скачать книгу бесплатно
Клятвоотступник
Владимир Великий
Группа советских войск в Германии, Западная группа войск – форпост защиты завоеваний социализма в Европе. Почти за полвека существования самой мощной военной группировки в мире в ее рядах прошли ратную закалку около 7 миллионов советских военнослужащих, из них – 540 тысяч офицеров и генералов, 180 тысяч прапорщиков и более 5 миллионов солдат и сержантов. В разные годы здесь работало более 400 тысяч рабочих и служащих. Надежным «тылом» группировки были члены семей военнослужащих. Всего на территории ГДР жили и работали почти 8,5 миллиона наших соотечественников. Все они с честью выполнили свой долг перед Родиной… Их же было около шестисот человек. Они изменили военной присяге. Они не вернулись домой, остались на Западе. Их называли предателями, изменниками Родины, дезертирами. Дома их ждала тюрьма. Среди бывших классовых врагов они искали простого человеческого счастья. Настоящая книга посвящена одному из тех, кто по своей воле очутился на чужбине.
Владимир Великий
Клятвоотступник
Сей труд посвящаю Берте Теодоровне Фрай, моей любимой женщине…
Глава первая.
Сынок, не опозорь светлую память о нашем прадеде…
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил СССР, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином…, клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине…». Слова из текста Военной присяги раздавались в разных концах большого строевого плаца. Очередное молодое пополнение Западной группы войск, название, которое она унаследовала 29 июня 1989 года от Группы советских войск в Германии, давало торжественную клятву на верность своей армии, своему народу.
Среди молодых солдат был и рядовой Александр Кузнецов. Он с нетерпением и с тревогой ожидал команды командира роты, который вот-вот должен был пригласить его для принятия присяги. Юноша в военной форме то и дело шевелил губами, повторяя про себя текст торжественного обещания, который он, как и многие его товарищи, знал наизусть. Свою фамилию молодой солдат услышал как-то неожиданно. Он тотчас же сильно ударил левой рукой по плечу впереди стоящего солдата и строевым шагом вышел из строя. Сделав три шага вперед, Кузнецов замер и встал навытяжку. Капитан строевым шагом подошел к новобранцу и передал ему папку, в которой был текст присяги. Затем громко дал команду:
– Рядовой Кузнецов, к принятию Военной присяги приступить…
Молодой солдат в правую руку взял папку, левой сжал приклад автомата. Он прочитал только два абзаца текста, как сильно рванул ветер. Папка неожиданно выпала из руки солдата и мощный поток ветра понес ее по плацу. Новобранец неожиданно для себя услышал хохот. Кто-то из военнослужащих, скорее всего, это был «дед», громко прокричал:
– Смотрите-ка, этот салага даже принять Военную присягу по-человечески не может. А что у него будет потом?
Дальнейшее изречение «деда» прервал командный голос офицера:
– Рядовой Макулов, прекратите разговоры… Лучше бегите за папкой и принесите ее ко мне, как можно быстрее…
Из строя неспеша вышел солдат, который то и дело корчил гримасы, что явно смешило стоящих в строю «стариков». Кузнецов искоса посмотрел на вышедшего, тот был казах. В национальности армейского старика он нисколько не сомневался. В его родной деревне Найденовке казахов было предостаточно. Они стали валить сюда гурьбой особенно тогда, когда в стране началась перестройка. Поход за папкой продолжался недолго, минуты три. Макулов ускоренным шагом подошел к офицеру и доложил о том, что лист с текстом присяги в нескольких местах порван и залеплен грязью. Запасной папки у офицеров не оказалось, не было таковой и у соседей. Замполит роты, офицер с очень бледным лицом, скорее всего, он чем-то болел, стремительно помчался в казарму за резервной папкой, которая находилась в канцелярии подразделения. На какое-то время торжественная обстановка улетучилась, кое-кто в строю зашушукался.
Выход из создавшегося положения нашел ротный командир. Он весело улыбнулся и спросил стоящего навытяжку «неудачника», который чуть-чуть не плакал:
– Рядовой Кузнецов, я надеюсь, что Вы текст Военной присяги знаете наизусть… Или нет?
Солдат сначала на вопрос офицера никак не прореагировал. Он какие-то доли секунды молчал, словно еще раз проверял свои возможности наизусть прочитать текст присяги. Затем громко ответил:
– Так точно, товарищ гвардии капитан…
После этих слов солдат напыжился, глубоко вдохнул и выдохнул. Затем, словно на него смотрел весь человеческий мир, он начал громко чеканить:
– Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил СССР, принимаю присягу и торжественно клянусь…
Рядовой Кузнецов, единственный сын простой крестьянской семьи Антониды и Николая Кузнецовых, действительно искренне и честно клялся на верность своей Родине, своему народу. Он был настолько взволнован, что его суровое лицо стало розовым. На широком и прямом лбу выступили большие капельки пота. От громового голоса высокого деревенского парня, одетого в военную форму, стали даже разлетаться в стороны птицы, которые до этого мирно сидели на больших раскидистых каштанах.
– Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа…
Последний абзац присяги солдат произнес с особым вдохновением и пафосом, у него даже в это время почему-то учащенно забилось сердце, запершило в горле. На несколько мгновений наступила тишина, все и вся вокруг затихло. Молчал и тот, который только что громовым голосом отчеканил текст священной клятвы. Кузнецов сам не мог осознавать, как он ее прочитал, хорошо или плохо. Он только тяжело дышал и напряженно смотрел в одну точку перед собою. Куда солдат смотрел и почему он туда смотрел, никто из его сослуживцев не знал. Да и знать не мог потому, что этого не знал и сам Александр Кузнецов. Молодой человек в солдатской шинели крепко сжимал обеими руками автомат и молчал. Из его глаз текли слезы. Волнение подчиненного и, конечно, его слезы моментально заметил капитан Макаров. Он улыбнулся и немного крякнул, затем очень громко скомандовал:
– Рядовой Кузнецов, к подписанию присяги приступить!
Команда офицера, словно молния, пронзила голову солдата. Кузнецов строевым шагом подошел к столу и взял авторучку. Затем наклонился над папкой и с трудом отыскал свою фамилию. От волнения его правая рука почему-то сильно дрожала. Александр с трудом преодолел волнение и как можно четче и красивее сделал свою подпись. Он впервые так старательно и очень ответственно подписывался под первым, как сейчас он считал, самым важным в его жизни документом. Раньше Санька несколько раз расписывался, однако тогда серьезного значения своей подписи паренек не придавал. В этот же день эта подпись для повесы из глухой сибирской деревни очень многое значила. И не только значила, но и многому, очень многому его обязывала. После того, как солдат сделал подпись, он повернулся лицом к строю и опять замер. Приведенный к присяге ждал очередной команды от своего командира, ее почему-то не было. И это заставляло молодого солдата опять волноваться. Кузнецов, словно истукан, стоял навытяжку и смотрел поверх строя солдат роты, в которой ему с этой минуты предстояло служить. Неожиданно до него донеслась четкая команда капитана:
– Рота, смирно! За усердие, проявленное в период подготовки и принятия Военной присяги, рядовому Кузнецову от лица службы объявляю благодарность…
Затем офицер повернул голову в сторону почти двухметрового солдата, который, скорее всего, еще не мог понять того, почему и за что ему объявили впервые в его жизни благодарность. Кузнецов медленно и с недоумением повернул голову в сторону командира и громко произнес:
– Служу Советскому Союзу!
После отбоя рядовой Кузнецов еще долго не мог заснуть, хотя очень сильно хотелось спать. Последнюю неделю на сборах молодых солдат, перед тем как его направили служить в первую роту первого мотострелкового батальона, он спал практически по три-четыре часа. Командир первого отделения сержант Тонконос был очень строг к молодым солдатам. Подчиненный из его отделения «отбивался» только после того, как четко и без всякой запинки рассказывал наизусть обязанности солдата или текст присяги. Младший командир не тратил свое драгоценное время для сна ради каких-то салаг. После отбоя к нему устремлялись двое-трое новобранцев, желающих сдать зачет. Сдача, как правило, заканчивалась неудачей. Стоило солдату где-то запнуться или нечетко выговорить слово, как экзаменатор взмахивал рукой. Это означало, что следующий прием будет только через два дня. Неудачник с понурой головой направлялся в Ленинскую комнату учить устав.
Очередной контроль осуществлялся по его же личной инициативе и почти всегда включал в себя своеобразный «предбанник». Если ученик был уверен в своих силах, то сначала шел к дневальному. Внутренний наряд на сборах молодых солдат состоял из старослужащих. Дневальный не удосуживал себя тщательным прослушиванием и восприятием того, что говорил его собрат. Он просто-напросто сидел на тумбочке и презрительно, а то и с сожалением, смотрел на салагу в новенькой военной форме, который, словно заводной, в пятый, а то и в десятый раз чеканил вслух обязанности солдата или текст Военной присяги. Оценка дневального, как правило, не всегда была объективной. «Салага» опять уходил в Ленинскую комнату и зубрил устав, зубрежка длилась еще пару часов. Сдавать экзамен ночному экзаменатору повторно категорически запрещалось. В независимости от исхода экзамена для салаг следовал «довесок», они должны были до блеска вычистить часть территории, закрепленной за внутренним нарядом. Это был, как правило, туалет или коридор. Продолжительность военной «барщины» длилась иногда довольно долго, вплоть до подъема. Были и исключения. Барщину мог прервать дежурный по части или офицеры роты, которые иногда контролировали ночной покой своих подчиненных или несение службы внутренним нарядом. Отработку мог прервать и командир отделения, который по естественной нужде выходил из спального помещения. После информации дневального тот лично принимал решение о помиловании или наказании своего подчиненного. Счастливчик мгновенно бежал в спальное помещение отсыпать последние часы или минуты долгожданного сна. Тот, кто не был помилован, вынужден был вновь идти «советоваться» с вождем мировой революции…
Желание хорошо выспаться было и у рядового Кузнецова, который только что начинал обживаться в новом подразделении и на новом месте. После команды: «Рота, отбой!», Александр сразу же ринулся в спальное помещение. Через пару минут он уже лежал в постели, кровать находилась на втором ярусе. Приятный запах чистых простыней благоприятствовал сну молодого солдата, в просторной комнате также было тихо. Только кое-где раздавался храп или тихий полушепот. Вскоре стало тихо и в коридоре. Дежурный офицер в прямом смысле загонял подчиненных в спальные помещения, которые по разным причинам еще продолжали бродить по казарме.
