Посёлок плавучих дач

Влад Велирский

Посёлок плавучих дач

От автора

У всякого дома есть адрес. Мы привыкли считать его чем-то неподвижным: улица, номер, подъезд, этаж. Даже если человек уезжает надолго, адрес остаётся ждать его, как отметка на карте и обещание возвращения. Но что происходит с ощущением дома, если утром за окном оказывается не соседская веранда, а открытая вода, вчерашняя дорожка заканчивается у чужого крыльца, а привычный фонарь светит с другого причала?

«Посёлок плавучих дач» вырос из этой простой перемены. Мне хотелось представить место, где соседство нельзя принять как данность. Здесь оно каждый день складывается заново — не по симпатиям жильцов, а по уровню воды, осадке домов, длине швартовов и решениям тех, кому доверили общую безопасность. В таком посёлке карта становится не рисунком территории, а летописью отношений. Кто оказался рядом, кто уступил удобное место, кто первым заметил перекос настила, кто промолчал о слабом тросе — всё это однажды может оказаться важнее номера на двери.

Это детектив, поэтому в его центре есть смерть, тайна и попытка восстановить события по следам. Но прежде всего это история о сообществе, которое вынуждено решать, сколько правды оно способно выдержать. Маленькие поселения часто держатся не только на правилах. Их связывают взаимные услуги, старые долги, привычка не задавать лишних вопросов и уверенность, что завтра тот же человек поможет вытащить лодку, починить насос или встретит ребёнка на берегу. Такое доверие может быть опорой. Оно же может превратиться в удобное оправдание молчания.

Героиня книги, Лидия Корсакова, привыкла иметь дело с миниатюрами. В масштабе легко увидеть то, что теряется в настоящем пространстве: угол поворота, неверное соседство, лишнюю тень, натяжение тонкой нити. Маленький мир кажется послушным, потому что его можно охватить взглядом и переставить рукой. Настоящие люди так не устроены. Их нельзя закрепить клеем в правильных местах, а последствия чужого выбора не помещаются под прозрачный колпак.

Поэтому макет в этой книге — не волшебная машина, которая выдаёт готовый ответ. Он помогает задавать точные вопросы. Где находился дом? Каким бортом он был повёрнут? Что мог видеть человек из окна? Почему растение, звук или след на воде оказались не там, где их ожидали найти? Каждая улика имеет материальную причину, но ни одна не отменяет необходимости слушать людей — в том числе тогда, когда они говорят правду лишь наполовину.

Мне хотелось построить загадку честно. Важные детали появляются до разгадки, а выводы не зависят от тайной технологии или внезапного признания незнакомца. Читатель может идти рядом с Лидией, спорить с ней, замечать больше неё или ошибаться вместе с ней. Подвижная география Тихой Заводи усложняет задачу, но правила движения существуют с самого начала. Вода меняет карту, а не прошлое. Следы можно смыть, записи — переписать, таблички — перевесить, однако совершённый поступок всё равно оставляет форму в судьбах других людей.

При этом перед вами не мрачная история о месте, где каждый сосед опасен. Уют для меня не означает отсутствие серьёзных последствий и не требует закрыть глаза на зло. Он возникает там, где люди готовят еду для общего стола, спорят о мелочах, чинят чужие ступени и узнают звук знакомого мотора в темноте. Настоящий уют выдерживает вопрос. Если ради его сохранения требуется скрыть правду, значит, сохраняют уже не дом, а декорацию.

В Тихой Заводи нет полностью невиновного сообщества и нет сообщества безнадёжного. Один человек уступает из страха, другой лжёт из преданности, третий прикрывает ошибку, потому что уверен: иначе пострадают все. Их мотивы понятны, но понятность не равна оправданию. Мне важно было оставить каждому поступку его вес и не превращать расследование в состязание между безупречным сыщиком и карикатурным злодеем.

Эту книгу лучше читать, не торопясь пробежать только по цепочке подозреваемых. Посмотрите на расположение домов, прислушайтесь к повторяющимся звукам, запомните, кто и откуда наблюдал рассвет. Обратите внимание на бытовые подробности: в замкнутом мире они и есть система координат. Но можно выбрать и другой путь — просто войти вместе с Лидией на качающийся настил, принять кружку чая из рук человека, которому пока не доверяешь, и позволить посёлку несколько раз изменить своё лицо.

