Грехи Северной бухты

Главная площадь. День, а темно, как ночью. Ёлку поставили — гирлянды мигают красным и зелёным. Дети катаются с горки. Обычная жизнь.

У меня внутри всё кипит.

Захожу в администрацию. Зоя на ресепшене, пьёт кофе.

— О, Панфилова. Вы сегодня не в форме.

— Где он?

— На совещании. Через час.

— Подожду.

— Он не велел пускать.

Сажусь напротив. Зоя смотрит поверх чашки.

— В доме была?

— Была. Разграблен.

— Знаю. Соболев подсылал людей.

Замираю.

— Что?

— Менты нашли следы, но дело закрыли. Тимур сам сказал.

— Сам сказал закрыть?

Зоя поджимает губы. Отводит взгляд.

— Не должна этого говорить.

— Зоя.

— Он сказал: «Пусть она увидит, что без меня ничего не решить».

Встаю.

— Подождите, — Зоя хватает за руку. — Не сейчас. Он в бешенстве. Соболев прислал новое предложение, совет депутатов против него. Вечером приходите в «Морж». В восемь. Он там будет один.

Выдыхаю. Киваю.

— Спасибо.

— Не за что. И будьте осторожнее.

Выхожу.

До вечера — валяюсь в гостинице. Телевизор не работает. Интернет ловит через раз. Листаю фото в телефоне — бабушка, её улыбка, её руки.

В семь выхожу. Джинсы, свитер, та же куртка. В лифте зеркало показывает бледное лицо, растрёпанные волосы, шрам на запястье.

Натягиваю перчатку.

«Морж» — место для своих. Дерево, кожа, запах жареной рыбы и дешёвого виски. Вхожу — несколько голов поворачиваются.

Знакомые лица? Семь лет — большой срок.

Тимур в углу. Один. Перед ним — недопитый стакан.

Подхожу.

— Можно?

— Нет.

— А я всё равно сяду.

Сажусь напротив. Бармен подходит — заказываю двойную.

— Не пей, — говорит Тимур.

— Тебе какая разница?

— Если напьёшься, завтра не выйдешь на работу.

— Я не пить пришла. Спросить.

— Спрашивай.

Наклоняюсь. Низко, чтобы никто не слышал.

— Ты знал про вандалов. Зоя сказала, ты приказал закрыть дело.

Он не отводит взгляд.

— Не врёт.

— Зачем?

— Чтобы ты поняла.

— Что?

— Что я здесь главный. Что дом не продашь без меня. Что не выберешься, пока не разрешу.

Кладу ладонь на стол. Между нами — пустой стакан и его пальцы.

— Ты хуже моего отца, — говорю тихо.

— Возможно.

— Ты используешь меня.

— Да.

— И тебе не стыдно?

Молчит. Смотрит. В полумраке бара глаза кажутся чёрными.

— Семь лет назад ты использовала меня, — говорит. — Дала показания, знала, что это ложь. Меня могли посадить.

— Но не посадили.

— Отец нашёл деньги на адвокатов. А ты уехала. Даже не попрощалась.

Сжимаю пальцы.

— Я сейчас не об этом.

— А я об этом.

Пауза. Внутри всё сжимается.

— Признаю.

Тишина.

— Что? — он замирает.

— Признаю. Мне стыдно. Я была дура. Боялась отца. Боялась, что выгонит, оставит без денег, без дома. Выбрала безопасность.

— И как безопасность?

— Отстойно.

Он почти смеётся. Сдерживается.

— Ты не изменилась.

— Изменилась. Раньше бы не призналась.

Поднимает стакан. Пьёт. Ставит с глухим стуком.

— Дом восстановят. За счёт города.

— Почему?

— Потому что я так решил.

— А если не хочу твоей помощи?

— Тогда сгниёт. Выбирай.

Смотрю на