Покровская колода

Марта Вельская

Покровская колода

Глава 1

*Шут идёт, не зная дороги. Маг знает, что дорога сложится под ногами. Может быть, это один и тот же человек — только утром и вечером.*

*Из тетради Олимпиады Львовны Снегирёвой*

> Есть в осени первоначальной > Короткая, но дивная пора — > Весь день стоит как бы хрустальный, > И лучезарны вечера... > > — Ф. И. Тютчев

## Глава 1: Порог

Иней лёг на лужи у ворот, и колёса хрустнули по нему, как по сахару. Было четырнадцатое октября, день Покрова, и утро стояло такое тихое, что Варвара слышала, как в глубине аллеи падает лист — отрывается от ветки с лёгким щелчком и долго, покачиваясь, опускается на землю. Листья лежали на дороге золотым ковром, влажные от ночного тумана, и из-под них пахло прелью и грибами — тем особенным осенним запахом, который всегда казался ей запахом чего-то конченного, но не навсегда.

Аллея была длинная. Липы стояли по обе стороны, сомкнув голые верхние ветви, как пальцы сцепленных рук, и только внизу ещё держались последние листья — жёлтые, бурые, с рыжими краями. Дом открывался постепенно: сначала крыша, тёмная, с серым дымком из трубы, потом колонны — деревянные, белёные, одна чуть покосившаяся влево, — потом крыльцо с каменными ступенями, потёртыми по краям. Среднепоместный дом, не роскошный и не бедный, из тех тверских усадеб, что стоят уже сто лет и простоят ещё столько же, если не случится пожара.

Лизонька спала на сиденье напротив, уткнувшись лицом в овчинное одеяло, и только макушка торчала — тёмная, с завитком на затылке, который не расчёсывался ни одним гребнем. Морок лежал на полу коляски, вытянув передние лапы, и тяжело дышал, выставив язык. Одиннадцать лет — возраст, в котором далматины уже больше спят, чем бегают. Его голубоватые глаза, подёрнутые молочной плёнкой, смотрели мимо Варвары, куда-то за её плечо, и она машинально обернулась — но за спиной были только липы.

Она сама не знала, зачем приехала. Бабушка умерла в апреле, нотариус прислал бумаги в мае, всё лето Варвара откладывала и находила причины: Лизоньке нездоровится, Александр в разъездах, погода не располагает. Потом причины кончились. Осталось наследство — дом, земля, пруды, яблоневый сад, и ещё то, что нотариус не включил в опись: тетрадь в телячьем переплёте, бархатный мешочек, перевязанный шёлковым шнуром, и пёс, которого некому было отдать.

Александр провожал до вокзала в Твери. Целовал торопливо, пахнул карболкой и табаком — как всегда. «Обустроишься — напиши. Я приеду, когда отпустят.» Его отпускали редко: земский врач на весь уезд, дифтерия в двух деревнях, и вот уже третью неделю он ночевал не дома, а в больничном бараке, среди коек и ширм. Варвара не обижалась. Она вышла замуж за врача и знала, что врач принадлежит не ей, а уезду, — и принимала это с той же спокойной ясностью, с какой принимала дождь и чужие болезни. Но иногда, в коляске, глядя на спящую дочь, она ловила себя на мысли, что едет одна. Не к мужу, не от мужа — к чему-то третьему, чему ещё нет имени.

Дорога от Твери заняла четыре часа. Лизонька проснулась раз, попросила воды, назвала Морока «тёплым ковриком» и уснула снова, уткнувшись ему в бок. Кучер, нанятый на станции, молчал, только причмокивал на лошадей. Тверская земля за окнами коляски лежала плоская, буро-золотая, с чёрными перелесками и редкими деревнями. Колокольни торчали из тумана, как пальцы.

Коляска остановилась. Морок поднял голову, принюхался и тяжело спрыгнул на землю — лапы разъехались на мокрых листьях, он покачнулся, выровнялся и, не оглядываясь на Варвару, пошёл к крыльцу. Как будто знал дорогу. Как будто возвращался.

На крыльце стояла Глафира Тихоновна.

Варвара помнила её другой — моложе, мягче, с тёплыми булочками на подносе и улыбкой, от которой морщились уголки глаз. Прошло пятнадцать лет с последнего лета в Покровском, и Глафира высохла, как лекарственная трава: стала жёстче, суше, с пучком седых волос на затылке и привычкой поджимать губы, словно во рту у неё вечно было что-то кислое. Она стояла на крыльце, как часовой, и смотрела, как кучер снимает с коляски чемоданы.

