Воображаемые миры человека

Влад Велирский

Воображаемые миры человека

От автора

В кармане лежит билет. Пока это всего лишь кусок плотной бумаги с краской. Но у входа в музей он разделит людей на тех, кто может пройти, и тех, кому придётся остаться снаружи. Охранник взглянет на дату, сканер сверит код, посетитель уступит место следующему. Ни бумага, ни краска сами по себе не обладают такой властью. И всё же право входа не призрачно: закрытая дверь вполне материальна.

Эта книга выросла из простого недоумения. Люди умеют действовать так, будто отсутствующее находится перед ними, далёкое касается их сейчас, а условный знак обязывает не хуже стены. Мы назначаем встречи на ещё не наступивший час, доверяем записям людей, которых никогда не видели, признаём полномочия должности после смены её носителя, спорим о границах, проведённых на карте. Общие символические миры делают возможной координацию в масштабах, недоступных одному знакомству и одной памяти. Они же способны скрывать цену порядка, превращать привычное в якобы естественное и придавать старому решению вид неизбежности.

Здесь легко выбрать слишком удобную крайность. Можно сказать, что деньги, право, организации, идентичности и научные нормы — лишь выдумки. Тогда исчезают принуждение, труд, инфраструктура и измеримые последствия. Можно, напротив, обращаться с каждым установленным порядком так, словно он существовал до людей и не допускает пересмотра. Тогда исчезают история, спор и ответственность за устройство правил. Обе крайности мешают увидеть главное: символическое и материальное не стоят по разные стороны баррикады. Общее представление становится действенным через вещи, процедуры, роли, повторение, выгоды, санкции и ожидания участников.

Поэтому книга не будет универсальной историей человечества, выстроенной как лестница от простого к сложному. У культур нет единого маршрута и финишной черты. Практики могут накапливаться, ветвиться, исчезать, возвращаться в новом виде; сходные результаты возникают разными путями, а одна технология приносит неодинаковые последствия в разных условиях. Совместное воображение здесь также не объявлено тайным двигателем всех человеческих достижений. Сотрудничество зависит от множества способностей, сред и конфликтов. Нас интересует более узкий вопрос: каким образом частный образ или предложение становится общим правилом действия — и как проверить это правило, не принимая его ни за пустую ложь, ни за закон природы.

Маршрут исследования пройдёт через вымышленный музей города Северина. Его сотрудники готовят выставку-лабораторию, в которой билет, детский жест, архивная карточка, карта, печать, таблица и цифровой интерфейс оказываются не иллюстрациями к готовой теории, а поводами задавать точные вопросы. Северин, музей и их работники вымышлены. Они не выступают свидетелями исторических событий и не подтверждают научных выводов. Эта рамка нужна, чтобы у каждого понятия было практическое испытание: если объяснение нельзя применить к конкретному решению, конфликту или ошибке, возможно, оно пока слишком расплывчато.

Научные исследования в книге имеют другой статус. Рассказ о них будет разделять три уровня. Словом «факт» обозначается документируемое наблюдение, результат исследования, датировка или описанная процедура. «Гипотеза» — причинное объяснение, которое можно оспорить и сопоставить с конкурентами. «Интерпретация» — связь между дисциплинами или применение рабочей модели, за которое отвечает автор. Такая разметка не избавляет от ошибок и не превращает спорную область в таблицу окончательных ответов. Она делает видимым место, где заканчиваются данные и начинается рассуждение.

У книги есть рабочий инструмент — КАРТА общего мира. Первая буква предлагает очертить контур утверждения: что именно считается существующим, правильным или обязательным и к какому типу относится это высказывание. Вторая направляет внимание на артефакты и каналы: где правило записано, показано, повторено и как оно достигает новых участников. Третья раскрывает роли, ресурсы и распределение выгод: кто вправе говорить и действовать, кто исполняет решение, кто несёт затраты. Четвёртая требует найти тесты, санкции и точки расхождения: что случится при нарушении, какое свидетельство принимается, о чём в действительности спорят стороны. Последняя буква возвращает к альтернативам: возможны ли поправка, апелляция, выход или иной порядок и доступны ли они не только на бумаге.

