленились.

- Я не могу стать таким, как твой Чаборти. - Буркнул Савелий.

Марат Николаевич слегка усмехнулся.- И не надо.

Савелий поднял на него взгляд.- Как это?

-Очень просто. Тебе не нужно повторять чужой путь. У него был путь очень страшный. У тебя будет свой. Но любой путь начинается с того, что человек перестаёт ждать удобства.

Он поставил стакан, сел на край стула и впервые за долгое время заговорил тише, без нажима.- Когда я был в твоём возрасте, у меня тоже был один знакомый. Сильный, умный, быстрый. Я всё время сравнивал себя с ним и злился. Думал, что если не выйдет так же, значит, вообще ничего не выйдет. А потом понял: сравнение - удобная ловушка. В ней можно прожить всю жизнь и не сделать ни шага. Я стал снайпером .- Марат Николаевич замолчал , его губы сжались и глаза стали суровее.- А потом я стал охранником, встретил твою маму.

- Знаю, бабушка с дедом говорили. Что ты странный был.

Марат Николаевич усмехнулся, – да уж странный. Если бы не Ашли и не твоя мама мы бы сейчас не разговаривали.

Савелий молчал. Отец редко говорил о себе. Это было почти непривычно.- Ашли тогда действительно впечатлил тебя, - вернулся к теме отец. - Но ты запомнил не главное. Не то, сколько он знает языков. И не то, сколько у него титулов. Главное в другом: он не жаловался на обстоятельства. Он работал. Каждый день. Когда было трудно, когда было скучно, когда никто не аплодировал.

- А если я не такой? - Тихо спросил Савелий.

Отец посмотрел прямо на него.- Тогда станешь.

Савелий вдруг почувствовал, что внутри что-то сдвинулось. Не стало легче - нет. Боль в мышцах никуда не исчезла, и жар за окном не стал мягче. Но где-то в груди, под раздражением и усталостью, появилась тонкая, упрямая нитка. Не вдохновение даже - скорее, возможность.

Они тренировались в этот день полтора часа. А потом Сава дополз до кровати . Вечером в комнату заглянула мать. Елена вошла тихо, как всегда, будто не хотела нарушать тишину, в которой отдыхал сын. Она присела на край кровати, поправив лёгкое летнее платье, и посмотрела на Саву с тем выражением, которое умела сохранять даже в трудные дни: немного усталое, но тёплое.- Устал? - Спросила она.

Сава только угукнул, не поднимая лица от подушки.

Она помолчала, мягко проведя ладонью по его волосам.

- Знаешь, когда мы познакомились с папой, ему тоже пришлось нелегко, - тихо сказала Елена. - Было очень трудно. Но как только он позволил себе принять помощь, стало намного проще. Может, тебе стоит поговорить с ним?

Сава не ответил сразу. Он прислушивался к звукам дома: негромкому гулу кухонного вентилятора, приглушенному шуму машин за окном и звенящему зною, который никак не хотел отпускать город.

- Мам, а за что папа так уважает Ашли Чаборти? - Наконец спросил он.

Елена улыбнулась - не широко, а как-то задумчиво. - За что? Он хороший человек. Но не для всех. Он умеет беречь свою семью и по-настоящему заботится о ней.

Сава приподнялся на локте, нахмурившись:- А мы…мы входим в его семью?

Мать посмотрела на него внимательно, словно подбирая слова, которые должны были отозваться в нем не только сейчас, но и много лет спустя.- Мы - одна из ветвей его семьи, - ответила она. - Ты и твой отец.

Сава замолчал. Эти слова звучали странно, но в них таилось неожиданное спокойствие. Ветвь не существует отдельно от дерева. Она может тянуться в сторону, покрываться листвой, гнуться под порывами ветра, но всё равно остается частью большого живого ствола. Ему вдруг захотелось спросить, где именно он находится в этой семейной конструкции - у самого основания, на тонком кончике или на боковой линии, - но он не успел. -Однажды он собрал всех и рассказал историю нашего рода, - продолжила мать. - В ней было всё: тайны, предательства, обиды, ошибки, много боли и печали. Когда тебе исполнится восемнадцать, ты получишь книгу с нашей родословной.

- А почему не сейчас? - Глаза Савелия загорелись неподдельным интересом.

Елена мягко улыбнулась:- Он хочет, чтобы вы оставались детьми, а не несли на плечах груз ответственности и ошибок прошлого. Он сам признавал, что совершал их.