— Варвара Александровна, — сказала она и поклонилась. Не «барыня», не «голубушка», а по имени-отчеству, ровно и отмеренно. Потом посмотрела на чемоданы: — Надолго?

— Не знаю, — честно ответила Варвара.

Глафира поджала губы.

Морок тем временем поднялся на крыльцо, обнюхал Глафирины руки — сначала левую, потом правую, обстоятельно, как доктор на осмотре — и лёг у её ног, привалившись боком к подолу юбки. Через минуту он уже храпел, и из-под закрытых век торчал кончик языка.

Глафира посмотрела на него, потом на Варвару. Что-то дрогнуло в лице — не улыбка, но разрешение.

— Ишь, признал, — сказала она. И потянулась за первым чемоданом.

Дом пах нежилым. Не пылью — пылью пахнет жильё, в котором не убирают, а здесь убирали, — но тем особенным застоем, когда воздух месяцами не двигался. Чехлы на мебели лежали ровно, как сугробы. На портретах в коридоре — пыль, тонкая, ровная, словно припорошенная через сито. Варвара узнала бабушкин портрет — маслом, в овальной раме — и остановилась. Олимпиада Львовна смотрела с полотна строго и чуть насмешливо, как женщина, знающая что-то, чего не знают другие, и не считающая нужным объяснять.

Глафира шла впереди, отпирая комнаты, и Варвара видела, как она касается косяков — не для опоры, а как гладят. Трогает дверные ручки с той бережностью, с какой трогают живое. Проверяет каждую комнату взглядом, прежде чем впустить гостью, — и это слово «гостья» мелькнуло у Варвары само и царапнуло. Она была не гостьей. Она была наследницей. Но Глафира, кажется, так не считала.

— Протоплю к вечеру, — говорила Глафира, толкая ставни. — Печи стояли холодные с Пасхи, но тяга хорошая, я проверяла. Самовар через полчаса.

Они прошли через гостиную — зеленоватые обои с золотым рисунком, ломберный столик у окна, рекамье с розочками на обивке, бабушкино кресло-качалка, камин с мраморной полкой, на которой стояли каминные часы, не тикающие. Глафира ходила от окна к окну, отпирала ставни, впускала серый октябрьский свет, и комнаты оживали одна за другой, как будто просыпались. В столовой — длинный стол на двенадцать персон, покрытый льняной скатертью; буфет с рядами фарфоровых чашек; на стене — выцветшая литография «Вид Тверской губернии». В кухне — медная утварь на крюках, связки лука и чеснока, кафельная печь с голландской облицовкой, тёмно-зелёной, и запах — здесь уже жилой — золы, хлеба, чего-то пряного.

— Вы, Варвара Александровна, в какой комнате расположитесь? — спросила Глафира, не оборачиваясь. — Олимпиада Львовна в последние годы спала внизу, в голубой. Наверху только...

Она не договорила.

На втором этаже, в конце коридора, Варвара остановилась у закрытой двери. Из-под неё тянуло — не сквозняком, а холодом, ровным и плотным, как будто за дверью была не комната, а январь.

— Что здесь?

Глафира, уже спускавшаяся по лестнице, обернулась.

— Спальня Олимпиады Львовны. — Пауза. — Домовой туда не ходит — и вам пока незачем. Олимпиада Львовна сама при жизни туда не всех пускала.

Варвара хотела спросить, что значит «домовой не ходит», но Глафира уже скрылась внизу, и из кухни донёсся звук — медный, глухой — самовар на плите.

Бабушкин кабинет был на первом этаже, в угловой комнате с двумя окнами — на сад и на пруд. Глафира не заперла его, только прикрыла дверь, и Варвара вошла одна.

Запах ударил первым — и остановил. Не пыль, не нежилое. Ландыш. Тонкий, отчётливый, невозможный в октябре. Варвара замерла на пороге, втянула воздух — да, ландыш, тот самый, бабушкины духи, которые та заказывала в тверской аптеке: ландышевая вода с каплей мускуса. Но флаконов нигде не было; на конторке — только стопки тетрадей, чернильница с засохшими чернилами и перо с погнутым кончиком.