Относительная тишина способствовала притоку все новых и новых мыслей в голову армейского салаги. Кузнецов про себя улыбнулся, когда начал думать, что он, скорее всего, впервые в истории Вооруженных Сил, пусть даже в истории этого мотострелкового полка, за столь короткое время службы получил благодарность от командира роты. Хотя ему за знание текста присяги денежного довольствия не добавили, но такой «взлет» приводил его к мысли, что через полгода он получит звание младшего сержанта и будет командовать целым отделением. Большого желания получать звание ефрейтора у сибиряка не было, служивому солдату не хотелось ходить с одной «соплей» и видеть ухмылки своих однополчан.
От мечты стать младшим командиром солдат перенесся к воспоминаниям о гражданской жизни, которую, как ему казалось, он покинул уже очень давно. Кузнецов закрыл глаза и ему сразу же представилась его родная деревня. Перед ним возник Петька Сорокин, который первый сообщил ему о том, что его забирают в армию. Пятиклассник от своего дома бежал во всю прыть на самую окраину деревни к покосившейся деревянной постройке, в которой находились последние пятьдесят совхозных коров. Саша вместе со своей матерью управлялся со скотиной. Пацан, увидев призывника на сеновале, закричал еще истошней:
– Ей, Кузнец, тебя сегодня в армию забирают… В армию тебя забирают… Ты, Санька, слышил?
Двухметровый верзила, словно эта информация мальчишки его не касалась, спокойно продолжал дергать вилами сено из большого стога. Лишь после того, как школьник вручил ему в руки маленькую бумажку, Кузнецов несколько опешил. Ему не верилось, что этой осенью его заберут в армию. Об отсрочке от военной службы, правда, на неопределенный срок, Александру говорил сам районный военный комиссар. Майор отсрочку мотивировал тем, что пока не найдется отец призывника, его могут не взять в армию. Он оставался единственным ребенком у матери, к тому же, она очень часто болела. Женщина со слезами на глазах и с целой кипой всевозможных справок упрашивала офицера не брать сына в армию, хотя бы до появления мужа. Младший Кузнецов довольно часто плакал по отцу, свои слезы от матери скрывал. О странном исчезновении отца юноша узнал еще в профессионально-техническом училище, в котором учился без всякого желания. В итоге он его не закончил, несостоявшегося каменщика отчислили за неуспеваемость и за большой пропуск занятий.
Отец Саньки исчез неизвестно куда в конце сентября, буквально через неделю, после того как он с женой в районном центре Изумрудное продал быка. Животину хотели продавать позже, однако жизнь заставила сделать это раньше. Деньги за мясо по крестьянским меркам были очень большие. Они были семье очень кстати, в деревне уже полгода люди не получали зарплату. Антонида очень тщательно готовила своего мужа к визиту в областной центр. Она исписала целых два листа из ученической тетради с перечнем необходимых покупок. Хозяин, прочитав многочисленные заказы хозяйки, весело засмеялся и с ухмылкой произнес:
– Ну и ты, паря, даешь… Антонида, ты хочешь, чтобы я все это за один раз на своем горбу принес к тебе в дом. Упаси Бог, такого не будет. В крайнем случае, я сделаю несколько ходок или попрошу своих знакомых горожан, которые все твои заказы привезут на машине…
Антонида предложения своего мужа встретила в штыки. Она, чуть не плача, с надрывом заголосила:
– Я тебя знаю, пьянь несусветная. Ты со своими городскими собутыльниками все деньги пропьешь. Меня и сына по миру без куска хлеба и без копейки пустишь… Я бы Сашку с тобою отправила, да он мне нужен позарез на ферме. Да и денег много надо на билеты…Ты же ведь, пьянь несусветная, знаешь о том, что у меня спина вот-вот откажет…
Больше жена своему мужу ничего не сказала, она только горько заплакала и вышла вон. Через час ей нужно было идти на ферму, предстояло еще найти и своего двухметрового «балбеса». Так мать прозывала своего сына, который вообще отбился от родительских рук…
Через некоторое время хозяйка вернулась в дом обратно, болела душа за свои кровные. По ее настоятельной просьбе Николай деньги для сохранности завернул в носовой платок и еще застегнул булавкой внутренний карман потрепанного пиджака. Мужчина из областного центра Омино через день не вернулся, как об этом его просила Антонида. Не появился он в Найденовке ни через два дня, ни через неделю. Супруга забила тревогу, принялась бегать по деревне и расспрашивать односельчан. Никто из них ее мужа не видел: ни в городе, ни в деревне. Страшно забеспокоился и управляющий фермой, внезапно пропавший, хоть и пьяница, тому был нужен позарез. В деревне, в которой каких-то пять лет назад проживало свыше пятисот человек и было около полтораста дворов, осталось всего и вся с гулькин нос. Из почти сотни жителей часть была немощной. Местный чиновник исчезнувшего к числу последних не относил. С каждым часом терпение ожидать своего мужа у Антониды Кузнецовой лопалось, она принялась писать письма. В течение недели известила около десятка близких и дальних родственников, которые проживали во всех концах большой страны. Она бы и больше писем написала, однако не знала точных адресов, не было также денег для покупки конвертов с марками.
