Невеста под чужим именем

Вера Ли

Невеста под чужим именем

Невеста под чужим именем

Вера Ли

Серия «Кисть и печать». Книга первая

* * *

Глава 1. Клей из пшеничного крахмала

Клей варили с вечера, и к ночи он стал прозрачным, как вода в колодце у Каменного моста. Вэнь Цинлань размешала его бамбуковой лопаткой, подождала, пока сойдёт пар, и только тогда подняла глаза на лист.

Лист был плохой. Его принесли три дня назад, завёрнутым в промасленную ткань, и человек, который принёс, не назвал ни имени, ни дома. Высокий, со шрамом через левую бровь, в простом сером халате. Он положил на прилавок серебро, слишком много серебра для такой работы, и сказал старому Гу:

– Нужно, чтобы читалось каждое слово. И чтобы никто, кроме вас, его не видел.

Старый Гу посмотрел на обгоревший край, потом на серебро, потом на человека со шрамом. Потом сказал «хорошо» и унёс свёрток в заднюю комнату, где работала Цинлань.

Цинлань в мастерской никто, кроме Гу, не видел. В доме Лу думали, что она ходит в храм, а заказчики думали, что старик работает один.

Теперь лист лежал перед ней на мокрой основе, распластанный, бурый по левому краю. Огонь съел угол и половину последней строки. Вода, которой его пытались спасти, размыла тушь в двух местах. Это был военный приказ: она поняла это сразу, по формату, по столбцам, по тому, как в начале стояло «Повелеваем». И по киновари. Внизу, там, где огонь не дошёл, лежал красный оттиск печати, квадратный, крупный, с древней вязью. Цинлань не стала его разглядывать. Есть вещи, на которые в мастерской у Каменного моста лучше не смотреть.

Она смотрела на руку.

Писал человек немолодой, привыкший к кисти с детства. Нажим ровный, без суеты. Горизонтали тянутся чуть вверх к концу, так пишут те, кто учился по прописям старой столичной школы. Вертикали длинные, с крючком на конце, и крючок этот странный: не вбок, как учат, а вниз и назад, будто кисть на мгновение передумала. Цинлань провела пальцем над знаком, не касаясь бумаги. Раз. Ещё раз. Знак «выступать». Знак «запрещаем». В слове «запрещаем» крючок был тот же, с той же нерешительностью в самом конце.

Рука сильного человека, который однажды усомнился. Так сказал бы отец.

Она отвела глаза и взяла мягкую кисть с крахмалом.

В Ночь Пастуха и Ткачихи квартал мастеров не спал. Соседские дочери продевали нитку в иголку при луне, чтобы Ткачиха послала им ловкие руки. Цинлань работала. Ей ловкие руки уже дали, и спросить было не у кого, кто за них платит.

Под крахмалом бурый край перестал скручиваться. Она подложила тонкую бумагу сюань, ту, что из сандаловой коры, и прижала её мягкой щёткой, от середины к краю, как учил Гу. Медленно. Вода выходила по капле. Пятно туши, которое растеклось по слову «перевал», отступило на волосок. Под ним проступило: «Лянь».

Ляньшань.

Она сидела неподвижно, пока щётка не остыла в пальцах.

Три года назад весь Цзинъян говорил о Ляньшане. О северной армии, которая ждала подкрепления в ущелье и не дождалась. О старом хоу Пэй, найденном в снегу с отцовским мечом в руке. О его старшем сыне, которого не нашли вовсе. О младшем, вышедшем из окружения с сорока людьми, получившем от императора титул отца и больше ни разу никому не улыбнувшемся.

Цинлань убрала щётку, накрыла лист чистой бумагой, положила сверху доску. Утром можно будет дописывать утраты. Слово за словом, под руку того, кто писал.

Занавеска качнулась.

– Барышня, – А-Цзюй стояла в проходе, держа фонарь так низко, что свет лизал ей колени. – Барышня, там из дома Лу. Старая Чжоу. Говорит, госпожа велела немедленно.