КАРТА не претендует на теорию всего социального. Это последовательность вопросов для разбора одного правила выбранного масштаба. Её можно применить к очереди в учреждении, рейтингу на платформе, должностной инструкции или порядку обсуждения научного результата. Но она не поставит диагноз обществу, не измерит справедливость одной цифрой и не заменит историка, юриста, психолога либо антрополога там, где нужны их специальные методы. Если инструмент начнёт заранее выдавать один и тот же ответ, его тоже придётся разобрать по собственной схеме.

От читателя не требуется соглашаться со всеми интерпретациями. Напротив, полезнее держать рядом одно правило, которое кажется совершенно естественным, и одно, которое кажется очевидно нелепым. По мере чтения стоит задавать им одинаковые вопросы. На чём они записаны? Кто поддерживает их ежедневным действием? Как распределяются преимущества и издержки? Что считается нарушением? Какая проверка могла бы изменить ваше мнение? Есть ли реальная процедура пересмотра? Симпатия к одному правилу и неприязнь к другому не должны менять качество проверки.

Главная надежда этой книги скромнее разоблачения и труднее готовой морали. Общий мир не обязан быть невидимым, чтобы работать. Признать человеческое участие в его создании — не значит обесценить договор, знание или принадлежность. Это значит вернуть им устройство, историю и возможность ответственного ремонта. Мы начнём с билета в зал, которого ещё нет, и постепенно увидим, сколько рук, предметов, ожиданий и возражений требуется, чтобы дверь действительно открылась.

Глава 1. Билет в несуществующий зал

За шесть недель до открытия у выставки уже были билеты, но ещё не было зала.

На столе в проектной комнате лежала стопка плотных прямоугольников цвета старой меди. На каждом — название выставки, дата, время входа и чёрный квадрат кода. За стеной гудели дрели. В будущем первом зале не работало освещение, две витрины стояли в упаковке, а маршрут посетителя пока существовал только в виде полос малярной ленты на полу.

— Странная вещь, — сказала Лида, координатор музейных программ, поднимая билет за край. — Он разрешает войти туда, куда сейчас войти нельзя.

Руководитель проекта Андрей Ратников посмотрел на часы. Через десять минут начиналась проверка маршрута с добровольцами. Её придумали, чтобы обнаружить очевидные ошибки до того, как ошибки увидят сотни людей. Добровольцам выдали билеты, попросили пройти от гардероба до временной перегородки и вслух объяснять, чего они ожидают на каждом шаге.

Первой к столу подошла женщина в синем плаще. Она прочитала название, перевернула билет и спросила:

— А почему он настоящий, если выставка ещё не существует?

Вопрос прозвучал как придирка, но оказался точнее большинства вопросов проектной группы. Билет был настоящим как предмет: его можно было согнуть, потерять или испортить водой. Сведения на нём тоже были настоящими в обыденном смысле: музей действительно планировал открыть выставку в указанную дату. Однако главное свойство билета — провести человека через будущий контроль — нельзя было найти ни в бумажных волокнах, ни в краске. Оно зависело от того, что ещё не случилось: от монтажа, расписания сотрудников, работающего сканера, решения музея признавать этот код и ожидания посетителя, что остальные участники поступят согласованно.

Билет вёл в несуществующий зал не потому, что обладал магией. Он связывал настоящее с условием, которое множество людей обещало выполнить в будущем.

## Пять разных способов отсутствовать

Разговор о воображаемом быстро становится неточным, если одним словом обозначить слишком разные явления. Образ ещё не построенного зала, ошибочный адрес, поддельный пропуск, детская игра и действующее правило могут касаться того, чего нет перед глазами. Но отсутствие предмета не делает эти случаи одинаковыми.