Антонида успела съездить и в районный центр. Ездила туда на совхозной кобыле верхом, Изумрудное находилось в двух десятках километрах от деревни. Специфический вид транспорта селянка выбрала не от хорошей жизни и не по своей прихоти или желанию. Ехать на лошадке пришлось из-за отсутствия денег, к такому транспорту прибегало все больше и больше селян. В совхозе после уборки урожая машины и трактора вообще стояли на приколе, не было ни бензина, ни топлива. Деревенская заправка была закрыта. Безработный заправщик дед Матвей довольно часто от безделья пил или спал в сторожке. Владельцы мотоциклов то и дело по-пешему приводили своих железных «коней» к цистернам, стучали по ним. Довольно звонкий гул оных никому настроения не прибавлял. Во времена совершенствования социализма маршрутный автобус приезжал в деревню утром и вечером, в условиях нарождающейся демократии он перестал ходить вообще.
Посещение районного отдела внутренних дел дало Антониде определенную надежду на успешный поиск своего мужа. После того, как она представилась и основательно рассказала причину своего визита в милицию дежурному офицеру, ее сопроводили в кабинет на второй этаж. Лысоватый майор, скорее всего, он был каким-то начальником, очень внимательно выслушал плачущую женщину. Во время беседы мужчина что-то помечал в своей записной книжке. В кабинете и возле выхода из здания серьезного учреждения начальник все время успокаивал еще относительно молодую посетительницу и при этом приговаривал:
– Антонида Петровна, Вы будьте спокойны, очень спокойны… Наша советская милиция всегда едина с нашим советским народом… Вашего мужа мы обязательно найдем… У нас на такого брата целая картотека. Завтра же все ответственные и безответственные работники милиции нашей области будут знать о том, что пропал ваш любимый муж Николай…
На какие-то доли секунды офицер замолчал. Скорее всего, он запамятовал отчество пропавшего. Антонида уже было намеревалась открыть рот и сказать отчество своего мужа, однако офицер быстро нашел выход из неожиданно создавшейся пикантной ситуации. Он очень серьезно посмотрел на женщину и по-военному строго произнес:
– Мы во что бы то ни стало найдем Николая… Батьковича…
Посетительница и на этот раз от поправок родословной своего мужа воздержалась, ее душа в данный момент постепенно наполнялась спокойствием и радостью. Она с любовью смотрела на офицера и уже в успехе милиции нисколько не сомневалась. Завтра, а может даже и сегодня вечером, ее родной беглец будет найден и доставлен самим начальником. Майор несколько раз ее об этом сам заверял. Пропавшего мужа в Найденовку доставит только он сам лично. И никто иной. По дороге домой крестьянка свою лошадку не стегала прутом, она была во власти сладостных мыслей. Антонида намеревалась в корне изменить отношение к своему непутевому мужу. Мечтала о том, что завтра они будут жить лучше и любить друга друга будут слаще, чем это они делали раньше. Успела поразмышлять и о скромных подношениях большому начальнику. Но увы… Непутевого Антониде не доставили ни через месяц, ни через два… Не увидел родного отца и сын, который покидал свою родную деревню, чтобы с честью выполнить свой долг перед Родиной…
Теплые воспоминания молодого солдата о родной деревне неожиданно кто-то прервал, прервал очень грубо и нагло. Он сразу же это понял, как только его в темноте кто-то сильно ударил ниже пояса. Он от страшной боли вскрикнул и открыл глаза, затем быстро привстал. В его лицо тотчас же впился ослепительный луч электрического фонарика, Александр мгновенно закрыл руками глаза. И в этот же момент его опять сильно ударили, ударили чем-то тяжелым по голове. Он сразу же почувствовал, как на его макушке молниеносно вскочил волдырь. Ему захотелось его пощупать, однако этого он не успел сделать. Через несколько мгновений он почувствовал страшную боль в плече, затем между ног… Только сейчас он понял, что его просто-напросто избивают. Ему, парню двухметрового роста не верилось, что его в первую ночь, да еще в отличной роте прославленного капитана Макарова, будут бить. И это ему прибавило смелости и силы. Александр быстро спрыгнул с кровати и рванулся к выходу. Выбежать в коридор казармы ему не удалось. Кто-то подставил ему подножку, и он, словно подкошенный сноп, упал на пол. Из носа мгновенно появилась кровь. В этот же момент в спальном помещении вспыхнула электрическая лампочка. Кузнецов в окровавленном нательном белье лежал между двумя рядами двухъярусных кроватей и мутными глазами водил то по потолку, то вокруг себя. Неожиданно в углу возле окна он увидел четырех молодых парней, одетых в спортивные костюмы. В том, что они были «стариками», он уже нисколько не сомневался. Среди сидящих на кровати нижнего яруса он сразу же узнал армейского деда Макулова. Казах с презрением смотрел на ниспроверженного великана и все время почему-то сквозь кривые зубы плевался. Наконец ему это занятие надоело, и он ехидно произнес:
– Ну как, салага, дела? Почему ты нас не приветствуешь? Али ты забыл то, кто в нашей армии правит? Тебя, урод, что не научили армейской субординации на сборах молодых солдат? Мой отец и тот когда-то почести Гречко отдавал…