– Сейчас ночь.

– Я сказала. Она говорит, немедленно. Она плачет, барышня.

Старая Чжоу, кормилица Лу Ваньжоу, не плакала даже тогда, когда барышня Ваньжоу в восемь лет упала в пруд. Цинлань вымыла руки, вытерла их о полотенце, сняла рабочий передник. Под ним было платье цвета блёклого лотоса, перешитое из старого платья Ваньжоу. Рукава немного коротки. За девять лет она научилась держать руки так, чтобы этого не было видно.

Старый Гу спал в передней, сидя на табурете, с трубкой в руке. Цинлань вынула трубку из его пальцев, положила на подставку и вышла.

Дом министра ритуалов Лу стоял в северной части города, за двумя улицами от Императорского города, и в эту ночь в нём горели все фонари. Не праздничные. Обычные, белые, такие, при которых ищут потерянное. Ворота были приоткрыты, во дворе стояли слуги, никто не разговаривал. Старая Чжоу почти бежала, тянула Цинлань за рукав, и Цинлань видела, как дрожат у неё губы.

– Что случилось?

– Барышня ушла.

– Куда?

Чжоу не ответила.

В главном зале сидела госпожа Лу. Сидела прямо, как на приёме, только волосы у неё были не убраны, одна шпилька сползла за ухо. Министр Лу стоял у окна, спиной к двери. На столе между ними лежал жёлтый шёлк, свёрнутый в трубку, с нефритовыми навершиями на концах, и Цинлань остановилась на пороге, потому что узнала этот шёлк. Месяц назад его принесли из дворца, и весь дом стоял на коленях во дворе, пока евнух читал. Его величество, заботясь о верных слугах, жалует старшую дочь дома Лу в жёны Динбэй-хоу Пэй Чжао. Хоу по-здешнему значит маркиз, а Динбэй, «Усмиритель Севера», был титулом его отца: сын получил его вместе с отцовской армией. Свадьба назначена на шестнадцатый день седьмой луны.

До свадьбы оставалось девять дней. У ворот уже две недели стояли сундуки с приданым.

– Закрой дверь, – сказала госпожа Лу.

Цинлань закрыла.

– Ваньжоу ушла после обеда, – сказала госпожа Лу ровно. – Взяла служанку и два кошеля. Оставила письмо. Хочешь прочитать? Ты ведь у нас любишь читать чужие письма.

Цинлань не двинулась.

– Она пишет, что не войдёт в дом вдов и мертвецов. Что лучше утопится в Лохэ. Что отец продал её солдату, у которого рука не держит чашки. – Госпожа Лу помолчала. – Её ищут. Найдут. Но если найдут не до утра, то не найдут до шестнадцатого. Она умная девочка. Умнее, чем мы думали.

– Матушка, – сказала Цинлань. Она так называла госпожу Лу девять лет, потому что так велели. – Зачем вы меня позвали?

Министр Лу повернулся от окна. Он был бледен, под глазами набрякли тени. Он всегда был добр к ней издалека, как бывают добры к собаке, которую взяли в дом из жалости и не знают, куда деть. Ни разу за девять лет он не произнёс при ней имени её отца.

– Ты знаешь, что такое неисполнение указа? – спросил он.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. – Он сел тяжело, всем весом, как садятся старики. – Если шестнадцатого числа к воротам дома Пэй не прибудет старшая дочь дома Лу, это будет значить, что дом Лу отказал императору. Это будет значить, что я опозорил его волю перед всем двором. И что опозорил человека, которого его величество сам решил наградить. У Динбэй-хоу сорок тысяч солдат на Севере, которые за него умрут. Они не простят. И его величество не простит.

Цинлань посмотрела на шёлк.

– В указе стоит «старшая дочь», – сказала госпожа Лу. – Не имя. «Старшая дочь дома Лу».