Начнём с образа. Андрей мог представить готовую выставку, но, чтобы образ влиял на других, его требовалось описать, нарисовать, превратить в задание. Частный мысленный образ не является общим миром: другие могут о нём не знать или понимать его иначе.

Второй случай — ошибка. Если на билете случайно напечатан неверный час, посетитель может искренне принять запись за верную. Здесь различие проходит между представлением и тем порядком, который участники считают действующим. Ошибку можно обнаружить сверкой: сопоставить билет с расписанием, записью в системе и решением организаторов. Человек не обязан намеренно вводить кого-либо в заблуждение, чтобы его действие опиралось на ложное убеждение.

Третий случай — ложь. Если сотрудник знает, что код аннулирован, но обещает по нему вход, он намеренно скрывает расхождение между сообщением и своим убеждением. Не всякая неточность — ложь и не всякая условность — обман: кассир вправе считать бумагу разрешением, если музей поддерживает правило.

Четвёртый случай — игра. Ребёнок объявляет картонный кружок билетом на корабль, а участники принимают рамку «как будто». Они не обязаны считать корабль физически существующим. Спор «корабль уже отплыл» имеет смысл внутри игры; требование судовых документов разрушает согласованную форму действия.

Наконец, условность связывает знак с повторяемым ожиданием за пределами игры. Билет означает право входа не из-за сходства с дверью, а потому что музей его выпускает, посетители приобретают, контролёры признают, техника считывает. Условность не перестаёт действовать, когда участники замечают её человеческое происхождение.

Женщина в синем плаще выслушала объяснение и снова посмотрела на билет.

— Значит, сейчас он всё-таки ненастоящий?

— Сейчас он ещё не пропускает через турникет, — ответил Андрей. — Но уже меняет ваши действия. Вы пришли на проверку в назначенное время и нашли нужный вход.

Она кивнула, однако билет не убрала.

## Не вещь, а связка

В проектной комнате попытались сформулировать определение, которое не превращало бы общее воображение ни в туман внутри множества голов, ни в особый класс волшебных предметов. Первая версия звучала просто: «Общий символический мир — это то, во что верит много людей». Она не выдержала и минуты.

Множество людей может одинаково ошибаться или знать один сюжет, не меняя из-за него действий. Участники способны соблюдать правило, не веря в его справедливость: убеждения различаются, а действия сходятся у одной двери.

Вторая версия относила сюда всё созданное людьми. Она была чрезмерно широкой. Стул создан людьми, но способность поверхности удерживать тело не возникает из соглашения. При этом собственность на стул и правила пользования им социально организованы: материальная причинность и символическое значение соседствуют, не становясь одним и тем же.

Третья версия говорила: «Это несуществующая вещь с реальными последствиями». Она сохраняла старую ловушку. Право входа не существует как скрытая частица внутри билета, но из этого не следует, что оно нигде не существует. Оно реализовано в распределённой связке: записи в базе, обязанности контролёра, настройке сканера, договоре с посетителем, процедуре возврата, возможности вызвать администратора. Удалите один элемент — система, вероятно, продолжит работать. Удалите достаточно важных элементов — билет превратится в сувенир.

Рабочее определение появилось после того, как Лида стёрла с доски слово «вещь» и написала «координация»:

> Общий символический мир — это устойчивая координация действий вокруг разделяемых значений, закреплённых в доступных участникам носителях, ролях и ожидаемых последствиях.

Каждое слово здесь ограничивает понятие.

Координация означает не сходные картинки в сознании, а совместимый порядок разных действий: кассир продаёт, посетитель предъявляет, контролёр проверяет. Устойчивость не равна вечности — достаточно, чтобы порядок воспроизводился между эпизодами. Разделяемое значение также не требует согласия о справедливости правила: участникам достаточно распознавать практически важное различие между действительным и аннулированным билетом. Носители выносят это различие за пределы личной памяти; роли определяют полномочия; ожидаемые последствия связывают знак с опытом.

Определение операционно, пока ведёт к наблюдаемым опорам. Оно не предполагает одинаковых представлений, а требует проверить совместимость действий, носители различий, роли и последствия отклонения.

## Первый проход по КАРТЕ

Чтобы не влюбиться в удачную формулировку, команда решила испытать её на билете. На стол положили пять карточек — по одной для каждого слоя КАРТЫ.

На карточке «Контур» записали: «Предъявитель действительного билета на указанное время имеет право войти на выставку». Формулировка обнаружила то, что прятало короткое слово «билет»: требовалось определить действительность, время, предъявителя и исключения.

На карточке «Артефакты и каналы» появились бумажный билет, письмо, база кодов, табличка и объяснение кассира. Каждый носитель открывал свою возможность ошибки: письмо могло потеряться, база — не синхронизироваться, объяснение — измениться при пересказе.

Карточка «Роли, ресурсы и выгоды» оказалась самой многолюдной. Посетитель получал предсказуемый доступ; музей — возможность распределить поток и оплату; контролёр — полномочие остановить человека; технический подрядчик — задачу поддерживать систему; администратор — право решать исключения. Рядом записали издержки: время ожидания, стоимость, необходимость иметь телефон или хранить бумагу, риск ошибочного отказа. Один и тот же порядок давал удобство одним и дополнительную работу другим.

На карточке «Тесты, санкции и расхождения» команда указала сканирование кода, сверку даты, повторную проверку по списку и обращение к администратору. Слово «тест» здесь не означало научный эксперимент. Это была принятая процедура, по которой внутри системы отличали действительный билет от недействительного. Процедура могла ошибаться. Красный сигнал сканера был свидетельством состояния базы, а не окончательной истиной о праве человека. Поэтому рядом требовалась точка расхождения: что делать, если письмо подтверждает покупку, а код не читается?

Последняя карточка — «Альтернативы, поправки и выход» — сначала осталась почти пустой. Можно вернуть билет до определённого срока. Можно выбрать другой сеанс. Можно обратиться к администратору. Но что делать человеку, который не пользуется смартфоном? Кто исправит неверно указанную фамилию? Есть ли способ пройти проверку без публичного объяснения личных обстоятельств? Формальная альтернатива существовала не для каждого и не по одинаковой цене.

Разбор не вынес приговор системе, а показал её устройство: где правило сформулировано, через что передаётся, кому даёт полномочия, чем проверяется и как допускает изменение. КАРТА заменила общий жест в сторону «коллективной веры» сопоставимыми вопросами.

## Реальность отменяемого

К временной перегородке подошла та же женщина в синем плаще. Контролёр-доброволец отсканировал её билет учебным приложением. Экран вспыхнул зелёным, хотя за перегородкой находились лестница, кабели и закрытые ящики.

— Теперь он настоящий? — спросила она.

— Теперь система его признала, — сказал Андрей.

— Но вы можете завтра отменить всю выставку.

— Можем.

— Тогда почему правило реально, если его можно отменить?

Вопрос возвращал скрытое предположение: реально только независимое от человеческого решения. Но отменяемость не равна отсутствию. Пока порядок действует, он распределяет возможности и издержки; после отмены остаются потраченное время, возвраты и разобранные конструкции.

Перегородку тоже можно снести; от этого она не перестаёт сейчас перекрывать проход. Разница в механизме: материал сопротивляется телу, а запрет может сохраняться после демонтажа благодаря табличке, сотруднику и правилу. Физически открытая дверь, напротив, способна оставаться недоступной.

Изменяемость правила ставит вопрос об ответственности: кто вправе его пересмотреть, по какой процедуре и за чей счёт. Фраза «это всего лишь условность» маскирует неравномерную возможность отменять. Для посетителя дата обязательна; для администрации изменяема, хотя и ценой возвратов.

Интерпретация. Общий символический мир реален не в смысле независимости от людей, а в смысле воспроизводимых различий в их действиях и последствиях. Его реальность имеет степень и архитектуру. Правило может быть широко известным, но плохо исполняемым; жёстко санкционируемым, но слабо признанным; тщательно записанным, но недоступным для части участников. Поэтому вопрос «существует ли оно?» часто полезно заменить вопросами «через что оно действует, для кого и при каких условиях перестаёт действовать?»

Не любое заявление создаёт общий мир. Если Андрей напишет «этот билет открывает все двери города», слова останутся словами без признания, ролей и последствий. Даже официальное распоряжение бывает бумажным, если никто не умеет его применять. Верно и обратное: очередь у двери может действовать без документа — её носителями становятся повторяемые действия, пространство и ожидания.

Женщина наконец положила билет в карман.

— Значит, зал появится не тогда, когда вы поставите последнюю витрину?

Андрей посмотрел на малярную ленту, на зелёный экран и на людей, которые уже обсуждали порядок входа в ещё закрытое помещение.

— Для разных задач он появляется в разное время. Строителям нужен один ответ, бухгалтерии другой, посетителю третий. Ошибка начинается, когда один ответ выдают за все остальные.

Проверка закончилась списком исправлений. На билете требовалось крупнее напечатать время, в письме — объяснить сбой кода, у входа — предусмотреть проверку без смартфона. Несуществующий зал уже заставлял менять текст и распределять ответственность.

Но оставался вопрос, который нельзя было решить макетом билета. Мы говорили, что участники координируются вокруг разделяемого значения. Где именно находится это «мы»? В сходстве личных намерений, во взаимном знании, в обязательстве друг перед другом или в устройстве совместного плана? Чтобы не спрятать проблему внутри удобного местоимения, следующую проверку предстояло начать не с музейного предмета, а с конкурирующих ответов на вопрос о совместном намерении.

Глава 2. Где находится «мы»

К десяти утра у команды было четыре инструкции для одного и того же действия.

На двери проектной комнаты Лида прикрепила лист: «В 10:15 все сотрудники проводят пробную группу по маршруту целиком». В рабочем чате Андрей написал: «Каждый проверяет свой участок и сообщает о сбоях». Технический подрядчик прислал таблицу, где у каждого входа стоял отдельный ответственный. А директор музея, заглянув на минуту, попросила никого не отвлекать от текущих задач: ей требовался только короткий проход двух дежурных.

В 10:15 Андрей вышел к началу маршрута. Лида ждала у первой витрины. Техник Егор стоял у сканера в конце коридора. Двое смотрителей остались в залах, уверенные, что исполняют просьбу директора. Никто не бездействовал. Каждый мог показать сообщение, на которое опирался. Но команды не получилось.

— Мы же договорились пройти вместе, — сказала Лида.

— Мы договорились проверить маршрут, — возразил Егор. — Я проверяю свою часть.

— А кто такие «мы»? — спросила смотрительница из дверного проёма. — Все сотрудники? Те, кто в чате? Те, кого вписали в таблицу?

Вопрос звучал придиркой лишь до первой попытки ответить. Местоимение «мы» могло обозначать людей, оказавшихся рядом, адресатов сообщения, участников общего плана, сотрудников учреждения или тех, кто взял на себя взаимные обязательства. Эти множества пересекались, но не совпадали.

Команда отложила проход. На доске появились четыре колонки: особый способ намереваться, согласованные личные планы, позиция члена группы, совместное обязательство. Это были не четыре названия одного открытия. За ними стояли конкурирующие философские ответы на вопрос, что отличает действие вместе от нескольких действий по соседству.

## Не сумма одинаковых желаний

Десять посетителей могут одновременно хотеть войти в музей, но совпадение целей ещё не делает их командой. А двое, несущие длинную витрину, выполняют разные движения, однако подстраивают шаг и учитывают целое. Значит, арифметика желаний не находит «мы». Что следует добавить: особую форму намерения, устройство планов, групповую точку зрения или обязательство?

Философские модели отвечают по-разному. Они уточняют понятия и проверяют их на мысленных случаях. Сами по себе они не доказывают, что в мозге существует единый модуль совместности. Такой переход потребовал бы отдельных психологических данных.

## Сёрл: «мы» внутри каждого участника

В подходе Джона Сёрла коллективная интенциональность не сводится к набору личных намерений и убеждений о других. Участник способен понимать своё действие сразу в форме «мы делаем это», а затем видеть собственный вклад как часть общего действия. Такая форма не обязана быть результатом сложения нескольких мыслей «я сделаю своё, если остальные сделают своё».

Для музейной проверки это различие заметно. Андрей может намереваться осмотреть вход, предполагая, что Лида независимо осмотрит витрины. А может считать: «Мы проводим общий проход, и моя часть — проверить вход». Внешне первые минуты выглядят одинаково, но способ, которым он понимает своё действие, различен.

Сёрл не вводит над головами команды отдельный коллективный разум. «Мы-намерение» имеется у отдельных людей, но считается особой формой намеренности. Человек поэтому может ошибочно думать, что действует сообща: внутренней формы ещё недостаточно для состоявшейся координации.

Модель напоминает: сотрудничество нельзя гарантировать совместимостью личных расчётов. Но остаётся объяснить, как отдельные «мы-намерения» соединяются. Внутреннее представление участника и устройство общего порядка — связанные, но не тождественные предметы исследования.

## Братман: сцепление планов

Майкл Братман ищет объяснение совместности в отношениях между намерениями и планами отдельных участников. Для небольших, неиерархических совместных действий существенны согласованность планов, взаимная отзывчивость и готовность поддерживать общее дело. Люди не просто имеют похожие цели: их намерения отсылают к совместной деятельности, частные планы не мешают друг другу, а действия меняются с учётом действий партнёра.

В музейной проверке ошибка стала видна именно как несовместимость подчинённых планов. Лидин вариант требовал синхронного движения всей группы. Таблица Егора разбивала маршрут на параллельные участки. Оба способа могли служить общей цели, но не одновременно. Фраза «проверить маршрут» скрыла разные представления о том, как команда это сделает.

Братмановская рамка переводит разговор в наблюдаемые вопросы. Знают ли участники о намерениях друг друга? Согласуются ли способы выполнения? Отвечают ли люди на действия партнёров?

Однако модель небольшого совместного действия нельзя без дополнительного аргумента превращать в полное описание учреждения. Смотритель может участвовать в музейном маршруте, не зная планов дизайнера и программиста: координацию поддерживают также должности, документы и инфраструктура.

Остаётся нормативный вопрос: почему при нарушении плана другой вправе не только сожалеть, но и требовать объяснения? Некоторые философы считают, что в совместном действии возникает особая связь.

## Туомела: действовать как член группы

Раймо Туомела различает действие в личном режиме и действие в режиме «мы». Человек может поддерживать один результат как частное лицо, потому что это выгодно ему, либо как член группы, принимая её цель и делая свою часть в соответствующем качестве. В развитых версиях подхода важны не только совпавшие действия, но и групповая причина: участники действуют ради принятой цели именно как участники.

Егор мог проверять сканер по двум причинам. В первом случае ему требовалось закрыть задачу подрядчика и получить отметку в отчёте; общий проход был лишь удобным моментом. Во втором он проверял сканер как участник музейной команды, чтобы состоялась общая проверка. Движения и даже полезный результат могли совпасть. Различалась позиция, из которой он связывал свой вклад с целым.

Подход Туомелы также не следует описывать одной формулой на все периоды его работы. В дискуссии менялись способы анализа «мы-намерения», а различение личного и группового режимов стало центральнее в позднейших формулировках. Поэтому нечестно располагать авторов на простой лестнице, будто каждый лишь добавил недостающую деталь к предыдущему. Они по-разному решают, что именно нуждается в объяснении и какие элементы можно считать исходными.