Она подошла ближе. Кабинет был невелик — два шага от двери до конторки, три от окна до печи — но заполнен так плотно, что казался больше, чем был. На потолочных балках висели связки сушёных трав — мята, зверобой, чабрец, что-то ещё, чего Варвара не узнала: серо-лиловое, пыльное, с тонким горьковатым запахом. Они высохли до невесомости и, казалось, вот-вот рассыплются, если дунуть. На полках — стопки тетрадей, все в одинаковых телячьих переплётах, подписанные бабушкиным почерком: «1858–1862», «1863–1870», «Травы. Рецепты. Заметки». Между тетрадями — склянки тёмного стекла без надписей, высохший огарок свечи на блюдечке, лупа с костяной ручкой, перочинный нож. Каждая вещь стояла на своём месте, как будто хозяйка вышла и вот-вот вернётся. Варвара вспомнила своё гувернантское правило: порядок на столе — порядок в голове. У бабушки порядок был особенный — не школьный, а живой, как в лесу, где каждое дерево знает своё место, но объяснить это дерево не сможет. На конторке отдельно — одна тетрадь, толще других, с загнутыми углами страниц и засушенными листьями, торчащими из-под обложки, как закладки. Рядом — бархатный мешочек вишнёвого цвета, перетянутый шёлковым шнуром, мягкий на ощупь, чуть тяжелее, чем ожидаешь.

Варвара потянула за шнур. Внутри — колода карт, потёртая по краям, с золочёным обрезом, стёршимся до медного блеска. Рисунки — яркие, наивные, как детские, и странные: женщина с весами, мужчина с посохом, башня, в которую бьёт молния. Юноша с котомкой на палке, шагающий к обрыву; солнце над его головой и собака у ног. Она не знала, что это Таро. Знала только, что бабушка раскладывала что-то по вечерам, когда гости расходились, — раскладывала молча, при одной свече, и не объясняла. Варваре тогда было четырнадцать, она гостила летом, и однажды подглядела: бабушка сидела за этой самой конторкой, карты перед ней веером, и губы шевелились, как при молитве. Утром Варвара спросила. Бабушка рассмеялась: «Пасьянс, Варенька. Просто пасьянс». И перевела разговор на завтрак.

Она положила колоду обратно в мешочек, затянула шнур. Тетрадь не открыла — только провела пальцем по корешку, по выдавленным на переплёте буквам «О. Л. С.», ощутила под пальцами фактуру кожи, мягкой, тёплой, как живая.

Лизонька, пока Варвара разбирала кабинет, обошла дом по-своему — тихо, по-кошачьи, трогая ладонью обои и мебель, как будто здоровалась. На рекамье в гостиной она свернулась калачиком, подложив под щёку руку, и уснула мгновенно, как засыпают дети, для которых каждое место — дом. Лицо её было спокойным, губы чуть приоткрыты, и на щеке отпечатался узор обивки — розочки.

За окном — сад: яблони с последними плодами, тёмными и сморщенными, кусты крыжовника, обнажённые, колючие, а за ними — низкая ограда и пруд, в котором отражалось серое небо. Второй пруд, поменьше, заросший ряской, виднелся дальше, за берёзами. Вода в обоих была чёрная и тяжёлая, ещё не тронутая льдом.

Морок вошёл в кабинет за Варварой и остановился. Она обернулась — пёс стоял у порога, как будто ждал приглашения. Потом прошёл внутрь, тяжело, медленно, когти цокали по паркету — и этот звук, шуршание лап по дереву, показался Варваре таким знакомым, словно она слышала его всю жизнь. Морок обошёл комнату, обнюхал конторку, стул, полку с тетрадями — и улёгся у печи.

Но не как обычно — бок к теплу, морда на лапах. Он лёг мордой к пустому креслу у окна, тому самому, бабушкину, с продавленной подушкой и кружевной салфеткой на подлокотнике. Голова чуть набок. Хвост — тук-тук-тук — по паркету. Как при встрече со знакомым. Варвара посмотрела на кресло. Пустое. Салфетка. Продавленная подушка. Больше ничего.

— Морок, — позвала она тихо. Пёс не обернулся. Хвост стучал.

Вечером Глафира подала самовар в столовую, расставила чашки — три для Варвары (чайную, для молока и для варенья) и блюдечко с молоком для Морока, который лакал степенно, не спеша, макая в молоко усы. Лизонька проснулась, поела каши с маслом и молоком, выпила полчашки чая с сахаром и, пока Варвара расплетала ей косу на ночь, спросила:

— Мама, а мы тут будем жить?

— Посмотрим, — ответила Варвара. Это было её обычное слово — осторожное, ни к чему не обязывающее.