За окном на улице кто-то смеялся. Ткачиха и Пастух встречаются раз в год на мосту из сорок. Сегодня их ночь.

– Я не дочь этого дома, – сказала она.

– Ты записана в нашей книге воспитанницей девять лет, – ответила госпожа Лу. – Завтра утром министр перепишет запись. Воспитанница станет приёмной дочерью. Приёмная дочь, взятая в дом раньше, чем родилась Ваньжоу… – она запнулась, – раньше, чем Ваньжоу была записана в списки на отбор, будет считаться старшей. Это можно сделать. В ведомстве ритуалов служит твой… служит министр Лу.

– Хоу видел Ваньжоу.

– Один раз, на празднике в саду. Год назад, издалека. Ты одного роста с ней. Под покрывалом невесту никто не разглядывает.

– А после покрывала?

Госпожа Лу посмотрела на неё долгим взглядом. В этом взгляде стояли девять лет обид, которые она не высказала, потому что за неё их высказывала Ваньжоу, и ещё что-то, похожее на зависть, хотя Цинлань не могла понять, чему здесь завидовать.

– После покрывала ты будешь женой Динбэй-хоу, – сказала госпожа Лу. – А мужчина, который поднимет руку на жену, полученную от императора, сам поднимет руку на указ. Он не станет этого делать. Он сделает вид. Все сделают вид. Так живёт весь двор, дитя.

Цинлань опустила глаза. На её среднем пальце, сбоку, у верхней фаланги, была мозоль от кисти. Она потёрла её большим пальцем.

В доме Пэй жили вдова старшего сына, мальчик-наследник и старая госпожа, которая три года не ела мяса. Хоу почти не бывал при дворе. Говорили, что он никому не пишет писем. Говорили, что в его кабинете нет ни одной кисти.

Говорили также, что у него хранятся бумаги о Ляньшане.

Она вспомнила крючок, который уходил вниз и назад. Рука сильного человека, который однажды усомнился.

– У меня есть условие, – сказала она.

Госпожа Лу дёрнулась, как от пощёчины. Министр поднял голову.

– Ты смеешь… – начала госпожа Лу.

– Смею. Вы не можете приказать мне войти в паланкин. Можете связать и посадить, но довезти до ворот живой и улыбающейся вы меня не заставите. А хоу заметит связанную невесту даже под покрывалом.

Министр Лу медленно выдохнул.

– Чего ты хочешь?

– Ключ от вашего архива. От того сундука, который стоит за ширмой в кабинете. Я хочу один раз открыть его и прочесть всё, что там лежит про дело академика Вэнь Шоуи.

Она сказала это имя вслух впервые за девять лет. Оно легло на стол рядом с жёлтым шёлком и осталось там лежать.

Министр Лу не шевелился. Только пальцы на подлокотнике сжались, и нефритовое кольцо стукнуло о дерево. Госпожа Лу перевела взгляд с неё на мужа и обратно. Потом очень тихо сказала:

– Там ничего нет.

– Тогда вам не жалко ключа.

– Цинлань, – сказал министр, и это тоже было впервые: он назвал её по имени. Не «девочка», не «эта». – Ты не понимаешь, о чём просишь.

– Понимаю. Я прошу то, за что вы девять лет кормили меня рисом.

Он закрыл глаза.

– Хорошо, – сказал он. – После свадьбы. На третий день, когда ты приедешь в родной дом с визитом. Я дам тебе ключ.

– Сейчас.

– После свадьбы, – повторил он, и в голосе его прорезалось что-то стальное, чего она прежде не слышала. – Иначе ты прочтёшь и не поедешь. А если ты не поедешь, нас всех не будет к осени. И тебя тоже.

Цинлань смотрела на него и понимала, что он прав. Она бы не поехала. Если в этом сундуке было то, о чём она думала, она бы взяла это и ушла пешком через южные ворота, куда угодно, к матери на могилу в ссыльную деревню у моря.

– После свадьбы, – сказала она.

Госпожа Лу поднялась и покачнулась.

– Завтра придут мерить платье, – сказала она чужим, деловым голосом. – Ваньжоу шире в плечах, придётся ушить. Чжоу научит тебя, как она держит голову.

– Да, матушка.

– И никакой мастерской.

Цинлань подумала о листе под доской. О бурых краях, о слове «Лянь», проступившем из пятна. Утром нужно было дописывать утраты. Если оставить лист сохнуть больше суток, бумага поведёт, и строки разойдутся.

– Мне нужно вернуться на одну ночь. Там чужая работа, она испортится.

– Пусть испортится.

– За неё заплачено серебром. Человек придёт за ней. Если работа будет испорчена, он спросит у старого Гу, кто её испортил.

Министр Лу поднял голову.

– Что за работа?

– Старый свиток, – сказала Цинлань. – Стихи.

Она солгала спокойно, глядя ему в глаза. Врать, не отводя взгляда, она выучилась здесь же, за его столом.

Её отпустили до рассвета, с двумя слугами, которые остались ждать у моста. А-Цзюй шла рядом и молчала, что для А-Цзюй было подвигом. Только у самой мастерской она остановилась и сказала:

– Барышня, я поеду с вами.

– Куда?

– Туда. В дом генерала. Вам нужна будет своя служанка. Там все чужие.

– Ты не знаешь, о чём говоришь.

– Знаю. Я слышала через окно. – А-Цзюй вскинула подбородок. – Я с вами. Мне всё равно, хоть к мертвецам.

Цинлань ничего не ответила. Она прошла через переднюю, мимо спящего Гу, в заднюю комнату, зажгла лампу и подняла доску.

Лист лежал ровно. Бумага не повела. Под светом лампы приказ выглядел иначе, чем днём: красный оттиск потемнел, крючки стали резче. Она взяла тонкую кисть из волчьего волоса, растёрла тушь из сосновой сажи до той же тусклой черноты, что и в приказе, и начала дописывать.

Первое утраченное слово. Второе. Над третьим она остановилась.

Огонь сожрал половину последней строки, но не всю. Остался кусок: «…не выступать до особого…». И ниже, у самого края, под печатью, там, где пишут имя того, кто передал приказ, был виден один знак. Не знак. Половина знака: левый ключ, «вода», три капли.

Подкрепление не выступило, потому что ему запретили. Запретили приказом с этой печатью. Огонь тронул лист позже, когда кто-то уже знал, что приказ стоил жизни восьми тысячам человек, и пытался его уничтожить. Или кто-то другой пытался его спасти.

Цинлань положила кисть.

Она дописала утраты к третьей страже. Дала листу просохнуть, переложила его на основу, обрезала края. Свернула в промасленную ткань так же, как он был свёрнут, когда его принесли. На ткань положила записку для Гу: «Готово. Я не вернусь. Отдайте человеку со шрамом и не говорите, чьей рукой».

Потом подумала и добавила: «Берегите себя».

Когда она вышла к мосту, небо на востоке было серым. Слуги дома Лу спали, привалившись к перилам. А-Цзюй стояла рядом с узелком в руке, вся её жизнь в одном узелке из синей ткани.

Через девять дней Цинлань сидела в комнате Ваньжоу, перед зеркалом из полированной бронзы, и старая Чжоу втыкала ей в волосы шпильки с жемчугом. Платье было красное, тяжёлое, расшитое золотыми фениксами. Ушитое в плечах. Рукава закрывали руки до кончиков пальцев.

Ваньжоу так и не нашли.

– Голову держи выше, – сказала Чжоу. – Барышня всегда держала голову выше. Словно ей под подбородок подставили палец.

Цинлань подняла подбородок. В бронзе на неё смотрела незнакомая женщина с алыми губами и белым лицом. Чжоу выщипала ей брови тонкими дугами, как носила Ваньжоу, и подвела уголки глаз кверху. От себя Цинлань нашла в этом лице только взгляд. Она подумала, что под покрывалом его никто не увидит, а после покрывала будет поздно.

В дверях появился министр Лу. Он был в парадном платье, с поясной пластиной из нефрита. Он постоял, глядя на неё, и Цинлань увидела, что руки у него дрожат.

– Ключ, – сказала она тихо.

– На третий день.

– Батюшка. – Слово было чужим во рту. – Если меня раскроют, что будет?

Он помолчал. Снаружи ударили в гонг: паланкин пришёл.

– Если тебя раскроют, – сказал министр Лу, – тебя казнят за обман императора. Как твоего отца.

Он сказал это без злости, почти устало. И тут же, испугавшись, что сказал слишком много, повернулся и вышел, а во дворе уже кричали, что пора, что носильщики ждут, что хоу прислал за невестой своего человека.

Старая Чжоу опустила ей на голову красное покрывало, и мир стал алым и мягким.

Её вывели под руки. Ступени, порог, ещё порог. Её посадили в паланкин, дверца закрылась. Паланкин качнулся и поднялся. Снаружи заиграли трубы.

Сквозь щель покрывала она видела свои руки на коленях, красные рукава, золотую нить. И край занавески, которую ветер отогнул на мгновение. За занавеской, у самого паланкина, ехал верховой из дома Пэй, тот, кого хоу прислал за невестой.

Высокий. В праздничном красном поверх доспеха. Со шрамом через левую бровь.

* * *

Глава 2. Красный паланкин

Весь путь до дома Пэй она смотрела на свои руки.

Человек со шрамом приходил в мастерскую один раз и видел только старого Гу. Её он видеть не мог. Цинлань повторяла это себе на каждом повороте улицы, когда паланкин кренился, и бусины на покрывале стучали друг о друга. Он не видел. Он не знает. Даже если он забрал лист и прочёл записку, в записке не было имени.

Но он мог видеть почерк записки.

Она сжала пальцы так, что ногти вошли в ладонь. Записку она писала второпях, своей рукой, той самой, которой дописывала приказ. Если хоу дал своему человеку сравнить…

Паланкин опустили.

Снаружи было шумно и почему-то тихо одновременно. Шумели хлопушки, музыканты, гости. Но голоса звучали приглушённо, как бывает на похоронах, где люди помнят, что смеяться нельзя. Дом, в котором три года назад было два гроба без тел, не умел праздновать.

Дверца открылась. Чья-то рука, в красном рукаве, протянулась к ней ладонью вверх. Она видела её снизу, из-под края покрывала: широкая мужская ладонь, мозоли от поводьев и рукояти, белый шрам поперёк запястья, уходящий под рукав. Пальцы подрагивали мелко и ровно, и дрожь не прекращалась ни на миг. Так дрожит старая рана, к которой хозяин давно привык.

Цинлань положила свою руку поверх. Его пальцы сомкнулись. Дрожь передалась ей в кость, и она не сразу поняла, что это не её собственная.

Через порог её перенесли над жаровней с углями, чтобы огонь отогнал несчастье. Она переступила через седло, чтобы жизнь была спокойной. В зале предков она трижды поклонилась табличкам с именами, среди которых две были совсем новые, лак на них ещё блестел. Потом поклонилась небу и земле. Потом старой госпоже, которую видела только как серый подол и чёрные туфли с вышитыми лотосами. Потом мужу.

Он кланялся ей в ответ, и она видела его сапоги. Он стоял очень ровно.

Её отвели в новые покои. Посадили на край кровати под красным пологом. Женщины, которые её вели, говорили что-то о детях и о долгой жизни, бросили на постель горсть фиников и орехов, засмеялись и вышли. А-Цзюй, которую пустили с ней, отошла к двери и замерла.

– Сколько их было в зале? – спросила Цинлань, не поднимая покрывала.