Названия мест и организаций в романе вымышлены. Устройство Тихой Заводи подчинено внутренним правилам художественного мира и служит загадке; это не техническое руководство по эксплуатации плавучих домов. Реальны здесь вопросы, которые возникают всякий раз, когда общее благо сталкивается с личной ответственностью. Кто имеет право менять порядок ради спасения остальных? Где заканчивается компромисс и начинается соучастие? Можно ли вернуть доверие, если прежнее спокойствие держалось на недоговорённости?

Ответы на такие вопросы редко бывают неподвижными. Возможно, поэтому действие и происходит на воде.

И ещё мне хотелось напомнить: внимательность — не холодное искусство искать чужую вину. Порой она начинается с готовности заметить, что привычный порядок кому-то стал тесен, опасен или несправедлив. Увидеть несовпадение мало; важнее решить, что делать с увиденным и какую ответственность принять за следующий шаг.

Влад Велирский

Глава 1. Дача у синего буя

Лидия увидела Тихую Заводь сначала вверх ногами.

Ветровое стекло старенького фургона отражало воду, и в этом отражении жёлтые, зелёные и белые домики свисали с неба, привязанные к облакам тонкими мачтами. Настоящий посёлок лежал ниже дороги, за камышовым берегом. Тридцать две плавучие дачи собирались вокруг причалов неровными улицами, между которыми вместо асфальта темнели полосы воды.

Лидия остановила машину у шлагбаума и выключила мотор. В кузове что-то тихо звякнуло.

— Только не ты, — сказала она, оборачиваясь к грузу.

Под серым чехлом стоял макет длиной почти два метра. Каждый домик она вырезала по обмерам, каждый понтон покрывала смесью графита и лака, чтобы поверхность не выглядела игрушечной. Даже буйки были полыми и держались на воде в неглубоком демонстрационном поддоне. Если в дороге сломалась хотя бы одна веранда, к субботнему празднику придётся работать ночами.

Лидия выбралась наружу. Воздух пах нагретой хвоей, тиной и дымом — не пожарным, а кухонным, от первой растопленной коптильни. На столбике у шлагбаума висела дощечка: «ТИХАЯ ЗАВОДЬ. ГОСТЯМ — К ПРЕДСЕДАТЕЛЮ. МАШИНАМ — НЕ ДАЛЬШЕ СУХОЙ ЛИНИИ».

Последние два слова были подчёркнуты красным.

— Ты всё-таки приехала.

Кирилл вышел из-за будки охраны, хотя никакой охраны в будке не было. Высокий, сутулый, в выцветшей синей футболке, он нёс бухту тонкого троса на плече. За три года, которые они не виделись, волосы у него поседели на висках, зато привычка смотреть чуть в сторону сохранилась.

— А ты всё-таки сомневался.

— Я видел твои счета за мастерскую.

— Не видел. Я тебе их не показывала.

— Значит, правильно сомневался.

Он улыбнулся и раскрыл руки. Лидия обняла его осторожно, будто и дружба могла повредиться от резкого движения. Бухта упёрлась ей в лопатку.

— Это для моего торжественного повешения? — спросила она.

— Для синего буя. Ночью опять поднимут уровень. Ратников велел заменить конец до ротации.

— Здесь правда переставляют дома каждую ночь?

— Не каждую. Только когда вода решает, что диспетчер слишком давно спал спокойно.

Он открыл задние двери фургона. Серый чехол дышал от сквозняка.

— Двое суток, — предупредила Лидия. — Я потратила двое суток на расстановку. Не наклонять, не хватать за поддон, не ставить сверху рассаду, детей и общественное благо.

— Общественное благо весит меньше твоего макета?

— Обычно оно весит столько, сколько человек, который им прикрывается.

Кирилл откинул чехол. Над миниатюрной водой возник посёлок: тридцать две дачи, четыре причала, ремонтный понтон, насосная, общий сарай и узкий береговой настил. Лидия знала каждую царапину настоящих домов по фотографиям, которые ей присылали всё лето. Белый дом с красной крышей принадлежал председателю Аркадию Белову. Зелёный с резными наличниками — аптекарю Нине Савельевой. Две одинаковые серые коробки под номерами семнадцать и девятнадцать она различала лишь по водосточным цепям.

— Даже моя «Щука» есть, — сказал Кирилл.