— Хорошо, — сказала Лизонька так, как говорят дети, когда вопрос уже не важен, потому что ответ они знают без слов. Она потянулась, зевнула и протянула руки к Мороку, который стоял в дверях детской, покачивая хвостом. — Морок, ложись.

Пёс посмотрел на неё, посмотрел на Варвару — как будто спрашивая разрешения — и тяжело улёгся у кровати, привалившись боком к ножке. Лизонька свесила руку и положила ладошку на его голову. Через минуту оба спали.

Детская пахла лавандой — Глафира, видно, переложила бельё. Кровать с высокой спинкой, из тёмного дерева, была ещё бабушкиной, а может, и прабабушкиной. На стенке — обои с незабудками, кое-где отклеившиеся по углам. На подоконнике — фарфоровая кошка, белая, с отбитым ухом. Варвара помнила эту кошку. В детстве она дала ей имя, но имя забылось, осталось только чувство — тёплое, стеклянное, — что у этой кошки есть характер и она смотрит.

Варвара вышла, притворила дверь и постояла в коридоре, слушая. Из детской — ровное дыхание и лёгкое похрапывание Морока. Из кухни — звяканье: Глафира мыла посуду. Из стен — скрип, треск, вздох. Старый дом устраивался на ночь.

Дом темнел за окнами. Сад исчезал в сумерках: яблони, кусты смородины, ограда — всё растворялось в тёмно-сером, и только пруды ещё тускло блестели — чёрная вода, неподвижная, как зеркало, в которое никто не смотрит. Где-то далеко, за деревней, лаяла собака — лениво, без азарта, просто чтобы обозначить своё присутствие в ночи.

Варвара сидела одна в столовой, грея руки о чашку. Надо было написать Александру — что доехала, что дом цел, что Лизонька здорова, — но бумага и чернила были в чемодане, а чемодан стоял нераспакованный в голубой комнате внизу, и сил дойти до него не было. Она думала: странно, что дом может быть таким незнакомым и таким знакомым одновременно. Потолочная балка в столовой — она помнила её. Трещина, похожая на реку с притоками. Ей было семь, когда она лежала на полу и разглядывала эту балку, а бабушка варила варенье и рассказывала про ласточек.

Она слушала, как остывает дом. Он остывал со звуком — потрескивали балки, щёлкали ставни, что-то вздыхало в стенах, как будто старое дерево выпускало дневное тепло и стягивалось на ночь. В щели между ставнями сквозил холод, тонкий и острый, с запахом мокрой земли. Свеча на столе наклонилась, и тени от мебели сдвинулись — бабушкин портрет в коридоре словно моргнул. Варвара поднялась, поправила свечу. Села обратно.

Она думала об Александре — о том, что он сейчас, наверное, спит в больничном бараке на продавленной койке, в сапогах, потому что некогда разуваться, и пахнет карболкой, которая не выветривается даже после бани. Думала, что надо бы к нему — помочь, быть рядом, — но знала, что он не примет помощи. Он никогда не просил и не жаловался, только худел и молчал, и по тому, как он снимал очки перед сном — медленно, двумя руками, как будто они весили пуд, — Варвара понимала, что ему тяжелее, чем он показывает.

Она отпила чай, уже остывший. Дом вокруг потрескивал, вздыхал, шуршал — и всё это было нестрашно, привычно, как и положено дому, которому сто лет.

А потом — звук другой.

Тихий, стеклянный, отчётливый. Варвара подняла голову. На полке над буфетом стояла фарфоровая чашка — белая, с трещиной по краю, из сервиза, которым бабушка пользовалась каждое утро. Чашка звякнула. Негромко, но ясно — фарфор о фарфор, как будто кто-то тронул и поставил обратно.

Варвара встала. Подошла к полке. Чашка стояла, как стояла. Никого рядом. Ветра не было — ставни закрыты. Она протянула руку, коснулась пальцем трещины. Фарфор был тёплый.

Сверху — шаги.

Не треск и не скрип — шаги. Мягкие, осторожные, как будто кто-то ходит по комнате в одних чулках. Там, наверху, где холодная спальня с закрытой дверью. Варвара стояла, подняв голову к потолку, и считала. Четыре шага в одну сторону. Пауза. Четыре в другую. Пауза. И снова.

Она не испугалась. Или испугалась — но не так, как пугаются грабителей или зверей. Это был другой страх: лёгкий, щекочущий, как будто волосы шевельнулись на затылке от дыхания, которого не должно быть.