– Мало, барышня. То есть молодая госпожа. Человек сорок. Из дворца прислали подарки, но никто не приехал. Старая госпожа сидела прямая, как жердь, и ни разу не улыбнулась. А вдова старшего брата всё время держала мальчика за руку.

– А он?

А-Цзюй помолчала.

– Хоу высокий, – сказала она наконец. – И не пил. Ему наливали, он держал чашу, но не пил. Я смотрела.

– Где человек со шрамом?

– Стоит во дворе у ворот. Он с хоу всё время рядом. Его зовут Чэн. Адъютант.

Цинлань кивнула под покрывалом. Чэн. Значит, она не ошиблась.

Свечи, толстые, красные, с драконом и фениксом, горели на столе. Пахло воском и чем-то горьким, наверное, полынью, которой тут окуривали покои от злых духов. Она сидела час. Может быть, больше. Шум гостей стихал. Хлопушки кончились. Под окном прошёл ночной сторож с колотушкой и прокричал вторую стражу.

Шаги в коридоре были тяжёлыми и ровными. Дверь открылась, А-Цзюй ахнула и поклонилась так низко, что чуть не упала.

– Выйди, – сказал мужской голос.

А-Цзюй посмотрела на госпожу. Цинлань чуть кивнула. Служанка вышла, и дверь за ней закрылась.

Он не подошёл сразу. Она слышала, как он стоит у стола. Как берёт что-то, кладёт обратно. Потом шаги, близко. Перед её глазами появился кончик весов: на свадьбах покрывало снимают безменом, чтобы жизнь была уравновешенной. Он поддел алый шёлк. Тот соскользнул.

Свет свечей ударил в глаза. Она моргнула и подняла взгляд.

Пэй Чжао был выше, чем она думала. И моложе. По рассказам ей представлялся человек с седыми висками, а у него были чёрные волосы, гладко убранные под золотую заколку, и лицо с резкими скулами, очень бледное для военного. Глаза тёмные, неподвижные. Он смотрел на неё так, как она смотрела на чужой лист в мастерской: медленно, сверху вниз, отмечая каждую черту и не торопясь с выводом. Безмен в его руке так и висел над её коленями, и красный шёлк покачивался на конце.

Потом он опустил весы на стол.

– Вы не Лу Ваньжоу, – сказал он.

Голос у него был негромкий и совсем спокойный. Он не спрашивал.

Цинлань не опустила глаз. Опустить глаза значило признаться. Не опустить тоже значило признаться, но так у неё хотя бы оставалось лицо.

– Я старшая дочь дома Лу, – сказала она. – Как сказано в указе его величества.

– Год назад я видел дочь дома Лу в саду князя Аньпина. Она бросила в пруд браслет, потому что он оказался не того оттенка, что у супруги наследного князя. – Он чуть повернул голову. – У неё круглое лицо и ямочка на левой щеке. И она не умеет молчать.

Цинлань молчала.

– Как вас зовут?

– Цинлань.

– Фамилия?

Она снова промолчала. Он подождал, потом слегка кивнул, будто отметил ещё одну черту на листе.

– Значит, дом Лу решил, что мне всё равно, – сказал он. – Или что я не замечу. Или что замечу и проглочу.

– Дом Лу решил, что вам будет некуда деться, – сказала Цинлань.

Это вырвалось само. Она тут же пожалела, но было поздно. Он посмотрел на неё внимательнее.

– Продолжайте.

– Если вы объявите, что невесту подменили, все спросят, как хоу Динбэй не узнал свою невесту до свадьбы. Все спросят, почему указ его величества исполнен с обманом, и кто виноват: дом Лу, который обманул, или дом Пэй, который позволил себя обмануть. Его величество будет вынужден наказать одних. Или обоих. А вы только год как вернулись с Севера и ни разу не были на большом приёме во дворце. У вас нет друзей при дворе, которые бы за вас заступились.

– А у дома Лу есть?

– У министра ритуалов есть канцлер.

Он помолчал. Свеча с драконом затрещала, и по стене прошла тень.

– Кто вас этому научил?

– Никто. Я девять лет прожила в доме министра ритуалов. Там учатся слушать.

Пэй Чжао отошёл к столу. На столе стояли две чаши для свадебного вина, связанные красной нитью. Он посмотрел на них, взял одну, повертел в пальцах. Вино в чаше дрожало. Мелкая дрожь, ровная.

– Вы правы, – сказал он, не оборачиваясь. – Я не стану ничего объявлять. Мне всё равно, какое имя стоит в брачной записи. Мне нужно было исполнить волю его величества, и я её исполнил. Дом Лу получил то, что хотел. Я тоже.

Он поставил чашу, так и не отпив.

– Вы будете жить в этих покоях. У вас будет содержание, служанки и всё, что положено жене хоу. Вы будете подавать чай моей матери и стоять рядом со мной на приёмах, если они случатся. Больше от вас ничего не требуется. Я буду спать в кабинете.

– А если спросят?

– Кто?

– Ваша матушка. Слуги. Дворец.

– Слуги не спрашивают. Мать не спросит. Во дворце… – он чуть повёл плечом, – во дворце говорят, что я вернулся с Севера наполовину мёртвым. Им будет нетрудно поверить, что вторая половина тоже не годится.

Он сказал это так ровно, что Цинлань не сразу поняла смысл. Когда поняла, к щекам прилила кровь, и она порадовалась, что лицо под белилами.

– Это унизительно для вас, – сказала она.

– Это удобно для нас обоих.

– Тогда и у меня есть условие.

Он, уже повернувшийся к двери, остановился.

– Если вы когда-нибудь решите вернуть меня в дом Лу, скажите мне об этом за день. Наедине, не при слугах.

– Зачем?

– Сегодня меня вынесли из одного дома под чужим именем, как сундук с приданым. Из второго я хочу выйти сама, на своих ногах.

Он смотрел на неё дольше, чем на чашу с вином. Уголок его рта едва заметно дрогнул, и Цинлань не поняла, насмешка это или уважение.

– За день, – сказал он. – Хорошо.

Он направился к двери. У порога остановился.

– Ещё одно. Ваша служанка будет держать язык за зубами. Если в доме или за его пределами кто-нибудь скажет хоть слово о том, что жена хоу не та, за кого себя выдаёт, я буду знать, что это пошло из этих покоев.

– Что вы тогда сделаете?

Он обернулся. Его лицо было в тени, свечи остались у неё за спиной.

– Мне не придётся ничего делать, – сказал он. – Вы сами сказали: дом Лу обманул указ. За такое платят все, кто в нём участвовал. Спокойной ночи, госпожа.

Дверь закрылась. Цинлань сидела не шевелясь, пока не услышала, как его шаги уходят по галерее, потом по двору, потом стихают за поворотом. Тогда она расстегнула тугой ворот, поднялась с кровати и, не снимая платья, подошла к столу.

Свадебное вино стояло нетронутым. Две чаши на красной нитке.

Она развязала нитку. Вылила вино из обеих чаш в цветочный горшок с карликовой сосной, который стоял у окна. Сосна была старая, с перекрученным стволом. Её здесь поставили на счастье.

А-Цзюй вошла бесшумно, глаза у неё были круглые.

– Барышня, он…

– Он ушёл спать в кабинет. Так будет всегда. И ты ни одной живой душе об этом не скажешь.

– Не скажу. – А-Цзюй прижала руки к груди. – Но барышня, как же…

– Помоги мне снять шпильки.

Шпилек было двадцать шесть. А-Цзюй вынимала их по одной, и Цинлань считала. На каждой она вспоминала что-нибудь. Руку на дверце паланкина. Дрожь, которая не прекращалась. «Вы не Лу Ваньжоу». Самозванкой он её не назвал. Он сказал только, кем она не является, а кто она, оставил решать ей самой.