Сдача с Апокалипсиса

— А почему крыса выживает после ядерного взрыва? — пожал плечами Консьерж. — Потому что она никому не интересна, пока не начнет грызть провода. Ты жила вне системы так долго, что система забыла внести тебя в реестр утилизации. Повезло. Пользуйся.

Он развернулся к двери. Тени в подъезде зашипели громче, почуяв, что защита уходит. — Погоди, — Регина схватила его за рукав. Ткань костюма обожгла пальцы холодом вакуума. — Что стало с Захаром? Где он?

Консьерж обернулся. Впервые в его глазах промелькнуло нечто похожее на сочувствие. Или на изжогу. — Твой муж сделал самую большую глупость в своей жизни, детка. Он попытался договориться с Архитектором напрямую. Без пропуска. Теперь он часть пейзажа. Иногда он может дотянуться до эфира. Писать записки, например. Цени. Обычно оттуда писем не шлют. Там абонент недоступен навсегда.

Он аккуратно, но непреодолимо снял ее пальцы со своего рукава. — Сорок дней, Регина. Тик-так.

Дверь за ним захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Регина осталась одна. В темноте. С фиолетовым камнем, греющим ладонь, и бумажкой, которая казалась тяжелее свинца.

Прошла минута. Две. Из гостиной не доносилось никаких звуков. Тени ушли вслед за своим хозяином. Квартира снова стала обычной запущенной берлогой одинокой женщины. Только воздух пах озоном еще несколько часов.

Ноги подкосились. Регина сползла по стене прямо на пол в прихожей, пачкая халат побелкой. Она поднесла листок к глазам. Руки дрожали так сильно, что строчки прыгали.

Бумага действительно была старой, из школьных тетрадей девяностых годов. Развернув ее, она увидела знакомый крупный почерк. Почерк человека, который привык держать в руках штурвал трактора или тяжелый гаечный ключ, а не изящную ручку.

Буквы чуть смазались, кое-где бумага пропиталась чем-то темным, похожим на засохшую кровь или масло.

Реги.

У нее перехватило дыхание. Так называл ее только он. Никто за пятнадцать лет не обращался к ней так.

Если ты читаешь это, значит, Старый Хрыч (прости, знаю, ты его не любишь) нашел тебя. Не ори и не зови дурку. Я реален. Ну, настолько, насколько реальны мы все сейчас. Меня здорово потрепало, поэтому пишу коротко, пока меня не стер бдительный администратор этого сектора.

Слушай внимательно. Забудь про деревню, забудь про книгу. Твоя писанина подождет вечность, если ты умрешь. А ты умрешь, причем очень неприятно, если останешься сидеть в Бибирево. Я видел, как они едят таких, как мы. Это долго. Очень долго.

У тебя есть вещь. Камень. Кристалл сингулярности. Не выпускай его из рук. Он старый, он фонит защитой, но батарейки садятся. Подзаряжай его болью или смехом — им все равно, главное, чтобы эмоция была чистой.

Через сорок дней от момента получения этой записки пространственная ткань над плато Гиза даст слабину. Старая рана Земли. Там строили портал еще атланты, египтяне просто облицевали его известняком для красоты. Откроется канал. Широкая дверь. Куда — понятия не имею. Те, кто живет Там, называют это место «Великой Тихой Водой». Говорят, там нет энтропии. Говорят, там можно начать заново. Я не смог добраться, застрял на таможне между слоями.

Тебе нужно быть у подножия Великой пирамиды. Ровно в ноль-ноль. Встань лицом на восток. Подними камень. Остальное он сделает сам.

Почему тебе? Потому что ты родилась неправильной. Помнишь тот день? 21 марта 1977 года? Ташкент. Навруз. Все праздновали весну, а акушерка сказала маме, что ты смотришь глазами столетней старухи. Ты — аномалия, Реги. Складка на скатерти бытия. Такие вещи нужны по ту сторону барьера. Ты — ключ. Или отмычка. Как повезет.

Я пытался проложить путь. Оставил знаки вдоль силовых линий. Может, встретишь других психов с камнями. Не доверяй никому, особенно тем, у кого слишком белые зубы.

Прости, что не защитил. Прости, что пропал. Я думал, ищу дорогу домой, а оказалось — искал выход для нас обоих.

Люблю тебя. Больше, чем тогда, на озере. Больше, чем позволяют законы термодинамики.

Захар.

P.S. Купи хорошие трекинговые ботинки. Египетские пески предательски горячие, а бегать придется много.

Регина дочитала постскриптум и тихо, истерически рассмеялась. Смех рвался из нее наружу, сбивая дыхание, выдавливая слезы. Ботинки. Он заботится о ее ортопедических стельках, находясь в измерении мертвых.

Смех перешел в рыдания. Она плакала, прижимая письмо к лицу, впитывая кожей давно забытый запах его кожи — табак, машинное масло и сухой степной ветер. Пятнадцать лет она строила саркофаг вокруг своей любви, мумифицировала воспоминания, запрещала себе думать о нем иначе как о покойнике. А он оказался беглецом. Коллегой по несчастью.

Сорок дней.

Она посмотрела на календарь. Красным кружком отмечена дата платежа за квартиру. Сегодня двадцать восьмое августа. Регина достала ручку из стаканчика на тумбочке. Обычную синюю шариковую ручку. Вычеркнула «Оплата ЖКХ». И крупно, жирно написала рядом:

День 0. Получила письмо. Есть кристалл. Есть мозги. Есть ноги. Надо купить билеты.

Затем она открыла ноутбук. Тот включился подозрительно быстро, экран приветливо мигнул синим цветом, вместо привычной загрузки Windows показывая вращающуюся спираль галактики.

Регина зашла на сайт поисковика билетов. Руки перестали дрожать. Страх никуда не делся, он свернулся холодным змеем внизу живота, но поверх него легла четкая, звенящая ясность.

Египет. Каир. Прямой рейс. Эконом-класс. Цены кусались. Билеты стоили ровно столько, сколько оставалось на ее счету после оплаты всех долгов. Сберечь деньги на черный день. Вот он, черный день. Буквально.

Она ввела данные карты. Свое имя. Viladanova Elmira. Курсор мигал над кнопкой «Оплатить».

Из угла комнаты послышалось знакомое влажное шуршание. Регина подняла голову. Тень вернулась. Но теперь она вела себя иначе. Она не пыталась стать воронкой. Она выползла на середину комнаты, сжалась в плотный шар размером с футбольный мяч, а затем медленно, уважительно поклонилась, коснувшись «носом» линолеума.

— Госпожа… — прошелестело отовсюду сразу. — Мы ждали. Мы понесем твои сумки.

Регина сглотнула. Сумасшествие приобрело черты сюрреалистического сервиса. — Еще раз назовешь госпожой, получишь тапком, — строго сказала она, стараясь сохранить остатки самообладания. — Понял? Я Регина. Можно Вера Павловна, если уважаешь классику. А теперь иди… охраняй балкон. Чтобы голуби стекло не били.

Тень пулей вылетела на балкон. Послышался звук расправляемых кожистых крыльев и недовольное карканье пролетающего мимо ворона, которого, судя по визгу, тень успешно загнала на соседнюю крышу.

Регина нажала кнопку «Оплатить». Ваш заказ подтвержден. Электронный билет упал на почту.

Она вышла на кухню, налила себе воды из чайника (слава богу, прозрачную). Выпила залпом. Посмотрела на свое отражение в темном окне. Седая прядь торчала дыбом, под глазами черные круги, губы искусаны в кровь. Прекрасный портрет путешественницы между мирами.

— Ну что, Вершинина, — сказала она своему отражению. — Добро пожаловать в жанр психологического триллера с элементами хоррора. Главное, не забыть солнцезащитный крем. Говорят, по ту сторону тоже бывает ультрафиолет.

Она спрятала письмо Захара в сейф. В единственный настоящий сейф, который у нее был — старую жестяную коробку из-под датского печенья, где лежали свидетельства о рождении, пенсионное удостоверение и единственная совместная фотография с мужем.

Кристалл она повесила на шею, продев сквозь ушко камня черный шнурок от старых армейских жетонов, валявшихся в ящике стола. Теперь фиолетовое сердце билось в ложбинке между ключицами, теплое и надежное.

Оставшиеся тридцать девять дней обещали быть насыщенными. Нужно было закрыть счета, написать заявление на увольнение (можно отправить почтой, пусть подавятся), купить те самые трекинговые ботинки размера тридцать восемь с половиной, и выяснить, нужна ли виза в Египет, если планируешь эмигрировать в другую реальность через главный исторический аттракцион планеты.

Регина прошла в спальню. Упала на кровать, не раздеваясь. Сон накатывал тяжелой волной. Организм, получивший дозу адреналина, равную годовой норме, требовал перезагрузки.

Сквозь дрему она чувствовала, как по стенам скользят тени. Они больше не прятались. Они патрулировали периметр. Самые смелые устроились в изголовье кровати, сплетаясь в причудливый узор, напоминающий египетский папирус. Одна из теней осторожно, кончиком своей дымчатой субстанции поправила съехавшее с ног Регины одеяло.

— Спите, госпожа, — прошелестел многоголосый хор. — Мы присмотрим. До Гизы далеко. Нам велено доставить вас в сохранности. Приказ мужа.

Регина улыбнулась уголком рта и провалилась в сон без сновидений. Впервые за пятнадцать лет ей не снились бесконечные очереди покупателей и пикающий сканер. Ей снилось бескрайнее ночное небо пустыни, и она знала, что завтра начнет собираться в дорогу.

Глава 4. Раздумья и угрозы

Семь дней — это ровно сто шестьдесят восемь часов. Или десять тысяч восемьдесят минут. Регина Вильданова знала эту цифру с пугающей точностью, потому что каждый этот день она провела в состоянии квантовой суперпозиции: одновременно мертва от страха и жива от пробудившейся надежды.

Квартира превратилась в лабораторию безумного ученого. На кухонном столе, среди хлебных крошек, лежала распечатанная топографическая карта Египта, купленная по дешевке в переходе метро. Фиолетовый кристалл покоился в центре Каира на карте, придавленный солонкой, чтобы не улетел со сквозняком. Чернильное перо Ивана Карловича стояло в стакане, хотя чернила ему были не нужны — оно питалось энтропией самой реальности.

Первые три дня Регина пыталась себя обмануть. Это профессиональное заболевание кассиров: умение делать вид, что всё идет по плану, даже когда покупатель пытается расплатиться дохлой вороной или натальной картой.

День первый. «Это розыгрыш». Она внимательно изучила записку Захара под лупой. Бумага старая, но такие тетради еще можно найти на антресолях. Почерк? Она помнила его руку. Этот резкий наклон вправо, характерный нажим, букву «д», похожую на недорисованный домик. Подделать такое невозможно, если только Консьерж не был мастером графологии мирового уровня. Но зачем? Ради квартиры в Бибирево? Смешно.

День второй. «Захар мертв, а я использую защитный механизм психики». Классический синдром утраты. Письмо от призрака, видение мужа на кладбище — всё укладывалось в учебник психиатрии. Она даже нашла в интернете телефон частной клиники с хорошими отзывами. Положила трубку после первого гудка. Психиатр выпишет таблетки. Таблетки сделают реальность мутной. А ей сейчас как никогда нужна была кристальная ясность, чтобы отличать настоящую мозаику на станции от нарисованной.

День третий. «Я сошла с ума, и мне это нравится». Регина подошла к зеркалу. Из зазеркалья на нее посмотрела женщина с абсолютно седыми висками. За одну ночь поседеть полностью невозможно, значит, процесс шел давно, просто она не замечала. Тридцать процентов женщин ее возраста уже красятся в баклажан. Она же стала похожа на молодую Бабу-Ягу. В этом было нечто… стильное. Она показала отражению язык. Отражение показало в ответ ряд идеальных акульих зубов. Регина моргнула. Зубы вернулись в норму. — Ладно, — сказала она стеклу. — Допустим, я ку-ку. Но сумасшедшие не планируют маршрут так, чтобы сэкономить на пересадках в Стамбуле.

На четвертый день логика окончательно капитулировала перед бытовым маразмом. Регина решила постирать белье. Стиральная машина старенького «Бош» загудела, набрала воду. Когда цикл закончился и Регина открыла люк, вместо воды из барабана повалил густой, пахнущий озоном туман. А внутри, аккуратно сложенные стопочкой, лежали сухие вещи. И поверх них — пожелтевшая газета «Известия» за 1983 год с передовицей о рекордном урожае хлопка в Узбекистане.

Регина достала газету. Пробежала глазами статью. Там упоминалась она сама, семилетняя девочка-активистка, сдавшая в металлолом больше всех макулатуры в школе имени Юрия Гагарина. Фотография прилагалась. У маленькой Регины на снимке были глаза сорокасемилетней уставшей женщины.

Она свернула газету в трубочку и ударила ею себя по лбу. Больно. Газета настоящая. Боль настоящая. Значит, и хлопок в восемьдесят третьем был настоящий. А она просто живет в мире, где стиральные машины работают как порталы в прошлое.

В ту ночь тени перестали быть вежливыми.

Около трех часов ночи Регину разбудило не чувство опасности, а тишина. Глубокая, бархатная, осязаемая тишина, какая бывает только в герметично закрытом гробу. Даже холодильник перестал гудеть. Только фиолетовый камень на шее пульсировал жаром, став почти обжигающим.

Она села в кровати. Лунный свет сквозь щель в шторах рисовал на полу прямоугольник. Прямоугольник дрожал.

Из коридора раздался звук. Не шаги. Звук ломающихся веток. Сухое, деревянное потрескивание, перемежающееся с тяжелым, влажным сопением. Будто кто-то огромный и поросший мхом пытался протиснуться в узкую советскую прихожую.

Регина замерла. Рука сама метнулась к тумбочке. Пера там не было — она оставила его на кухне. Зато пальцы нащупали тяжелую чугунную пепельницу-жабу. Старый добрый аргумент.

Она бесшумно спустила ноги на пол. Ламинат был холодным. Сердце пыталось проломить ребра изнутри. Тени вели себя странно. Они не прятались по углам. Они сбились в один плотный клубок в углу спальни, вибрировали и тихо скулили, словно побитые собаки. Одна из них вдруг отделилась от группы, вытянулась в тонкую нить и попыталась залезть под плинтус, но застряла, дергаясь в конвульсиях.

Существо в коридоре остановилось прямо у входа в спальню. Раздался звук втягиваемого воздуха. Хлюпающий, мерзкий вдох огромного носа. Запахло прелой листвой, болотной гнилью, мокрой псиной и чем-то сладковато-приторным, напоминающим запах ладана на дешевых похоронах.

— Хозяйка-а-а, — просипел голос. Он шел сразу отовсюду, вибрируя в зубных пломбах. Голос был древним, как корневая система тайги. — Выходи. По-хорошему просим. Велено передать.

Регина сжала жабу. Чугун успокаивал. Это был вес. Материя. То, что может раскрошить череп. — Кем велено? — спросила она. Голос не дрогнул. Пятнадцать лет работы с конфликтными покупателями научили ее разговаривать с идиотами ровным тоном учительницы начальных классов.

Существо обиженно засопело. Дверной косяк затрещал, покрываясь трещинами. Из щели между дверью и полом полезла густая, темная смола, мгновенно застывая на линолеуме бугристыми наплывами.

Дверь распахнулась внутрь. Не слетела с петель, а именно открылась, медленно и церемониально, подчиняясь законам гостеприимства, которые здесь явно нарушались.

На пороге стоял он. Он не был высоким. Скорее приземистым, широким, сутулым. Одет в нечто, напоминающее вывернутый наизнанку овчинный тулуп, который шевелился сам по себе. Вместо головы у него была грубо слепленная масса из древесной коры, мха и старых грибов-трутовиков. Глаз не было, но Регина чувствовала тяжелый, оценивающий взгляд откуда-то из области грудины существа. А рядом с ним, приплясывая на месте, крутилось второе создание. Мелкое, сгорбленное, заросшее серой свалявшейся шерстью. Большие уши, длинный нос, красные глазки-бусинки и лапки с длинными узловатыми пальцами, которыми оно нервно теребило пояс из сушеных мышиных хвостов. Домовой. Самый классический, взятый прямиком из иллюстраций к русским народным сказкам, только злой, голодный и воняющий перегаром.

— Леший пришел за долгом, — проскрипел великан, делая шаг в комнату. Пол прогнулся под его тяжестью. — Ты ходишь по нашим тропам, Старшая. Ты смотришь нашими глазами через свое стекло. (Он кивнул на телевизор). Ты пьешь нашу воду. Плати пошлину.

— Какую пошлину? — Регина медленно отступала вглубь комнаты, обходя кровать. Кристалл на шее жег кожу. Ей хотелось схватить его, выставить вперед, как тогда, на кухне, но интуиция кричала: рано. Пусть подойдут ближе.

— Первородную, — ухмыльнулся Леший, отчего кора на его лице пошла трещинами. — Теплую. Жирненькую. Душу твою. Давно пустые ходим, оскудеет нынче лес без веры людской. А ты вкусная. Пережженая. С горчинкой. Домовой тоненько захихикал, подпрыгивая: — Пирожочек! Свеженький пирожочек!

Они вошли в спальню полностью. Тени в углу забились в истерике, размазываясь по потолку черной икрой.

Леший поднял огромную ручищу, состоящую из переплетенных корней дуба. Корни зашевелились, вытягиваясь, превращаясь в гибкие, скользкие отростки. Один такой корень выстрелил вперед, целясь Регине в лицо.

Всё произошло быстрее, чем она успела испугаться. Адреналин выключил мозг и включил инстинкты выживания, отработанные годами уворачивания от брошенных тележек в супермаркете.

Регина упала на спину, перекатилась через плечо, уходя с линии атаки. Корень с чавканьем впечатался в стену, выбив облачко штукатурки.