— Глафира!

Ключница вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Посмотрела на Варвару. Потом — на потолок. Прислушалась.

— Это что? — спросила Варвара.

Глафира пожала плечами. Не испуганно, не удивлённо — как пожимают плечами на вопрос, сколько сейчас времени, когда и так видно по солнцу.

— Дом дышит, — сказала она. — Привыкнете.

Повернулась и ушла на кухню. Полотенце покачивалось у неё на плече.

Варвара постояла ещё минуту, слушая. Шаги стихли — или она перестала их слышать. Дом скрипел, вздыхал, щёлкал — но это уже было другое, понятное, деревянное. Половица у двери в кабинет скрипнула под ногой, пятая от порога, — и скрип был такой родной, такой точный, что Варвара замерла. Эта половица скрипела и пятнадцать лет назад. И, наверное, пятнадцать лет до того. Дом помнил. Дом ждал. Или ей хотелось так думать.

Она задула свечу в столовой и пошла по коридору к кабинету.

Морок лежал у печи в кабинете — вернулся из детской сам, неслышно. Смотрел на неё. Голубоватые подслеповатые глаза блестели в свете свечи, и хвост — тук — один раз по паркету, негромко, как точка в конце фразы.

Варвара поставила свечу на конторку. Бархатный мешочек лежал рядом с тетрадью, там, где она его оставила. Мешочек — вишнёвый, мягкий, тёплый на ощупь. Тетрадь — телячий переплёт, страницы пожелтели по краям, между ними — засушенные листья. Она не открыла ни того, ни другого. Не сегодня.

Она села на пол рядом с Мороком, прислонилась спиной к тёплой печи и закрыла глаза. Пёс подвинулся, положил тяжёлую голову ей на колени. Его шерсть пахла пылью, дорогой и чем-то ещё — чем-то сладковатым, ванильным, что Варвара не сразу узнала.

Бабушкины духи. Ландыш и мускус.

Она открыла глаза. Морок спал, привалившись к её ноге, и его бок мерно поднимался и опускался. За окном не было ничего — ни луны, ни звёзд, только чёрное октябрьское небо и где-то далеко, за прудами, одинокий огонь в деревне. Дом дышал вокруг неё — скрипел, щёлкал, постанывал, — и ей впервые за полгода показалось, что она на своём месте.

Или почти.

Морок вздохнул во сне — глубоко, утробно, как старик, который наконец добрался до своей постели. Хвост дрогнул. Печь гудела. Варвара положила ладонь на его тёплый бок и стала слушать, как дышит дом.

Глава 2

*Жрица молчит. Она знает, но не скажет — не потому что жадна, а потому что некоторые вещи тяжелеют от слов.*

*Из тетради Олимпиады Львовны Снегирёвой*

> Невыразимое подвластно ль выраженью?.. > Святые таинства, лишь сердце знает вас. > > — В. А. Жуковский

## Глава 2: Тетрадь на полях

Дождь шёл третий день. Не ливень — мелкий, ровный, серый, из тех октябрьских дождей, которые не начинаются и не кончаются, а просто есть, как сырость, как сумерки в три часа пополудни, как запах прелой листвы, который теперь стоял повсюду — в сенях, в коридоре, даже в кабинете, хотя окна были закрыты. Ветви лип за окном стояли голые, чёрные, мокрые, и с каждой медленно стекала вода — капля за каплей, беззвучно.

Варвара открыла тетрадь только к концу октября — через две недели после приезда. Всё это время тетрадь лежала на конторке, где она её оставила в первый вечер, и Варвара обходила кабинет стороной — не из страха, а из того щепетильного чувства, которое не позволяет читать чужие письма, даже если автор мёртв. Она обживалась: распаковала чемоданы, написала Александру длинное письмо (потом переписала коротким: «Доехали. Дом цел. Глафира кланяется. Морок на месте»), разобрала детскую для Лизоньки — повесила занавески, достала из сундука тёплое одеяло, которое пахло лавандой и нафталином. Глафира помогала молча, точно, без лишних слов, и каждый раз, когда Варвара тянулась к чему-нибудь бабушкиному — к шкатулке на комоде, к вазочке на каминной полке, — Глафира чуть поджимала губы, но не говорила ничего.

Но тетрадь ждала. И в одно утро, когда Лизонька сидела на кухне и ела кашу, а Глафира гремела ухватом у печи, Варвара вошла в кабинет, села за конторку и открыла тетрадь.

