Детсовет

Как вдруг, проем окна осветил яркий свет, и она услышала звук подъехавшей машины. Девочка проворно выбралась из-под одеяла, ступила босыми ногами на холодный пол и на цыпочках подбежала к окну. Внизу, прямо перед их подъездом, рычала мотором большая черная машина, включенные фары охватывали заснеженные деревья и сарай в тупике двора. Блестящая дверь машины хлопнула, из нее выбрались трое человек в форме и зашли в их подъезд.

Римма отвернулась от окна и застыла на месте, как вкопанная. Стало очень страшно. В сонной тишине дома раздавался грохот тяжелых сапог по каменным ступеням, словно кто-то вбивал гвозди молотком. Что это за люди и куда они направляются? За ширмой слышно было, как зашептались родители.

Раздался пугающий и резкий звонок в их дверь. Мама в одной ночнушке выскочила из-за ширмы. И почти сразу же в дверь их комнаты заколотили мощные кулаки. Наверное, кто-то из соседей не спал и успел открыть входную дверь в квартирный тамбур.

Мама открыла, и в комнату ввалились те самые трое мужчин в форме. Без тени смущения включили свет и прошли в грязных сапогах на середину комнаты.

– Вы Гольдман Павел Алексеевич? – уточнили у отца, который вышел из-за ширмы в ночной пижаме.

– Да, – сонно и с непониманием оглядел вломившихся отец. Как все близорукие люди без очков, он выглядел каким-то беспомощным.

– Классный руководитель Сусанны Певзнер, – медленно и как будто с упреком произнес один из мужчин.

– Да, но… – удивленно замялся отец.

– Объяснять будете на допросе, – прервали его, – наше дело – изъять запрещенную литературу.

– У нас нет никакой запрещенной литературы, и взгляды Сусанны я никогда не разделял.

– Не разделяли, но знали? – въедливо уточнил говорящий.

Отец виновато потупился:

– Узнал, когда ее арестовали.

– Так, ладно, зовите понятых.

За дверью комнаты к тому времени собралась целая толпа любопытствующих: кто в халате и с бигуди, а кто в одной ночнушке прибежал посмотреть на чужое горе.

Комнатка была небольшая, и обыск не занял много времени. За пару часов перетряхнули все книжные полки, перевернули все шкафы и даже постели. Конечно, ничего запрещенного не нашли. Однако, отцу все же велели собираться.

Римма смотрела на происходящее широко распахнутыми глазами и чувствовала, как дощатый пол плывет под ее ногами. Она смотрела на людей, и не понимала, кто они и что происходит. Неужели такое может быть наяву – чтобы в их приличную комнату с прозрачным тюлем на окнах могли войти в грязных сапогах какие-то люди в форме? Чтобы ее отцу, порядочному человеку и учителю с большим стажем, могли предъявить какие-то непонятные обвинения?

Отца повели на выход из квартиры. Мрачные лица конвоиров отпечатались в памяти ребенка навсегда. Они выглядели окаменелыми бездушными масками, пугающими Римму до дрожи.

– Там разберутся, я скоро вернусь, – дрогнувшим голосом сказал отец, обернувшись в дверях.

И мама, закрывая ладонями рот, чтобы не расплакаться, побежала за ним по коридору. Папа хотел обернуться вновь, обнять маму, но ему не дали. Так и остался в памяти дочери на ближайшие годы его взъерошенный, как у пойманного зверя, затылок.

Мать и дочь вернулись в свою комнату и прильнули к окну. Они смотрели, как отца запихивают на заднее сиденье, провожали взглядами отъезжающую машину, а из глаз струились тихие слезы отчаяния.

До утра никто не постучался в их дверь, никто из друзей или соседей не пришел хотя бы спросить, не нужна ли помощь в наведении порядка после обыска. И когда забрезжил неяркий зимний рассвет, никто не зашел, не позвонил, словно они перестали существовать или заболели ужасно заразной болезнью.

Наутро весь околоток уже знал о произошедшем, но никто, никто не позвонил и не пришел, даже Катя за обещанным «Робинзоном Крузо».

– Доченька, помоги мне собрать вещи, – сказала мама в один из следующих грустных дней.

Римма подумала, что они будут просто наводить порядок, раскладывать все по местам, но мама имела в виду другое. Книги и вещи пришлось складывать в мешки и узлы. На следующий день мать пошла в школу и забрала оттуда документы – свои и дочери, потом договорилась с водителем грузовика, чтобы он отвез их в подмосковный город Клин, к бабушке и дедушке.

– Может, зря уезжаем? – повзрослевшая Римма всю дорогу, трясясь в кузове грузовика, с сомнением смотрела на мать, – папа вернется, а нас дома нет.

– Вряд ли он вернется, – горько усмехнулась мама, – знаешь, кто такая Сусанна?

– Знаю, это же девочка, которая училась в папином классе, а потом куда-то пропала.

– Она организовала литературный кружок в доме пионеров, но они там не только книжки читали, а строили планы, как уничтожить членов правительства.

– Как? – поразилась Римма. – Быть такого не может!

– Я тоже так думала, но…

– Их расстреляют? – ужаснулась Римма, выпалив самое худшее предположение.

– Не знаю, скоро суд, там и вынесут приговор.

– А наш папа тут при чем?

– Он классный руководитель, обязан был знать, чем дышат его ученики.

– А нам что будет? – Римма была уже не маленькая и знала, что может ожидать членов семьи врага народа.

– Теперь уже ничего, не переживай, – мама ласково погладила ее по плечу и даже улыбнулась. – В Клину никто ничего не знает, и мы никому не скажем, правда? Свою фамилию я не меняла из-за диплома, и тебе мы правильно догадались не давать отцовскую еврейскую фамилию. Ты, как и я, Мещеркина.

– А что говорить бабушке и дедушке?

– Я сама им скажу – якобы разошлась с мужем, в Москве оставаться не пожелала. А потом и спрашивать перестанут.

Все так и получилось, как предсказывала умная мама. Пожилые родственники приняли хорошо, лишних вопросов не задавали. Сама она устроилась учительницей в местную школу, дочь пошла туда же. Иногда женщина ездила в Москву, чтобы отправить оттуда очередное письмо с запросом в инстанции о судьбе такого-то, якобы от имени сестры, с просьбой прислать ответ на главпочтамт до востребования.

Но прошло полгода, а никаких вестей не было. Еще через год мама случайно узнала, что Сусанну и еще двоих главарей кружка расстреляли. Всем остальным, проходившим по делу, дали разные сроки – кому десять лет, а кому и двадцать пять. Вскоре умер суровый правитель, на его место встал другой, с новыми взглядами, и многих заключенных реабилитировали и стали выпускать из тюрем раньше срока. А вестей об отце все не было и не было. Сколько бы не ездила мама на главпочтамт.

Весной 1956 года она разослала письма в несколько разных инстанций, указав на этот раз свое имя и адрес в Клину – времена наступили спокойные, шла политическая оттепель. Вскоре пришел официальный ответ: «Гольдман Павел Алексеевич содержится в психиатрической больнице номер пять Хабаровского края, в городе Советская Гавань».