На какое-то время казах замолчал, молчали и остальные старики. Молчал и «салага». Он только иногда прикладывал руку к своему носу, стремясь хоть как-то остановить кровь. Игра в молчанку надоела старослужащим. Один из них, который был очень тощий и даже, скорее всего, немощный, неожиданно встал и подбежал к лежащему. Затем с силой его пнул. Кузнецов от боли вскрикнул и сжался в комок, удары последовали еще и еще…
Последующие удары он уже не чувствовал. Ненависть к старикам, к этим извергам его переполняла. Мысль отомстить за себя, постоять за свое достоинство, как человека, мгновенно пронзила его сознание и душу. Он на какой-то миг вспомнил армейские «мемуары» своего отца, который довольно часто рассказывал своему единственному сыну о важности в драке бить всегда первым. Отец, проходя службу на китайской границе, ударил черпаком «старика» за то, что тот без всякого стеснения съел у него два белых куска хлеба. Все то, что происходило в дальнейшем, сын старшего Кузнецова уже не мог осознавать…
Он молниеносно поднялся и рванулся к первой солдатской тумбочке, на которой лежал солдатский ремень. Затем, взяв ремень в свои руки, он стремительно бросился к «старику» Макулову, который продолжал мирно чесать свою спину и вести непринужденный разговор со своими сослуживцами. Двое ему подобных также сидели на кровати, и раскрыв рот, слушали армейские сплетни своего вожака. Тощий в это время стоял возле молодого солдата и ждал очередных указаний от тройки. Он и глазом не успел моргнуть, как увидел испуганную физиономию своего вожака, шея которого почему-то оказалась в прочных «объятиях» солдатского ремня. Попытка тощего прийти на помощь Макулову не увенчалась успехом. Не успел он еще и сделать трех шагов в сторону кровати, на которой восседали дембеля, как получил от салаги сильнейший удар ногой в живот. От удара дембель мгновенно присел и стремительно опустился на пол. Услышав истошный хрип казаха, сидящая двойка испуганно бросилась вон из помещения. Куда и зачем эти дембеля утекли, взбеленившемуся молодому солдату сейчас было не до этого. Он видел перед собой только очень смуглую рожу казаха и его кривые зубы. Кузнецов с силой стягивал оба конца ремня и истошно кричал:
– Ты, старик, еще меня только тронь… Убью сейчас тебя, чурка из кизяка… Ты понял?
Солдат второго года службы Макулов в ответ ничего не говорил, он сильно хрипел и только. Из его узких, черных глаз катились слезы. На какое-то время ему удавалось открывать рот и шевелить языком. О чем говорил или просил Макулов, «палач» двухметрового роста так и не мог понять, да и понимать он не хотел. Ему было сейчас не до этого, жажда мести брала свое…
Развязка драки наступила минут через десять. Дежурный по части, седовласый майор, открыв дверь спального помещения, был ошарашен увиденным. В пустом помещении находилось трое солдат. Двое из них, один очень маленький, а другой длинный и тощий, лежали на полу. Между ними на корточках сидел с наголо остриженными волосами солдат и поочередно отпускал «почести» пряжкой солдатского ремня на голые задницы лежащих. Во время экзекуции старики издавали нечеловеческие крики и вопли…
Рядового Кузнецова с гауптвахты забрали только к вечеру. Дежурный по части решил дать время для обдумывания только что новоиспеченному солдату. Забирал молодого «старика» командир роты. Капитан был практически такого же роста, что и его подчиненный. Офицер был только значительно мощнее по фигуре, от этого он выглядел настоящим великаном. В этот вечер в канцелярии первой мотострелковой роты до поздней ночи горел свет. Никто из личного состава подразделения не мог знать содержание затянувшейся беседы между офицером и молодым солдатом. Не пытались делать «разведку» и старослужащие. Они просто-напросто очень боялись своего мощного командира, который уже порядочно «засиделся» на отличной роте. Продолжительная беседа была своеобразной игрой в одни ворота. Начальник задавал вопросы, подчиненный очень сухо на них отвечал. Александр, внимательно наблюдая за тем, как ротный старательно заносил его информацию в свой толстый «талмуд», иногда бросал изучающий взгляд на своего командира. На какие-то доли секунды их взгляды даже перекрещивались. Солдат первым не выдерживал и отводил свои глаза в сторону…
После завершения продолжительной беседы офицер встал из-за стола и крепко пожал руку своему подчиненному. Затем, немного подумав, он уверенно произнес:
– Знаешь, сибиряк… Бери сейчас свой матрац и неси его в зенитное отделение. Будешь продолжать службу у сержанта Дубровина. Он очень грамотный командир, да и ребята у него без всяких изъянов. Я этот перевод уже с замполитом обсудил, он также не против… Жалко то, что наш комиссар сегодня уехал в госпиталь…
Затем офицер опять присел за стол и снова придвинул к себе талмуд. Кузнецов, стоявший навытяжку, на обложке толстой тетради прочитал:«Книга индивидуальных собеседований с личным составом первой мотострелковой роты». Капитан непонятно почему улыбался и что-то помечал в своей тетради. Затем он ее закрыл, и откинувшись на спинку стула, оживленно проговорил:
– Кузнецов, у меня только-что идея в голове появилась… У нас скоро в полку соревнования по боксу будут. Наш полковой отец очень страстно любит бокс. Я ему уже порядочно приелся, да и возраст у меня уже не тот… Одним словом, я тебе даю возможность тренироваться. Тренировки только в свободное время. Как и где, это твои проблемы… В организации твоего бокса поможет сержант Дубровин. Я ему об этом скажу…
Офицер на прощание еще раз крепко пожал солдату руку и с гордостью произнес:
– Слушай меня, земеля… Я тебе честно скажу… Первый удар ротных дедов ты выдержал с честью… Ты действовал, как настоящий сибиряк… Ты, салага, наверное, не читал книги про героизм наших земляков. Они в годы войны шли в атаку в полный рост, именно сибирские полки спасли Москву…
Вторая ночь у молодого солдата Кузнецова в отличном подразделении прошла без всяких эксцессов, однако он опять всю ночь не спал. Причиной этому были уже не старики солдатской ранжирной системы. Думы о своих родителях, да и не только о них, заполоняли голову вчерашнего гражданского человека. Погруженный в эти мысли, он довольно часто смахивал рукой слезы…
После драки со стариками и беседы с ротным командиром Александр как-то по-другому стал воспринимать свое прошлое. Сейчас он очень сожалел, что не закончил десятилетку. Она могла бы открыть ему путь в институт. Время перед службой в армии он «просвистел». Даже в ПТУ по-настоящему не учился, к занятиям не готовился, довольно часто их пропускал. По этой причине он не стал каменщиком, его просто-напросто выгнали. Не задумывался он и над слезами матери, которая всегда плакала, когда получала письма от директора училища. Он не был помощником и в домашнем хозяйстве. Он даже не помогал родителям при заготовке сена или дров. Они, скорее всего, и сами не хотели по-настоящему приобщать к деревенскому труду своего единственного сына. Этим и пользовался он. Лишь после исчезновения отца Санька несколько исправился в лучшую сторону, он стал помогать матери на ферме. Скорее всего, у беззаботного детины тоже было сердце, ему надоели стоны матери по ночам.
Еще довольно молодая женщина очень часто жаловалась на боли в спине. Антонида пару раз ездила в районную поликлинику, там не помогли. Она также сделала попытку полечиться у знахарки в областном центре. Она, взяв с собой областную газету с объявлением, согласно которому неизвестная доселе кудесница излечивала все мыслимые и немыслимые болезни, сломя голову, ринулась к своей спасительнице. Молодая особа очень приветливо встретила больную, спросила о житье-бытье. Затем попросила крестьянку раздеться по пояс и лечь на облезлый палас, который был расстелен на полу. От «простыни» сильно несло запахом кошачьей мочи. Врачевательница изгоняла болезнь без всяких уколов и таблеток. Она, держа в руках не то гвоздь, не то обрубок проволоки, сделала пару кругов возле лежащей и властно прокричала:
– Эй, Иван, заводи другую больную… Эта уже готовая…
Иван, мужчина лет сорока, муж хозяйки, а может, и ее сожитель, быстро открыл окно и также зычно прокричал в небольшую толпу больных, которые коротали время у входа в подъезд:
– Товарищи и господа! Кто из вас следующий? Давай беги к нам…
От очень короткого медицинского сервиса довольно симпатичной знахарки Антонида чуть было не потеряла дар речи. Взяв в охапку бюстгалтер и кофту, она рванулась к хозяйке. Та открыть ей рот не дала. Кудесница мило улыбнулась и произнесла:
– У Вас, дорогая женщина, сейчас все будет в полном порядке… Боли исчезнут через пару недель… Свои денежные пожертвования положите в книгу, она лежит возле столика у входа…
Денежных пожертвований у пациентки из глухой деревни не было, в город она на электричке приехала «зайцем». Иван от двух гусиных тушек не отказался. Боли у крестьянки через две недели не прошли, не прошли они и через месяц, и через год…
Младший Кузнецов не оставил на своей родине и невесты. Он сейчас и сам, находясь в центре Европы, не мог понять, почему так получилось. Сашка себя к категории уродов никогда не относил. Все было даже, наоборот. Почти все его деревенские одноклассницы, да и многие девчата из ПТУ, были в восторге от силы молодого парня. На всевозможных танцульках Санька-Верзила всегда был в центре женского внимания, даже несмотря на то, что он не умел по-настощему танцевать. Александр сам никогда девушек на танцы или в кино не приглашал, он их страшно стеснялся. Они его сами приглашали. Кое-кто из представительниц слабого пола, разные по возрасту и по внешности, считали для себя честью потанцевать с парнем двухметрового роста. Некоторые просили его проводить, проводы заканчивались возле дома или у входа в общежитие. Побывать в квартире какой-либо девушки, не говоря уже переспать с ней, парню до армии так и не удалось. Девчата, вполне возможно, хотели просто-напросто позабавиться с ним, как с своеобразным чудом природы. Санька и сам не мог понять того, в кого он так сильно вымахал. Отец и мать были среднего роста, по словам родителей все предки были ниже их.