Первая страница — почерк бабушки, крупный, с характерным завитком на букве «в»: «Ромашка аптечная. Сбор — июнь, начало цветения, утром после росы. Сушить в тени, на сквозняке. От колик — столовую ложку на стакан кипятку, настоять четверть часа, процедить. Давать тёплым».

Варвара перевернула страницу. Рецепт зверобоя. Потом — мята перечная. Потом — чабрец. Между страницами — засушенные листья, бурые, хрупкие; один лист раскрошился от прикосновения, и крошки рассыпались по конторке. Варвара стряхнула их в ладонь и поднесла к носу — слабый, почти выветрившийся запах, горьковатый, с нотой мёда. Она не знала, что это. Пока — не знала.

Рецепты были обстоятельные, точные — бабушка записывала дозировки, время сбора, результаты: «Давала Прасковье от бессонницы — через три дня спит. Но жалуется на горечь. Попробовать с мёдом». И дальше, через страницу: «С мёдом лучше. Прасковья довольна. Запомнить». Это не было суеверие или знахарские заговоры — это был учёт, методичный, терпеливый, растянутый на десятилетия. Бабушкин характер на каждой странице: дисциплина, внимание, аккуратность, и ещё — честность: «Пустырник от сердечной слабости — давала Фёдору, три дня без видимого результата. Может, слабая доза. Может, не то средство. Пробовать дальше». Она не приписывала травам чудес, не обещала исцелений. Она наблюдала и записывала — как врач. Как учёный.

Варвара узнавала в этом себя — свои конспекты гувернантских лет, свои таблицы и списки, привычку всё раскладывать по клеткам — и это узнавание было неожиданно тёплым, как рукопожатие через поколения. Она и бабушка были из одного теста, хоть и не знали друг друга по-настоящему: Варвара приезжала ребёнком, потом подростком, а потом жизнь развела — замужество, работа, город. Между ними лежали годы, в которые можно было приехать и не приехала.

Но на полях — другое.

На полях бабушка писала другим почерком — мельче, торопливее, иногда карандашом, иногда чернилами другого цвета. Пометки были короткие: «Карта дня — Жрица», «Сон: вода, мост, дерево на том берегу», «Д. приходила, пахнет дымом. Хорошо». И дальше, через несколько страниц, снова: «Карта дня — Колесница. Приняла решение о яблонях», «Зима, полнолуние. Карта — Отшельник. Пишу при свече».

Варвара листала медленно, осторожно — страницы были хрупкие, пожелтевшие, и от каждого прикосновения с них осыпались крошки сухих листьев. Между рецептом липового цвета и рецептом бузины был вклеен засушенный цветок — мелкий, белый, сплющенный временем, с бледно-зелёным стебельком. Варвара не знала, что это. Рядом — пометка карандашом: «Май 1867. Цветёт вторую неделю. Настроение — ровное, ясное. Карта дня — Звезда». И ниже, чернилами другого цвета, добавлено позже: «Перечитала через год. Настроение — ровное, ясное — это было полвранья. Было тоскливо, но солнечно. Звезда знала лучше, чем я». Варвара улыбнулась. Бабушка спорила сама с собой на полях собственной тетради — и проигрывала картам.

Система проступала, как рисунок на запотевшем стекле: бабушка соотносила каждую траву с чем-то, что называла Арканом. Рядом с рецептом ромашки — пометка «IV, Император: порядок, дисциплина, строгая мера». Рядом со зверобоем — «XIV, Умеренность: смешивать, как настой — ни капли больше, ни капли меньше». Не все совпадения были понятны; некоторые казались произвольными, как если бы бабушка искала связи не в логике, а в ощущении. Рядом с валерианой стояло просто: «Луна. Ночное. Тёмное», и ничего больше.

Это были те самые карты, которые бабушка раскладывала при одной свече и называла «пасьянсом». Не пасьянс. Система — тайная, подробная, пронизывающая весь травник. Варвара подумала: она мне не солгала. Она мне не рассказала. Это разные вещи.

На двадцать третьей странице она остановилась.

Страница была перечёркнута — крест-накрест, сильным движением, так что перо продрало бумагу. Под крестом — рецепт: «От горячки детской. Липовый цвет, бузина, малина — равными долями. Заваривать крутым кипятком, настоять час. Давать часто, понемногу. Растирать грудь гусиным салом с камфорой». И рядом, тем же почерком, но крупнее, кривее, как будто рука дрожала: