Мажор. Поспорил на твоё сердце

А ногти — свои. Ухоженные, но без покрытия. Маникюр стоит три-четыре тысячи. Она экономит.

Соколова не такая богатая, какой хочет показаться. Играет хорошо. Лучше, чем большинство людей, которых я прессую по работе. Те ломаются за минуты. Она держится.

Зачем?

Звонок. Студенты встают. Шум. Стулья. Рюкзаки. Золотарёв подходит к Соколовой. Что-то говорит ей на ухо. Она качает головой. Он уходит.

Я остаюсь. Соколова — тоже.

Антонина Павловна стоит у стола. Руки скрещены.

— То, что вы устроили, было оскорбительным. Оба.

Соколова открывает рот. Антонина Павловна поднимает ладонь.

— Оба. Соколова, ваш намёк на криминальную деятельность однокурсника — недопустим. Волков, ваш намёк я вообще не поняла.

Я молчу. Соколова — тоже. Хотя бы в этом мы совпадаем.

— У вас два варианта, — говорит Антонина Павловна. Кладёт на стол два бланка и два листа. — Отработка. Сегодня. Библиотека, разбор архива кафедры. Или эссе на тысячу слов. Тема — «Уважение к личным границам». К завтрашнему семинару.

Я беру бланк отработки. Соколова тянется к листу с эссе.

Я усмехаюсь. Предсказуемо.

— У кого-то есть претензии к распределению пар? — спрашивает Антонина Павловна.

— Да, — говорит Соколова.

— Нет, — говорю я.

Одновременно.

Антонина Павловна смотрит на нас поверх очков.

— Пары окончательные. Вы выпускники. Привыкайте работать с теми, кого не выбирали. Мне нужен результат, а не комфорт. Вопросы?

Молчим.

— Свободны.

Выходим в коридор. Соколова идёт впереди. Каблуки — чёткий ритм. Спина — прямая. Она торопится.

— Соколова.

Она ускоряет шаг.

— Прекрати идти за мной, — бросает через плечо. Оглядывается — считает, сколько людей смотрит.

Будто я чума.

— Надень что-нибудь тёплое в субботу, — говорю я. — На заднем сиденье байка продувает.

Шутка. Проверка. Хочу посмотреть, как она реагирует, когда теряет контроль над ситуацией.

Она разворачивается. Резко. Волосы взлетают. Глаза — серые, холодные. Красивые. Это я говорю как человек, который оценивает людей профессионально.

— Волков. Я не общаюсь с людьми, которые ломают чужие жизни. И я не собираюсь садиться на твой байк.

— Я тоже не общаюсь с людьми, которые ломают чужие жизни. — Шаг ближе. — И у меня нет байка. Пока.

— Тогда зачем…

— Проверял. Ты среагировала на «байк», а не на «субботу». Значит, суббота — вариант.

Она открывает рот. Закрывает. Щёки розовеют.

Я стараюсь смотреть ей в глаза.

— Ты донесла на меня Игнатьеву?

— А если да?

— Значит, я тебя задел. Люди жалуются на тех, кто их задел.

— Я уже говорила: я решаю проблемы сама. Мне не нужен Игнатьев. И мне не нужен ты.

— Тогда почему стоишь?

Она молчит. Секунда. Две.

— Потому что ты загораживаешь проход.

Я отступаю. Делаю жест рукой — «прошу». Она проходит мимо. Запах — что-то лёгкое. Ваниль. Или корица. Кофе, который ей принесла подружка. Запах въедается в кожу. Это плохо.

— Тронешь её — пожалеешь.

Голос Золотарёва. Он стоит у колонны. Рядом — двое. Один — из студсовета. Второй — из его тусовки, крупный парень в поло за пятьдесят тысяч.

Я оцениваю расклад. Трое. Коридор. Камеры. Преподаватели рядом. Золотарёв подгадал. Ему нужна публика и свидетели. Он не из тех, кто дерётся. Он из тех, кто звонит папе.

— Кир, всё нормально, — говорит Соколова. Она ещё не ушла. — Я справлюсь.

Она назвала его Кир — какие нежности.

— Мой отец знает ректора, — говорит Золотарёв. — Одно слово — и ты вылетишь.

— Одно слово, — повторяю я. — Ты прав. Хватит одного. Только я никому звонить не буду. Сам справлюсь.

Золотарёв бледнеет. Крупный парень в поло делает полшага назад.

Из-за угла выходит Паша. Встаёт рядом. Ничего не говорит. Просто стоит.

Соколова становится перед Золотарёвым.

— Хватит. Пошли.

— Он тебя оскорбил при всех.

— Я сама разберусь. Пошли.

Золотарёв смотрит на меня. Я смотрю на него. Он отводит глаза первым.

Соколова уводит его по коридору. Каблуки стучат. Он что-то говорит ей. Она молчит.

Паша толкает меня плечом.

— Ну ты попал, Волк.

— С чего?

— Она тебя теперь закопает.

— Пусть сначала догонит.

Паша ухмыляется

Я иду к выходу. Достаю телефон. Четыре пропущенных от отца. Одно сообщение.

«Не заставляй ждать».

Убираю телефон. Толкаю стеклянную дверь.

На парковке — Гелендваген. Карина сидит на капоте, качает ногой. Ждёт.

— Папочка звонил, — говорит она. — Ты опаздываешь.

Я сажусь за руль. Завожу мотор.

В зеркале вижу, как Соколова выходит из корпуса. Золотарёв обнимает её за плечи. Она позволяет. Но смотрит — на мою машину.

Я выезжаю с парковки.

Телефон вибрирует. Отец.

Алиса.

Диплом.

Соколова.

Пашка.

Много переменных для одного уравнения.

Глава 4

Варя

Соня ловит меня у автомата с кофе. Хватает за локоть. Оглядывается — театрально, как в шпионском кино.

— Карина тебя ищет.

Я нажимаю кнопку. Автомат хрипит, плюётся в стаканчик жидкостью, которую здесь называют капучино.

— И что?

— И то. Она считает, что ты положила глаз на Волкова.

Я забираю стаканчик. Обжигаю пальцы. Делаю глоток — горько, водянисто, но тепло.

— Я положила глаз на проходной балл по экономике.

— Варь, это серьёзно. Карина — дочь Савельева. Того самого. У неё ногти длиннее моего терпения, и она точит их на тебя.

Я знаю, кто такой Савельев. Знаю, кто такая Карина. Девочка, у которой на запястье часы за полмиллиона, а в голове — одна извилина, и та от обруча для волос. Она не встречается с Волковым. Но ведёт себя так, будто он — её территория.

— Пусть точит. Мне нечего делить с Волковым, кроме таблицы в экселе.

Соня щурится. Я пью кофе. Лицо — спокойное. Внутри — расчёт. Карина — переменная, которую я не закладывала. Волков на семинаре устроил спектакль. «Выглядеть дороже, чем хотелось бы». Теперь каждый в аудитории будет присматриваться. К жакету. К сумке. К ногтям.

Я допиваю кофе. Давлю стаканчик. Бросаю в урну.

— Мне на семинар.

— Варь.

— М?

— Ты нервничаешь.

— Я всегда нервничаю. Это называется «ответственность». Попробуй.

Соня фыркает. Но отпускает локоть.

На семинаре я сижу в первом ряду. Конспектирую. Рука двигается на автомате — буквы ровные, поля размечены линейкой. Голова работает параллельно.

Волков написал в моей тетради: «Хочешь узнать, что ещё я заметил — скажи». Я вырвала страницу на перемене. Смяла. Выбросила в урну в туалете — не в аудитории, где кто-нибудь мог бы достать и расправить. Я продумываю такие вещи. Приходится.

После пар иду к парковке. Привычка — провожать Соню до машины. Она подвозит меня до метро, я еду домой. Всё отработано.

У выхода — Карина. Стоит у стеклянных дверей. Тёмные очки подняты на макушку. Губы — тот же оттенок, кровяной. Рядом — подруга. Крупная, в кожаной куртке. Я не помню её имени. Она из тех, кому имена не нужны, — хватает присутствия.

Карина отлепляется от стены.

— Соколова.

Я останавливаюсь. Соня рядом делает шаг назад. Я мысленно фиксирую: три метра до двери, камера над входом работает, охранник дядя Витя за стойкой пьёт чай.

— Слушаю.

— Ты сегодня очень мило сидела рядом с Денисом. — Карина наклоняет голову. — Тебе понравилось?

— Антонина Павловна формирует пары. Претензии к ней.

— Претензии к тебе. — Она делает шаг. — Ты краснела. Все шептались.

Я краснела. На семинаре, когда Волков сказал про подкладку. Краснела от злости, но Карине объяснять разницу бесполезно. Она видит мир через один фильтр — конкуренция за самца. Антропология в чистом виде.

— Карина, мне нечего делить с Волковым. Проект — по учёбе. Всё.

— Смотри. — Она поправляет прядь. Ноготь — острый, бордовый. — Я добрая. Один раз.

Подруга в куртке усмехается. Карина разворачивается. Уходит. Каблуки цокают по плитке.

Соня выдыхает.

— Это был ультиматум?

— Это был спектакль. Она хотела, чтобы я испугалась при свидетелях.

— А ты?

Я поправляю лямку сумки. Улыбаюсь.

— Поехали. Я опаздываю.

В машине молчу. Соня включает радио. За окном — город. Билборды. Пробки. Я прислоняюсь виском к стеклу и считаю остановки до метро.

Волков заметил подкладку. Волков заметил многое. Волков, вероятно, заметил телефон, сумку и чехол. Он считывает людей. Я для него — объект. Загадка, которую хочется разгадать. Развлечение.

Мне от этого хочется содрать жакет и швырнуть в окно.

Я шила его три ночи.

Соня высаживает меня у метро. Обнимает через сиденье.

— Позвони, если что.

— Обязательно.

Я никогда не звоню «если что». Соня это знает. Но предлагает каждый раз — и за это я её люблю.

В метро — толпа. Я стою у дверей, держусь за поручень. Телефон вибрирует. Кирилл.

«Ужинаем? Я забронировал в том японском».

Японский ресторан. Счёт — пять-шесть тысяч на двоих. Он платит. Всегда. Я улыбаюсь, благодарю и чувствую себя официанткой на чужом банкете.

«Не могу сегодня. Домашние дела».

«Всё ок?»

«Всё ок».

Он присылает сердечко. Я ставлю лайк. Убираю телефон.

Домашние дела. Красиво сказала.

Открываю дверь ключом. В квартире темно. Пахнет кислым — вчерашние объедки, которые никто не убрал. Щёлкаю выключателем. Коридор — узкий, обои отклеиваются в углу. На полу — туфля. Одна. Вторая — у кухни, на боку.

— Мам?

Тишина. Потом — шорох из комнаты.

Захожу. Мама сидит на полу между кроватью и стеной. Халат съехал с плеча. Волосы спутаны. На ковре — перевёрнутая рюмка. Бутылка — пустая, под батареей.

— Мам, вставай.

— Денег дай.

— Поднимайся. Я сделаю ужин.

Она хватает меня за запястье. Пальцы ледяные. Хватка — цепкая. Откуда силы?

— Денег. Дай.

Я разжимаю её пальцы. Аккуратно. Один за другим. Поднимаю её за плечи. Она лёгкая. Довожу до кровати. Укладываю. Накрываю одеялом.

На кухне мою посуду. Выбрасываю бутылку. Достаю курицу из холодильника — ту, которую привезла в воскресенье. Ставлю варить. Пока вода закипает, протираю стол, плиту, пол у раковины.

Руки двигаются сами. Ритм привычный. Я делаю это с тех пор, как отец умер, а мама нашла утешение на дне стакана.

Курица готова. Разливаю бульон. Несу тарелку маме. Она спит. Я ставлю на тумбочку. Рядом — стакан воды и таблетка от головной боли, которая ей понадобится утром.

Возвращаюсь на кухню. Сажусь. Ем. Бульон горячий, пресный — я забыла соль. Ем всё равно.

Открываю ноутбук. Лекции — законспектировать. Задание по статистике — доделать. И проект по экономике. Годовой. С Волковым.

Я открываю почту. Антонина Павловна прислала тему: «Теневая экономика и её влияние на легальный бизнес в России». Подтемы — на выбор пары.

Теневая экономика. С Волковым. У Антонины Павловны с чёрным юмором всё хорошо.

Закрываю ноутбук. Откидываюсь на спинку стула.

Телефон. Кирилл.

— Привет, красавица. Не спишь?

— Пока нет.

— Как дела дома?

— Нормально.

— Слушай, насчёт Волкова. Я поговорю с отцом. Одно слово — и его прижмут.

— Кирилл. Не надо.

— Он к тебе привязался при всех.

— Я разберусь сама.

Пауза.

— Ты всегда так говоришь. «Сама». — Голос обиженный. — Иногда можно просить помощь.

Я могу. У тех, кто не побежит жаловаться папе.

— Спокойной ночи, Кирилл.

— Спокойной ночи, Варь. Я по тебе скучаю.

— Я тоже.

Вру.

Кладу телефон. Выключаю свет на кухне. Захожу к маме — проверить. Спит. Дышит ровно.

В ванной смываю макияж. В зеркале — лицо без фильтров. Синяки под глазами. Сухая кожа на скулах. Губы обветрены.

Утром я накрашусь. Надену второй жакет — тот, серый, с подкладкой понадёжнее. Выпрямлю спину. Улыбнусь.

И никто — никто — не увидит подкладку.

Но Волков — уже видел.

Выключаю свет.

Глава 5

Денис

Ресторан называется «Белуга». Частный зал. Приглушённый свет. На стенах — панели из мореного дуба. Бутылка на столе стоит больше, чем зарплата официанта за полгода.

Напротив меня сидит Аркадий Леонидович Чесноков. Владелец сети автосалонов. Депутат муниципального собрания. Отец троих детей, младшему — четыре. Жена ведёт блог о материнстве. Двести тысяч подписчиков.

Чесноков должен моему отцу восемнадцать миллионов. Не так много, но срок истёк три недели назад. Он перестал брать трубку десять дней назад. Решил, что пересидит.

Я открываю папку. Кладу на стол первый лист.

— Аркадий Леонидович. Это выписка с вашего кипрского счёта. Того, о котором ваша жена пока ничего не знает.

Чесноков берёт лист. Пальцы дрожат. Он пятьдесят два года прожил в уверенности, что умнее всех. Сейчас он понимает, что ошибался.

Кладу второй лист.

— Это адрес квартиры на Патриарших, которую вы снимаете для Кристины. — Пауза. — Кристине двадцать три. Вашей жене — сорок семь. Блог у жены, напомню, публичный.

Чесноков белеет. Вена на виске пульсирует. Он тянется к бутылке. Я накрываю горлышко ладонью.

— Сначала дело.

— У меня нет восемнадцати, — хрипит он. — Пока нет. Мне нужно время.

— Время вышло три недели назад.

— Волк…

— Денис, — поправляю я. — Мы же в приличном месте.

Он смотрит на меня. Пытается разглядеть слабину. Пытается найти двадцатиоднолетнего студента, которого можно обхитрить, уговорить, разжалобить.

Студента здесь нет. Есть человек, который в тринадцать лет сидел напротив такого же Чеснокова и смотрел, как отец разбирает чужую жизнь на запчасти.

— У вас есть активы, — говорю я. — Салон на Ленинградке оформлен на тёщу. Я проверил. Тёща, кстати, в курсе?

— Ты блефуешь.

Я достаю телефон. Открываю контакт. Показываю экран.

«Зинаида Петровна Маслова. Мобильный».

— Нажать?

Чесноков выдыхает. Откидывается на спинку. Руки на столе — плоские, пальцы растопырены. Жест человека, который сдаётся.

— Неделя.

— Три дня.

— Пять.

— Три. И залог. Документы на салон. Сегодня.

Он молчит. Секунда. Две. Потом кивает.

Я встаю. Застёгиваю пиджак. Папку оставляю на столе — копии у меня в облаке.

— Приятного вечера, Аркадий Леонидович. Кристине — привет.

Выхожу через чёрный ход. Паша ждёт в машине. Мотор работает. Музыка выключена — он знает, что после встреч я предпочитаю тишину.

Сажусь. Хлопаю дверью.

— Ну?

— Три дня. Документы на салон в залог.

Паша присвистывает.

— Без рук?

— Как обычно.

— Жёстко, Волк.

Жёстко. Я прижимаю человека к стене, используя его собственные секреты. Разницы между мной и грабителем — никакой. Просто я в костюме, а он — в маске. Результат тот же. Но в этот раз я выбиваю долг.

Паша выруливает на Садовое. Огни. Рекламы. Москва в десять вечера — город, который притворяется, что в нём всё законно.

Проверяю телефон. Сообщение от Алисы.

«Спокойной ночи, Дэн. Сегодня было тихо».

Тихо — значит, отец не приходил. Тихо — значит, можно дышать.

Набираю ответ.

«Спи. Завтра заеду».

Паша высаживает меня у дома. Квартира в престижном месте. Сто двадцать метров. Потолки три с половиной. Мебель — чёрная, минимум. Кухня, которой я почти не пользуюсь. На подоконнике — кактус. Алиса подарила. Единственное живое в этой квартире, кроме меня.

Душ. Горячий. Стою долго. Смываю запах ресторана, туалетную воду Чеснокова, его страх. Страх пахнет. Кисловатый, потный. Я чувствую его на каждой встрече, и каждый раз после встречи мою руки по локоть.

Ложусь. Потолок белый. Чистый. Я считаю дни до Алисиного восемнадцатилетия. Сто шестьдесят три. Через сто шестьдесят три дня отец может позвонить Рашидову и сказать: «Забирай».

Рашидов. Пятьдесят четыре года. Сеть ломбардов. Три ходки. Золотая цепь толщиной с палец. Он смотрел на Алису на дне рождения отца — я видел, как он смотрел. Она стояла у окна в платье, которое я ей купил, и листала телефон. Ей было пятнадцать.

Я заключил сделку на следующий день. Работаю на отца — Алиса остаётся дома. Учится. Живёт. Без Рашидова.

Пока я полезен — Алиса в безопасности.

Диплом — часть плана. Легальная работа. Легальные деньги. Достаточно, чтобы забрать Алису и исчезнуть. Мне нужен этот год. Этот диплом. Нормальная жизнь, которую я выстраиваю по кирпичику между звонками должникам.

А ещё есть гараж.

Промзона. Бывший автосервис. Я купил его два года назад — на деньги, которые заработал сам, репетиторством по математике. Иронично: сын криминального авторитета даёт уроки школьникам. Я оформил документы на подставное лицо. Отец не знает. Никто не знает, кроме Паши.

В гараже стоят два мотоцикла. Старенькая Honda. И Урал — разобранный, в процессе. Запчасти разложены на верстаке. Инструменты на стене. Запах машинного масла и старого металла.

Единственное место, где я снимаю пиджак. Где руки делают что-то, от чего потом не хочется их мыть.

Закрываю глаза.

Засыпаю.

Проходит три дня. Чесноков платит — все, что должен плюс процент. Отец доволен. Значит, Алиса в порядке. Значит, можно дышать.

В университете — рутина. Лекции, семинары, конспекты. Хожу на пары.

Антонина Павловна задаёт темп. Первое задание по проекту — через две недели. Промежуточный отчёт: обзор литературы, структура, методология. Семьдесят процентов годовой оценки. Мне нужна четвёрка минимум. Иначе — хвост, пересдача, задержка с дипломом. Отец узнает. Разозлится. Алиса пострадает.

Соколова за эти дни не сказала мне ни слова, кроме «привет» на семинаре. Садится рядом. Раскрывает тетрадь. Конспектирует. Уходит.

Я существую для неё как мебель. Стул слева.

Четверг. Обед. Скамейка во дворе корпуса. Сентябрь ещё держится — солнце, тёплый ветер, листья только начинают желтеть. Студенты — на улице. Кто-то ест, кто-то курит, кто-то целуется у фонтана.

Паша сидит рядом. Жуёт шаурму. Я пью кофе из автомата.

— Готов к семинару? — спрашивает Паша. — Говорят, Соколова тебя ненавидит. Отодвигает стул каждый раз, когда ты садишься.

— Она аккуратная. Ей нужно пространство для тетради.

— Ага. И для эго.

Я делаю глоток. Кофе горький. Терпимо.

— Брось, Волк. — Паша вытирает рот салфеткой. — Она считает тебя уголовником. Видел, как отворачивается?

— Видел.

— И тебе нормально?

— Мне плевать.

— Плевать. — Паша щурится. — Тогда почему ты на неё смотришь?

Я смотрю на Соколову. Она сидит через двор — на другой скамейке, с Золотарёвым. Тот что-то рассказывает. Жестикулирует. Она кивает. Улыбается.

Жакет сегодня серый. Другой. Подкладка, вероятно, понадёжнее. Волосы собраны. Шея открыта. На шее — тонкая цепочка.

— Я на неё не смотрю.

— Спорим, ты не сможешь её разморозить?

Я поворачиваюсь к нему. Паша жуёт. Глаза весёлые.

— К чему это?

— К тому, что ледяная Соколова — это вызов. А ты любишь вызовы.

— Я люблю тишину.

— Волк. — Паша отставляет шаурму. Вытирает руки. Наклоняется ко мне. — Спорим. Если ты до нового года растопишь эту отличницу…

— Растоплю — это что?

— Признание в любви. При свидетелях.

— А если нет?

— Если нет — отдашь мне ключи от гаража.

Я перестаю пить.

Паша знает про гараж. Единственный человек, которому я доверил. Он помогал мне перевозить Урал. Он видел тачку. Стоял посреди моего единственного убежища, крутил в руках гаечный ключ и говорил: «Я бы здесь жил».

Тогда я решил — пусть знает. Один человек. Один свидетель моей настоящей жизни. Мне это было нужно.

Теперь Паша превращает это знание в рычаг. Спокойно. С ухмылкой. Без единой угрозы — потому что угрожать не обязательно, когда ты держишь чужой секрет.

— Ты давно это планировал, — говорю я.

— Неделю.

— Нет.

Паша пожимает плечами. Жуёт. Улыбается. Глаза весёлые, но за весельем — расчёт. Я знаю этот взгляд. Я сам так смотрю на должников.

Проблема простая. Если я откажусь — Паша обидится. Обиженный Паша — болтливый Паша. Он не побежит к отцу специально. Он просто ляпнет кому-то за пивом, что у Волкова есть гараж с мотоциклами, купленный на свои. Кто-то передаст. Цепочка короткая. Отец узнает, что я прячу от него деньги и имущество. Алиса за это заплатит.

Паша — мой друг. Единственный. И именно поэтому он опаснее любого Чеснокова. Должник боится меня и молчит. Друг чувствует себя в безопасности и говорит что хочет.

Я смотрю на него. Он жуёт. Ждёт. Он даже не понимает, что делает. Или понимает — и ему плевать. Второй вариант хуже.

— Если я выиграю? — спрашиваю.

— Моя тачка. Бэха. Хочешь — продавай.

BMW M4. Паша разбил на нём три забора в прошлом году. Мне эта машина не нужна. Мне не нужен спор. Мне нужно, чтобы Паша чувствовал себя победителем — тогда он будет молчать. Довольный Паша — безопасный Паша.

Я смотрю через двор. Соколова поправляет цепочку на шее. Золотарёв кладёт руку на спинку скамейки. Она чуть отодвигается. Едва заметно. Но я замечаю.

Она от него отодвигается.

Соколова — головоломка. Я думаю о ней чаще, чем стоило бы. О её жакете. О том, как она поправляет подкладку, когда нервничает. О том, как держит лицо — ровно, безупречно, — когда внутри всё рушится.

Я делаю это тоже. Каждый день.

И теперь я должен решить, что делать с Соколовой.

Глава 6

Денис

Допиваю кофе. Ставлю стаканчик на скамейку.

— В силе.

Паша протягивает руку. Я пожимаю. Хватка у него крепкая — старается. Хочет, чтобы я запомнил момент.

Запомню.

— Доказательства? — спрашивает он.

— Ты сказал — признание.

— И видео. Для истории.

— Без видео.

— Трус.

— Человек с принципами. Привыкай.

Паша ухмыляется. Жуёт. Доволен. Именно это мне и нужно — довольный Паша. Безопасный Паша.

Соколова встаёт со скамейки. Золотарёв тянет к ней руку — она ускользает. Подхватывает сумку. Идёт к корпусу. Каблуки по плитке. Спина прямая. Хвост покачивается при каждом шаге.

Я давлю стаканчик.

Начну на семинаре.

***

Антонина Павловна выдаёт задания. Работа в парах — первичный анализ данных Росстата. Тридцать минут. Обсуждение потом.

Соколова раскрывает ноутбук. Пальцы летают по клавишам — она нашла таблицы, пока я доставал тетрадь.

Сажусь. Придвигаю стул ближе, чем обычно. Она замечает — бровь дёргается. Но стул не отодвигает.

Прогресс.

— Тебе всё равно придётся со мной разговаривать, — говорю я.

— Для проекта — да. Для остального — нет.

— А если я скажу, что мы отличная пара?

Она поворачивается. Медленно. Взгляд — серый, оценивающий. Будто прикидывает ликвидационную стоимость.

— Я бы сказала, что у тебя проблемы с восприятием реальности.

— Я про проектную пару. — Пауза. — О чём подумала ты?

Щёки розовеют. Она отворачивается к экрану. Печатает быстрее.

— Соколова.

— Работай.

— У меня есть данные по теневому обороту за последние пять лет. Реальные. Из источников, к которым у Росстата доступа нет.

Пальцы над клавишами замирают.

— Какие источники?

— Ты правда хочешь знать?

Пауза. Экран. Потом — я.

— Хочу, чтобы наш проект получил пятёрку. Источники должны быть проверяемыми.

— Они проверяемые. Просто путь проверки тебе не понравится.

— Тогда мне они не нужны.

Ухмыляюсь. Даю ей время подумать.

Она поджимает губы. Я вижу, как работает её голова — расчёт, риск, выгода. Она думает, как экономист. Единственный язык, на котором мы можем разговаривать.

— Принеси данные, — говорит она тихо.

— В субботу. Кофейня на Покровке. Двенадцать.

— Отправь по почте.

— Такие вещи по почте не отправляют.

Она смотрит на меня. Я — на неё. Между нами пятнадцать сантиметров и тема годового проекта.

— Когда увидишь, расставаться передумаешь.

— У меня есть парень, Волков.

— У меня нет девушки. Хочешь на собеседование?

— Ты путаешь семинар со стендапом.

— А ты пропустила запятую в третьей строке.

Она опускает глаза. Запятая действительно пропущена. Исправляет. Челюсть сжата. Печатает дальше.

Я откидываюсь на спинку. Смотрю, как она работает. Руки уверенные. Цепочка на шее покачивается при каждом вдохе.

На полях тетради — мелким почерком — новый пункт.

Суббота. Покровка. Двенадцать.

После семинара я выхожу в коридор. У дверей — Золотарёв. Прислонился к стене. Руки в карманах. Ждёт.

Не меня.

Соколова выходит следом. Он оживает, выпрямляется, улыбается. Она берёт его под руку — привычно, красиво, на автомате. Но пальцы на его локте едва касаются ткани. Так держат зонт, который вот-вот сложишь.