Только перед самым уходом в армию Александру Кузнецову впервые в своей жизни удалось поцеловать девушку, да и то немку. Полинка полгода назад приехала в Найденовку из Казахстана, ее родители ожидали из Германии вызов. Девушка денно и нощно тараторила своим деревенским сверстникам, да и не только им, о том, что в Германии очень хорошо жить. По ее суждениям оказывалось, что даже получатели социальной помощи ездят на современных машинах. Верзила тогда не имел большого желания во все эти сплетни вникать. Однако то, что безработные переселенцы из Советского Союза через какой-то год или даже через месяц ездят на машине, вызывало у молодого парня определенную зависть и уважение к тем, кто жил в этой богатой стране. В Найденовке ни у кого легковых машин не было, за исключением деда Семена Конотопа, участника войны. Дед свой «Запорожец» страшно любил и очень оберегал, на машине ездил только по сухой дороге. Зимой и в ненастную погоду автомобиль стоял в небольшом гараже, сколоченным из березовых горбылей. Не ездил Конотоп на персональной машине и на различного рода общественные мероприятия.
Районные власти довольно часто приглашали его на юбилеи и торжества, связанные с победой советского народа в годы Великой Отечественной войны. За дедом, как правило, из Изумрудного присылали легковую машину. К ученикам местной школы ветерана привозил лично сам управляющий на служебном мотоцикле с коляской. На все мероприятия одинокий мужчина одевался, как на военный парад. Он всегда был в строгом черном костюме, которому уже было, наверное, лет за пятьдесят. Дедок до блеска натирал свои немногочисленные медали и единственный орден. Старик получил его в мирное время, как участник войны. Мужчина также надевал и хромовые офицерские сапоги, которыми очень гордился. Где гвардии рядовой в отставке взял эти сапоги, никому не было известно. Кое-кто из селян пускал слух о том, что дедок лет десять назад, а то и раньше, эти сапоги выменял на грибы в районном центре у офицера, который был на уборке урожая. Семен с этим иногда соглашался, иногда и нет…
«Старики», которых в первой роте было около десятка, во главе с Макуловым держали совет целый день. Наглое поведение салаги не покидало их голову и во время занятий. Скорее всего, после отбоя рядового Кузнецова вновь могла бы ожидать настоящая экзекуция, если бы не замполит и командир роты. Именно эти два офицера по-настоящему противостояли дедовщине. Макулов и его окружение очень обрадовалось тому, что замполит в очередной раз поехал в групповой госпиталь. Политработника мучил желудок.
Капитан Макаров очень тяжело переживал случившееся в своей роте. Любое нарушение дисциплины среди подчиненных, особенно издевательство над молодыми солдатами, прибавляло седины на его голове. На следующий день в роту он пришел к подъему личного состава и вызвал к себе в канцелярию ефрейтора Макулова. Старослужащий, узнав о том, что его вызывают к командиру, решил действовать по-лисьи. В двух метрах от «резиденции» ротного он перешел на строевой шаг и остановился, затем легонько стукнул кулаком в дверь. Потом ее очень осторожно открыл и с заискивающей улыбкой прогнусавил:
– Товарищ гвардии капитан, Вы меня вызывали?
Офицер с иронией посмотрел на солдата и также тихо, и несколько с недоумением проговорил:
– А Вы, рядовой Макулов, будто и не чувствуете то, что Вас сегодня обязательно вызовут…
Разговор командира и «старика» получился явно недружеский. Начальник и подчиненный это прекрасно понимали и сами. Становление рядового Макулова, как солдата, происходило на глазах офицера. Некоторые моменты его службы он помнил до мельчайших подробностей. Кое-что даже вызывало у Макарова улыбку, когда во время своей первой стрельбы из автомата боевыми патронами новобранец явно испортил воздух. Испортил так сильно, что руководителю участка пришлось не только сильнее сдавливать между своими ногами вздрагивающее тело солдата, но и еще зажимать руками свой нос. На этот раз собеседование длилось не очень долго. Подчиненный, скорее всего, понял свою очередную ошибку и принял позу убиенного. Макаров с некоторым недоверием смотрел на казаха, он не верил в искренность этого человека. В том, что Макулов неоднократно издевался над молодыми солдатами, офицер нисколько не сомневался. Он также прекрасно знал и то, что и сам салага Макулов когда-то получал «свое» от тех стариков, которые совсем недавно уволились в запас. Может и поэтому старослужащий мстил тем, кто только что пришел в подразделение.