- Каких именно?

Мать снова улыбнулась, на этот раз загадочно: - Об этом ты узнаешь, когда подрастешь. Ты ведь общаешься со всеми детьми нашего рода, просто пока не осознаешь этого. Мы были в Италии, Германии, Австралии, жили в ОАЭ - всё это дома нашей семьи, нашего древа. Ты общался с Ашли совсем недавно, но видел его и в семь лет, когда мы были в Индии. Ты тогда катался на лошади, у тебя даже фото осталось. Вот оно!

Она указала на полку - настолько привычную, что Савелий перестал замечать её содержимое. На снимке веселый златовласый мальчишка смеялся, сидя верхом, а рядом с ним улыбался худощавый мужчина с седыми волосами и пронзительными черными глазами. -Это Ашли Чаборти, - пояснила Елена. - Сейчас он выглядит немного иначе. Когда тебе исполнится восемнадцать, тебе торжественно вручат генеалогическое древо и свод правил.

Савелий недоуменно уставился на мать: - Каких ещё правил?

-Правил семьи Чаборти, Колюшковы, Новиков и других

-А почитать можно сейчас? Вдруг там за провинности головы рубят? - Усмехнулся он и вдруг заметил, как лицо матери на мгновение стало бледным. Она с трудом выдавила из себя улыбку.

Елена наклонилась и поцеловала сына в лоб. - Мой ангел, - прошептала она. -Всему свое время.- И быстро вышла из комнаты.

Сава проснулся в темноте так резко, будто кто-то тихо щёлкнул его по лбу. В комнате стояла тишина - не мёртвая, а живая, ночная: из приоткрытого окна тянуло влажной прохладой, где-то в доме негромко поскрипывало дерево, а на подоконнике едва слышно шевелились занавески. Он полежал, глядя в потолок, и несколько мгновений не мог понять, где находится. Потом память медленно вернулась: узкая кровать с тёмным, почти строгим покрывалом, книжная полка, встроенный шкаф без лишних украшений, аккуратно сложенная одежда на стуле. В их доме не любили показную роскошь. Денег было достаточно, но мать часто говорила, что порядок и мера ценнее золота. И в этой комнате всё было именно так: добротно, красиво, сдержанно.

Сава сел, провёл ладонью по лицу и прислушался. Дом спал, но не совсем. Внизу, за стенами, жила его ночная тишина - тяжёлая, дорогая, наполненная запахом дерева, воска и чего-то ещё, неясного, как память о длинном дне. Ему захотелось пить. Он спустил ноги на ковёр, нащупал тапки и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты.

Коридор встретил его мягким полумраком. Лунный свет ложился на пол тонкими полосами, отражался в стекле рам с семейными фотографиями, в блеске ручек на дверях. Сава шёл осторожно, почти на цыпочках, и уже представлял холодный глоток воды, когда заметил, что из гостиной пробивается тёплое мерцание.

Он остановился. В гостиной горели свечи. Не ярко, не празднично - скорее задумчиво, как будто свет не освещал комнату, а только удерживал её от полной темноты. На низком столике стояла бутылка шампанского, а рядом два бокала. Один был пуст, другой - полный. Сава не сразу понял, что увидел, а потом различил на диване родителей.

Они сидели близко, почти обнявшись. Мать прижималась к отцу, как человек, который, наконец, смог выдохнуть после долгого дня. Отец обнимал её, и в свете свечей его лицо казалось старше и мягче, чем днём. Не строгим, не холодным - просто уставшим. От этого Сава почувствовал странную неловкость, будто случайно вошёл не туда, куда следовало.

Он уже хотел отступить, но взгляд сам упал на бокал. Вино в нём было тёмным, почти неподвижным, и Сава тут же вспомнил, как однажды слышал, что отцу нельзя пить. Никогда. Не потому что он не умел остановиться - наоборот, потому что в их семье у каждого были свои правила, свои границы, свои опасности. И о некоторых вещах не говорили вслух.

В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как свеча изредка потрескивает, выбрасывая крошечные, почти невидимые искры.

- Я чуть не сказала ему, что быть Чаборти - это одновременно и гордость, и смертельная опасность, - тихо произнесла мать.

Сава замер. Отец тяжело вздохнул - звук был таким, словно внутри него на секунду разжалась тугая пружина.- Пока пусть живет в неведении, -ответил он.

Мать коснулась его рукава - в этом жесте было столько нежности, что Сава невольно отвел глаза.- Ашли был прав: те, кто не хочет знать тайн, могут просто жить, как обычная семья, - продолжил отец после паузы. - Но тот, кто входит в наш круг и принимает правила, обязан дать клятву верности.

Мать едва заметно усмехнулась, но улыбка вышла усталой: -Звучит как в фильмах про якудза или итальянскую мафию.

- Чаборти - не мафия, - выдохнул отец.- Это клан. Хотя, признаться, иногда мне кажется, что это самый опасный клан на земле.

Сава почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не понял половины сказанного, но уловил главное: в комнате говорили о вещах, к которым он ещё не был готов. О словах, похожих на тяжёлые двери, за которыми скрывается чужая взрослая жизнь. Он осторожно сделал шаг назад, но задел плечом картину в коридоре. Рама чуть стукнула о стену. Звук вышел тихим, однако в наступившей тишине он прозвучал почти как выстрел. Отец поднял голову мгновенно. Сава даже не успел моргнуть, как тот уже стоял у дивана. Но уже через мгновение отец снова сел рядом с матерью. Лицо его стало холодным, собранным. - Сава, что ты тут делаешь? - Спросил он ровно.

От этого тона мальчик растерялся больше, чем от самого вопроса. - Я пить. - Прошептал он.

Пауза длилась всего секунду, но в ней успело уместиться многое: и напряжение, и тревога, и какой-то почти незаметный стыд, словно взрослые неожиданно вспомнили, что перед ними ребёнок.

- Иди, пей. - Сказал отец и снова обнял мать. Та спрятала лицо ему на груди.

Сава медленно прошёл к кухне. Свет там был совсем слабый: только ночная лампа над столешницей и тонкая полоска свечного сияния из гостиной. Он открыл кран, и вода зашумела чисто, прохладно, по-домашнему. Налил стакан до краёв, поднёс к губам и выпил почти залпом. Вода оказалась ледяной.Он поставил стакан на стойку и, всё ещё чувствуя на себе взгляд родителей, обернулся. Они сидели почти неподвижно. Отец закрыл глаза и медленно гладил мать по голове. Не в этом ли и заключалась их сила - в умении не кричать, не выставлять напоказ то, что болит, а просто оставаться рядом?

Сава вдруг понял: в этой красивой, сдержанной гостиной, где свечи пахли пчелиным воском, а пол блестел так, что в нём отражались огни, семья была не украшением и не легендой. Она была работой. Каждый день, каждый взгляд, каждое молчание здесь что-то значили. И, может быть, именно поэтому дом казался таким надёжным. -Завтра в пять подъём и пробежка, потом языки и стрельба.- Голос отца прорезал тишину.

Сава невольно поморщился, но тут же увидел на лице матери едва заметную улыбку. Она была почти незаметной, как свет за плотно прикрытыми шторами, но именно она вдруг согрела его сильнее всяких слов.

- Даже ночью ты не забываешь о тренировках. - Тихо сказала она.

- Ночью особенно не забываю. - Ответил отец.

Сава посмотрел на них ещё раз и ощутил, как страх понемногу отступает, уступая место чему-то другому - уважению, любопытству, детскому желанию однажды понять всё до конца. Он не знал, какая тайна скрыта за словами родителей, и, возможно, не должен был знать прямо сейчас. Но он ясно почувствовал другое: его не обманули, не отвергли, не отодвинули в сторону. Ему оставили время. -Спокойной ночи! -Сказал он.

- Спокойной! - Отозвалась мать.

Отец чуть кивнул, не открывая глаз.

Сава вернулся в свою комнату уже медленнее. Темнота больше не казалась пустой. В ней был дом, был шорох половиц, запах воска и воды, тёплое дыхание родителей за стеной и завтрашнее утро, которое, как ни странно, внушало надежду. Он лёг в кровать, укрылся до подбородка и, прежде чем уснуть, подумал, что иногда настоящее богатство семьи - не в вещах, не в именах и даже не в тайнах. Оно в том, что однажды ночью ты случайно увидел своих родителей не великими и не страшными, а живыми. И понял: пока они рядом, мир можно выдержать.

*******

В пять часов его поднял отец и что сказано ночью было выполнено. К двенадцати часам дня он приполз домой. Именно приполз - другого слова он бы и не нашёл. На лестнице остановился, чтобы перевести дыхание, потом долго искал ключи, потом с трудом провернул их в замке и вошёл в квартиру так, будто возвращался не с улицы, а с чужой, далёкой земли. Ему хотелось только одного: лечь, утонуть в сонной пустоте или бесконечно листать экран приставки, не думая ни о чём. Савелий рухнул на кровать, даже не сняв одежду. Но не успел он закрыть глаза, как телефон завибрировал под ухом. Экран вспыхнул: «Щегол».

Сава с трудом нажал на ответ, даже не убирая голову с подушки.- Сава, давай ко мне на дачу,- голос Щеглова в динамике звучал возбужденно. - Это круче всяких там Мальдив, отвечаю! Отпрашивайся у родичей и дуй сюда. Я пацанам такое хотел показать, ты офигеешь.

- «Щегол», отвали, - промычал Савелий, уже занося палец над кнопкой сброса. - Я труп. Отец меня ушатал в хлам.

Но Щеглов, а по-простому «Щегол», был не так прост. Он знал, на что давить.- Слушай, ты не понял, - затараторил он. - Тут есть такое место… Короче, там привидения. Реально! Люди видят, как они ходят, тени всякие. Давай собирайся, мы это на камеру снимем, контент будет - пушка!

Савелий приоткрыл один глаз. В комнату пробивался яркий июльский свет, высвечивая пылинки в воздухе. -А что, раньше никто не снимал? - буркнул он, чувствуя, как внутри просыпается любопытство.

-Да все боятся, ты чего! - «Щегол» перешел на шёпот. - Они знаешь, какие страшные? У… без головы, рук и ног. Там и фрицы есть, и там же 1812 год французы, усадьба графа одного в деревне Старополье. Там партизаны были. Там такие развалины, Сава, там такая крипота, что волосы дыбом!

Савелий сел на кровати. Солнце озарило его растрепанные волосы, и он посмотрел в окно, где небо над Питером было пронзительно синим.

- Ты чего врёшь? - Недоверчиво спросил он, хотя в глубине души уже представлял, как они с пацанами пробираются через заросший парк к остову графского дома.

- Не, не вру, честно! -«Щегол» почти кричал в трубку. - Зуб даю! Там такая атмосфера, что даже у меня, когда мимо прохожу, мурашки по коже. Короче, жду тебя на станции. Не будь душнилой, это будет легендарно!

Савелий вздохнул, глядя на свои натруженные руки. Отец, конечно, устроит разнос, если узнает, что он сбежал из города, но перспектива снять «призраков» в Старополье казалась куда интереснее, чем очередная пробежка по стадиону.

-Ладно, - Сава усмехнулся, и в его медовых глазах блеснул азарт. - Буду. Но если там только кусты и комары - я тебя сам призраком сделаю.

- Договорились! - радостно гаркнул «Щегол». - Бери пауэрбанк, будем стримить, если связь поймает.

Савелий сбросил вызов и откинул телефон на кровать. В комнате снова стало тихо, но внутри него уже поселилось беспокойное предвкушение. Он подошел к зеркалу: под глазами залегли тени от недосыпа, а плечи ныли от «качалки». Отец, сейчас наверняка был в своем кабинете, разбирая бумаги и планируя завтрашнюю тренировку.

Сава прикинул шансы. Если сказать, что едет на дачу к другу - отец начнет допрос с пристрастием: «Кто родители? Где дача?». Про «Щегла» он знал, его отец занимался поставками оборудования, мать - архитектурным бюро. Но, отец будет спрашивать и про других и не поверит, что они едут вдвоём.

Пришлось включить режим «тихого саботажа». Он быстро набросал в рюкзак необходимое: пауэрбанк, запасную футболку и кофту, фонарик, несколько пачек с галетами и газировку, на всякий случай.

Сава выскользнул из квартиры, оставив на столе записку: «Ушел к Щеглу на дачу, буду через пару дней. Телефон может не ловить».

Электричка до Старополья пахла пылью, дешевым кофе и приключениями. Он доехал за два часа «Щегол» ждал его на платформе, нервно теребя лямку рюкзака. Выглядел он, как обычно, по-боевому: в широких штанах, кепке набекрень и с камерой наперевес.

- Ну что, готов к встрече с историей? – «Щегол» расплылся в ухмылке, едва Сава спрыгнул на перрон. - Там вообще вайб хоррор.

-Ты хоть карту скачал? - Сава поправил рюкзак, оглядываясь по сторонам. Вокруг простирались поля, переходящие в густой, почти черный лес.

-Зачем карта, когда есть чуйка? – «Щегол» махнул рукой в сторону горизонта. - Идем через овраг, там как раз те самые развалины. Говорят, в 1812-м там обоз с награбленным застрял, а потом… короче, сам увидишь.

Они шли около часа. Воздух становился тяжелее, а звуки города -гул машин, далекий шум поездов -окончательно растворились в стрекоте кузнечиков. Вскоре деревья расступились, и перед ними возникло то, что осталось от усадьбы. Огромные, поросшие мхом колонны, провалы окон, похожие на пустые глазницы, и полуразрушенная лестница, уходящая в никуда.

- Ну что, - «Щегол» включил камеру, и его голос заметно дрогнул, - добро пожаловать в Старополье. Сейчас будем искать призраков.

Вдруг раздался стон из кустов, Сава оглянулся, почувствовал как волосы встали дыбом, из окна посыпалась что –то . Сава сглотнул, посмотрел на испуганного «Щегла», у того тряслись руки. Неожиданно Сава почувствовал как на его плечо опускается чья –то рука он оглянулся , на его плече лежала рука костяная. Он вдруг завизжал, подскочил и бросился бежать, но упал в яму.

Сава лежал на дне ямы, засыпанную битым кирпичом и прелой листвой. Он удачно приземлился на кучу листвы. В ушах всё ещё звенело от собственного крика, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он зажмурился, ожидая, что костлявые пальцы вот-вот сомкнутся на его шее, но вокруг царила лишь давящая, душная тишина. Прошла минута. Потом вторая. Сава осторожно открыл глаза. Сверху, сквозь узкий проем, пробивался тусклый свет вечернего неба. Никаких стонов, никакого воя. Только далекий, едва уловимый шелест листвы.

- «Щегол»? - хрипло позвал он, чувствуя, как к горлу подкатывает стыд. - Эй, ты где?

В ответ - тишина. Сава попытался подняться, и вдруг замер. В темноте ямы, прямо перед его лицом, что-то белело. Он протянул дрожащую руку и коснулся холодного, шершавого предмета. Это была пластиковая имитация человеческой кисти, привязанная к длинной леске, которая уходила куда-то вверх, к краю ямы.

В этот момент до него донеслось эхо. Сначала это был приглушенный смех, который быстро перерос в истерический хохот. Где-то наверху, совсем рядом, «Щегол» и остальные пацаны, видимо, уже не могли сдерживаться. - Ну и рожа у него была! - донесся до него голос «Щегла», переходящий на визг. - «Мамочки, скелет!» Ты бы слышал, как ты визжал, Сава! Как девчонка!

Сава сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ярость, горячая и острая, вытеснила страх. Он уже собирался крикнуть что-то в ответ, чтобы пристыдить, но передумал. Он разозлился, если хотите хоррора будет Вам хоррор. Он огляделся это, кажется какое - то помещение, а если его обследовать? У парня загорелись глаза. У него есть всё в рюкзаке, а в записке отцу он написал на несколько дней. Он, достал из рюкзака фонарик, поднялся, закинул рюкзак за спину и спрятался за угол

- Эй, Сава! Живой там? - в яму заглянул один из парней. Вдруг его голос изменился, стал каким-то сиплым: - Э, пацаны, его тут нет!

- Ты чё гонишь? - голос «Щегла» стал тревожным. - В смысле «нет»? Он же только что там лежал, как лох последний!

- Ой, да вы попали, - выдохнула девчонка с фиолетовыми волосами и густо накрашенными глазами. Она нервно теребила край своей оверсайз-толстовки. - Его батя, вас в порошок сотрет. Если Сава не выйдет, вам хана, инфа сотка.

- Знаем, не скули, - рявкнул Ден, нервно озираясь. Он спрыгнул с мотороллера, который стоял у края ямы. - Мой батя в его подчинении был, я в курсе, что к чему. Заткнись лучше, а то сама огребешь.

- Да ладно вам, - «Щегол» попытался скрыть дрожь в голосе, пытаясь выглядеть на расслабоне. - Может, он просто в нычку какую свалил? Сава, хорош кринж ловить, вылезай!

Сава не ответил. Он включил фонарь, и луч света разрезал густую, как кисель, тьму подземелья. Это был не просто подвал - узкий кирпичный коридор уходил глубоко под фундамент усадьбы. Стены здесь были влажными, покрытыми черной плесенью, а воздух пах так, будто здесь столетиями гнили чьи-то секреты.