Его плавучая мастерская стояла в макете у крайнего северного пальца причала. На крыше лежала лодка размером с ноготь.

— У «Щуки» переварено левое ограждение. Я не могла оставить симметричное.

— Я думал, никто не заметил.

— Тогда зачем вообще было делать?

Кирилл хотел ответить, но со стороны воды раздался голос:

— Затем, что ограждение держит человека, а не радует глаз.

По настилу к ним шёл Павел Ратников. Невысокий, плотный, загорелый до линии часов, он ступал так, словно даже земля под ним могла качнуться и обязана была заранее предупредить. На поясе у него висели рация и связка плоских ключей. Лидия узнала управляющего по фотографии, приложенной к письму о заказе. На снимке он стоял рядом с Беловым и держал свернутую схему причалов.

— Лидия Корсакова? — спросил он.

— Да.

— Павел Ратников. За воду, причалы и чужую самоуверенность отвечаю я. Машину оставьте здесь. Макет перенесём на клубную платформу до дождя.

Он осмотрел поддон, не восхитившись и не прикоснувшись.

— Дома стоят по схеме позавчерашнего дня.

Лидия почувствовала укол, знакомый каждому мастеру, когда заказчик первым делом находит несовпадение.

— По фотографиям, которые прислал председатель в понедельник.

— В понедельник эта схема уже устарела.

— Он просил красивый вид для праздника, а не диспетчерскую копию.

— Красивый вид опаснее неправильного. Люди быстро начинают верить тому, что можно показать пальцем.

Кирилл кашлянул.

— Паша, у нас семь минут до катера. Потом будешь пугать гостью картографией.

Ратников посмотрел на часы.

— Четыре. Катер сегодня раньше. Ветер с северного створа.

Он взялся за раму с одной стороны. Кирилл — с другой. Лидия шла рядом, придерживая чехол и повторяя указания, которых мужчины не слушали. От сухой линии к воде спускалась широкая лестница. Ниже начинался мир с иной геометрией: настил мягко поднимался под ногами, углы между дорожками едва заметно менялись, в зазорах вспыхивало солнце.

Клубной платформой называли квадратный плот под полосатым тентом. На нём уже стояли длинные столы, перевёрнутые скамьи и картонная вывеска «ДЕНЬ ЗАВОДИ». Девочка лет двенадцати раскрашивала последнюю букву, лёжа на животе.

— Варя, убери краску, — велел Ратников. — И позови Майю. Пусть проверит крепления платформы.

— Майя сказала, что крепления переживут нас всех.

— Тогда ей будет легко проверить.

Девочка поднялась, оставив на колене зелёную полосу, и уставилась на макет.

— Там люди есть?

— Пока нет, — сказала Лидия.

— А можно сделать меня?

— Если выберешь место, где не будешь мешать ротации.

Варя фыркнула так, будто слово «ротация» было взрослым способом испортить любое удовольствие, и убежала по настилу.

Макет установили на двух столах. Лидия сняла транспортировочные фиксаторы и по одному проверила дома. У дома Белова отломилась крошечная водосточная труба. Она нашла деталь на дне поддона, положила в коробочку и решила приклеить вечером.

— Аркадий придёт? — спросила она.

Ратников уже говорил по рации:

— Третий, повтори осадку двадцать четвёртого… Не среднюю, кормовую. Да, с баком. — Он отпустил кнопку. — Белов на берегу. Должен вернуться к общему ужину.

— Он хотел согласовать подписи на макете.

— Подписи согласовывал совет.

— В письме было сказано: лично.

— Аркадий любит лично отвечать за то, что делали семеро.

Кирилл, распутывавший трос, коротко взглянул на управляющего. Лидия заметила этот взгляд, но не успела спросить: к берегу подошёл рейсовый катер, подняв волну. Весь посёлок одновременно сделал медленный поклон. Миниатюрные дома задрожали, вода в поддоне плеснула на искусственный берег.

Лидия прижала белую дачу Белова двумя пальцами.

— Для праздника выбрали прекрасное место.

— Здесь тихо между катерами, — сказал Кирилл. — Иногда целых двадцать минут.

К полудню Тихая Заводь перестала казаться ей посёлком и стала часовым механизмом, который кто-то собрал на воде без корпуса. Дорожки расходились от берега четырьмя причалами. Дома крепились к боковым пальцам, между ними оставляли проходы для лодок. На дальнем краю покачивались буи — синий, жёлтый, два красных и белый. Ратников объяснил, что цвет обозначает не владельца и не улицу, а допустимую нагрузку участка.

— Уровень снижается — тяжёлые дома уходят на центральную глубину, лёгкие можно отвести ближе к камышу, — говорил он, водя карандашом над макетом. — Поднимается — меняем плечо, чтобы настилы не вставали дыбом. Ветер меняется — освобождаем северный проход. Есть таблица осадки, есть очередность, есть люди, которые всё равно требуют оставить их у вечернего солнца.

— А номер дома остаётся прежним?

— Номер — да. Адрес причала — нет.

— Почта сходит с ума?

— Почту получает береговой шкаф. С ума сходят курьеры.

Он положил рядом с макетом ламинированную схему. В клетках стояли номера домов, значения осадки и буквенные пометки. Несколько строк были перечёркнуты синим карандашом.

— Сегодня ночью большая ротация, — продолжил Ратников. — Вода прибавит двадцать два сантиметра. По прогнозу ветер повернёт после двух. Девятый, четырнадцатый и дом Белова пойдут к внешним точкам. «Щука» Кирилла — к синему бую. Ещё шесть переставим внутри.

— Вы двигаете их с людьми?

— Если хозяева согласны и дом допускает. Обычно люди переходят на клубную платформу. Буксир идёт малым ходом, двое работают со швартовами. Никакой самодеятельности после сигнала.

— А если уровень окажется не таким, как в прогнозе?

— Майя снимает фактический замер в десять вечера. Я корректирую таблицу. Аркадий утверждает список.

— Утверждает или утверждал? — спросил Кирилл.

Ратников медленно повернулся к нему.

— Председатель пока Белов.

— Пока — до собрания или до ужина?

— До тех пор, пока совет не решит иначе.

Лидия переставила на макете «Щуку» к синему бую. Домик не доставал до отмеченной точки: мешал белый дом Белова.

— Если схема сегодняшняя, сначала надо вывести двадцать четвёртый, — сказала она. — Иначе Кирилл пройдёт только вплотную к его корме.

Ратников наклонился.

— На воде хватит места.

— В масштабе не хватает двадцати семи сантиметров. В натуре это почти десять метров.

— Потому что ваш двадцать четвёртый стоит не там.

— Он стоит по присланному плану.

— Я уже сказал: план старый.

Он взял белый домик и передвинул его к крайнему пальцу третьего причала. Сделал это слишком легко. Лидия резко вдохнула.

— У него снизу контакт для подсветки.

— Извините.

Ратников убрал руку. На воде под моделью остался прямоугольник более чистого пластика — след прежнего положения.

— Вот почему я не люблю красивые схемы, — сказал он. — Передвинешь одну вещь — и все уверены, будто она всегда там стояла.

После его ухода Кирилл присел на край платформы и опустил ладонь в воду.

— Не принимай близко. Он разговаривает так даже с чайником.

— Чайник хотя бы может свистнуть в ответ. Что у вас происходит с Беловым?

— Праздник.

— Ты всегда плохо врал.

— Поэтому стараюсь говорить мало.

На соседнем понтоне женщина в широкополой шляпе расставляла горшки с геранью. Услышав фамилию председателя, она обернулась, но тут же занялась цветами.

Кирилл вытер руку о джинсы.

— Аркадий сегодня собирался объявить что-то про берег. Сервитут, новый договор или продажу — версии зависят от того, кто наливает. Люди нервничают. Без сухого прохода половина домов превращается в лодки без права пристать.

— А Ратников?

— Говорит, что паника хуже плохого договора.

— Удобная мысль для человека с ключами.

— Лида.

В одном слове прозвучала просьба не начинать. Она узнала её сразу: так Кирилл говорил в институте, когда между ними и неприятностью оставалась последняя возможность отвернуться.

— Хорошо, — сказала она. — Сначала праздник.

К вечеру на клубной платформе появились клетчатые скатерти, самовар с электрическим проводом и три пирога, каждый из которых объявили главным. Жители подходили к макету по одному, но быстро собирались вокруг него тесным кругом. Они узнавали свои дома, спорили о цвете крыш, находили чужие лодки и требовали добавить важные детали: спутанную сеть, треснувшую ступень, кошку на окне.

Лидия записывала замечания в блокнот. Работа успокаивала. Здесь всякая претензия имела размер и материал.

— У меня занавески не жёлтые, а медовые, — сказала женщина с геранью. — Нина Савельева. Я присылала фотографию.

— На фотографии вечерний свет. Я подберу более тёплый оттенок.

— И дом Белова вчера стоял ко мне кухней. А у вас верандой.

— Макет собирался по старой схеме.

Нина поджала губы.

— У нас любая схема старая через сутки. Только долги всегда свежие.

Она поставила на стол блюдо с пирогом и ушла к самовару.

Около восьми появился Белов. Лидия узнала его по белой льняной рубашке и тяжёлой походке человека, привыкшего, что перед ним освобождают проход. Он был старше, чем на фотографии, и заметно устал. Под глазами лежали серые тени, воротник потемнел от жары.

— Корсакова? — спросил он, не поздоровавшись. — Показывайте.

Он обошёл макет, держа руки за спиной. Жители постепенно замолчали.

— Хорошая работа, — наконец сказал Белов. — Людям будет что вспомнить, когда нас отсюда уберут.

У самовара звякнула чашка.

— Аркадий Сергеевич, — негромко произнёс Ратников. — Мы договорились после ужина.

— Ты договорился. Я обещал подумать.

Белов указал на белый домик.

— Почему мой дом на третьем?

— Павел переставил по сегодняшней схеме, — ответила Лидия.

— Сегодняшняя будет после замера. Верните как было.

Ратников стоял у края платформы. Рация на его поясе потрескивала, но он не брал её.

Лидия перенесла домик обратно на чистый прямоугольник. Контакты подсветки вошли в пазы, в окнах загорелся тёплый свет. Кто-то одобрительно вздохнул.

— Вот, — сказал Белов. — Порядок должен быть понятен не только тому, у кого таблица в кармане.

— Порядок должен держать дома на воде, — ответил Ратников.

— И людей на берегу.

Между ними оставалось метра три, но Лидии показалось, что жители отступили, освобождая невидимый коридор.

Белов первым отвернулся.

— После десяти зайди ко мне, Павел. С журналом. И ты, Кирилл.

— Зачем я? — спросил Кирилл.

— Узнаешь.

Председатель взял с подноса чашку, не притронулся к пирогам и ушёл по второму причалу. Его дом в тот вечер стоял почти в конце — у синего буя, хотя на макете всё ещё занимал прежнее место.

— Он же только что велел вернуть его обратно, — тихо сказала Лидия.

— На макете, — ответила Нина Савельева. — В жизни Аркадий любил перемены, если двигали других.

Ужин продолжился, но стал похож на собрание, которое притворяется праздником. Говорили о погоде, краске для общей платформы, пропавшем спасательном круге. В каждом разговоре оставляли место для новости Белова, и это пустое место постепенно занимало весь стол.

В десять Майя принесла замер: вода поднималась быстрее прогноза. Она была худой, коротко стриженной, в рабочем комбинезоне с пятном машинного масла на плече. Ратников развернул таблицу прямо поверх скатерти.

— Двадцать четыре сантиметра к трём, — сказала Майя. — Северный датчик пляшет, но ручная рейка показывает честно.

— Ветер?

— Уже поворачивает.

Ратников провёл карандашом по строкам.

— Начинаем в одиннадцать. Людей с внешних домов снять к половине. Сначала двадцать четвёртый, потом «Щука», затем девятый и четырнадцатый.

— Белов хотел видеть тебя после десяти, — напомнила Лидия.

Он поднял на неё взгляд.

— Здесь каждый хочет видеть меня после десяти.

Кирилл встал из-за стола.

— Я схожу к нему.

Ратников сложил таблицу.

— Не сейчас. Подготовь буксир.

— Он позвал меня.

— И меня. Сначала обеспечим ротацию.

— Ты сказал, что начинаем в одиннадцать.

— А буксир сам подготовится в десять пятьдесят девять?

Кирилл посмотрел на Лидию, словно она могла рассудить их по одному выражению лиц. Потом взял со скамьи бухту нового троса.

— Ладно. Синий буй сначала.

— Сначала двадцать четвёртый, — поправил Ратников.

К одиннадцати окна половины дач погасли. Жители собрались на клубной платформе и берегу. Дети воспринимали ротацию как ночной парад; взрослые следили за ней с деланным безразличием людей, чьи спальни сейчас собирались тянуть по тёмной воде.

Лидия осталась у макета. Ратников разрешил включить подсветку, и миниатюрный посёлок сиял под тентом точнее настоящего. Она переставляла домики вслед за командами из рации.

— Двадцать четвёртый, отдать кормовой… Принял. Малый вперёд. Майя, свободен третий палец?

Настоящий белый дом Белова медленно отошёл от синего буя. В окнах горел свет. За занавеской кухни на мгновение возникла тень — или Лидии показалось, что возникла. Буксир потянул дом к третьему причалу.

— Председатель внутри? — спросила она у Нины.

— Он никому не разрешает распоряжаться у себя без него.

— Но людей должны были снять.

— Аркадию правила всегда жали в плечах.

Дом развернули кормой. Свет в кухне качнулся, прошёл по окнам и исчез за стеной. Через несколько минут дача встала у третьего причала. Двое работников закрепили швартовы. Один из них был Ратников; второго Лидия не разглядела под капюшоном.

Затем к синему бую повели «Щуку». Кирилл стоял за штурвалом буксира. Когда плавучая мастерская прошла мимо платформы, он поднял ладонь. Лидия ответила и передвинула его домик на макете.

Перестановка закончилась далеко за полночь. Люди разошлись. Ратников собрал таблицы, проверил узлы и велел никому не выходить на внешние настилы до утреннего обхода.

— А встреча с Беловым? — спросила Лидия.

— Теперь утром.

— Он согласился?

— Если бы не согласился, вы бы услышали.

Ратников ушёл к диспетчерской. Лидия накрыла макет чехлом, но в гостевой комнате над общим сараем уснуть не смогла. Вода постукивала снизу с настойчивостью человека, который знает: ему всё равно откроют. Иногда по посёлку проходила мелкая дрожь натянутых тросов. Около двух часов что-то трижды глухо ударило о понтон, потом заработал мотор и быстро стих.

Она подумала о белом доме, о тени за занавеской и о том, как легко Ратников переставил миниатюру. Передвинешь одну вещь — и все уверены, будто она всегда там стояла.

Утром её разбудил крик.

Лидия выбежала босиком на настил. Над водой лежал молочный туман. Дома проступали из него по одному, словно посёлок ещё не решил, в каком порядке существовать сегодня.

Крик донёсся от третьего причала.

Там, у белой дачи, стояла Варя. Девочка держалась обеими руками за перила и не двигалась. Дверь дома была распахнута. На пороге лежала разбитая чашка, а внутри, возле стола, виднелась неподвижная рука.

Лидия первой добралась до девочки.

— Не входи, — сказала Варя. Голос у неё стал совсем маленьким. — Дядя Аркадий не просыпается.

Лидия обняла её за плечи и отвела на соседний понтон. Подбежала Майя, следом Нина в накинутом поверх ночной рубашки плаще. Кирилл появился со стороны синего буя.

— Что случилось?

— Белов, — ответила Лидия. — Похоже, умер.

Кирилл шагнул к двери, но она удержала его.

— Не трогай ничего.

Ратников пришёл последним из тех, кто ночевал рядом. Он был полностью одет, только часы застегнуты не на ту дырочку. Управляющий остановился перед входом, увидел тело и сразу взял рацию.

— Всем сойти с третьего причала. Майя, закрой береговой проход. Вызываю полицию и медиков.

Он говорил ровно, без пауз. Потом заметил обрывок троса на кормовом кнехте. Конец был уложен сложным узлом с двумя встречными петлями.

Кирилл выругался шёпотом.

— Твой? — спросил Ратников.

— Трос мой. Вчера новый принёс к синему бую.

— А узел?

Кирилл не ответил.

Лидия посмотрела сквозь открытую дверь. Белов лежал на боку возле стола, будто хотел подняться и не успел. Крови она не увидела. На столе стояла чашка. Утренний свет падал на неё узкой полосой, а за чашкой тянулась длинная тень.

Что-то в этой простой картине было неверно.

Лидия подняла голову. На кухонном окне висела выгоревшая занавеска: край, годами обращённый к солнцу, был почти белым. Сейчас этот край находился с противоположной стороны от рассвета.