«Старик», преданно заглядывающий в рот офицера, откуда «исходила» очередная порция нравопоучений, даже во время беседы допускал возможность возмездия над рослым салагой. Макулов, своеобразный падишах над своими сверстниками по призыву, не хотел терять среди них свой авторитет. Этот авторитет солдат в прямом смысле заработал потом и кровью. Молодого паренька из далекого казахского аула в первый же день службы жестоко избили. Около трех месяцев он усердно подшивал подворотнички к куртке старика-дембеля. На этом причуды для молодого не заканчивались. Каждый дембель вырабатывал свой порядок и регламент отхода ко сну. Кое-кто из молодых после ухода из подразделения старшины или офицеров роты падал на колени перед лежащим в постели дембелем и пел песни, или рассказывал сказки. Известив старослужащего о том, сколько ему осталось до дембеля, молодой воин начинал громко кукарекать. Затем салага очень старательно чесал спинку своему сослуживцу и лишь после того, как «дед» засыпал, осторожно по-кошачьи шел к себе в постель…
В эту ночь капитан Макаров пришел домой очень поздно, где-то в час ночи. Жена и дочка уже крепко спали. Выпив стакан крепкого чая, он быстро разделся и лег на диван. Диван ему «доставался» довольно часто. Жена и маленькая дочка обычно ложились спать около десяти вечера. Татьяна, так звали жену офицера, не дождавшись мужа к этому времени, ложила ребенка к себе в постель. Женщина довольно частенько просыпалась рано утром и бросала взор на диван, он был пустым. Это означало, что ее Сашенька уже ушел на подъем личного состава своей отличной роты…
В эту ночь у Александра Макарова на душе было почему-то очень тревожно. Он все думал о содержании беседы с молодым солдатом и о тех, кто его так жестоко обидел. С «дедовщиной» в роте боролся не только он один. В его распоряжении и замполита были офицеры и сержанты, комсомольские активисты. К воспитанию подчиненных привлекались даже члены женского совета части, которые в праздники приносили солдатам торты и различные выпечки. Неоднократно все эти усилия сводились к нулю. В Макаровской отличной роте также не обходилось без чрезвычайных происшествий, не говоря уже о тех подразделениях части, которые «утопали» по самые уши в дедовщине или в других правонарушениях… Капитана в принципе сейчас даже радовало поведение молодого солдата Кузнецова. Очень рослый парень дал достойный отпор старикам, дал отпор, скорее всего, благодаря своему росту и силе. У новобранца появилась какая-то не то биологическая, не то человеческая реакция на защиту своего достоинства…
Капитан Макаров приехал в «китайский» полк из Забайкалья, из Даурии. Выпускник Омского высшего общевойскового командного училища через два года там получил роту, ею командовал три года. Потом Германия, небольшой немецкий городок Дахбау. И опять рота. Итого получалось восемь лет в непосредственной близости с родным личным составом. Для толкового и знающего военное дело офицера это было очень много. Александр только скрежетал зубами, когда узнавал, что его однокашники за это время получили батальоны, кое-кто уже учился в академии. Переживала и Татьяна, когда ее муж приходил домой расстроенный и рассказывал о кадровых перестановках в части или в своей роте. Макаров себя к кастовым офицерам не относил, однако все надеялся на справедливость и порядочность социалистического строя. Супруги в очередной раз питали надежду на лучшее будущее. Командир отличной роты все больше и больше пропадал в казарме, он лишь изредка видел свою семью. Татьяна все это понимала и стойко переносила одиночество.
Александр Макаров в принципе всегда находил общий язык со своими подчиненными и это радовало всех. Ведущую роль Макарова, как честного и справедливого человека, видели и чувствовали не только офицеры, но и солдаты его роты. Капитан был везде и всегда первым. Великан быстрее всех запрыгивал в боевую машину пехоты и на отлично выполнял любые стрельбы. Не было ему равных и в вождении боевой машины, не отставали от ротного и командиры взводов. Старший по званию и по должности без остатка делился своим боевым мастерством и душой с каждым подчиненным…
Не было равных первой мотострелковой роте в части и в художественной самодеятельности. Сам ротный так пел, что кое у кого из офицеров и их жен появлялись слезы. Со слезами на глазах радовалась успехам своего мужа и его жена. Татьяна, достаточно вкусив прелестей забайкальской дыры, день и ночь проплакала, когда узнала о том, что ее возлюбленный направляется для службы в ГДР. Она, как и ее муж, в своей жизни, как говорят, звезд с неба не хватала. Своих родителей Татьяна никогда не видела, выросла в детском доме. У Макарова родители были. Мать и отец жили в деревне, там же на ферме работали.
Татьяна познакомилась с курсантом военного училища совершенно случайно в городском парке. Военный высокого роста ей сразу очень понравился. Буквально через месяц молодые люди начали строить очень большие планы на совместное будущее. Особенно в этих мечтах преуспевал молодой офицер, когда переступил порог Группы советских войск в Германии, знаменитой на весь мир. Макаров прибыл в полк осенью и буквально через день заявил о себе. Доселе «чепэшная» рота взяла обязательства стать отличной. Через год эти обязательства с честью были выполнены, в успехе была львиная доля бывшего забайкальца. Этого никто в части не отрицал, не отрицал этого и командир полка, который неоднократно ставил в пример только что прибывшего офицера. Очередное воинское звание «капитан» командир передового подразделения получил, правда, с опозданием на три месяца. В этот же год двое его взводных ушли в соседний полк на повышение. Прошел еще год, макаровцы звание отличной роты подтвердили в очередной раз. Об опытном командире и коммунисте Макарове довольно обширный очерк поместила дивизионная газета. Портрет седого офицера «красовался» на Доске Почета в полку и в дивизии. О чемпионе Западной группы войск по боксу написала газета «Красная звезда».
Все эти почести, однако, не давали полного удовлетворения молодому мужчине. Добросовестный служака четко понимал, что через день или через два он станет «задвинутым» в военной карьере, задвинут навсегда. Александру не хотелось прозябать где-то в штабе и ждать военной пенсии, уволившись капитаном или в лучшем случае майором. Душевное состояние мужа прекрасно понимала и жена, она даже больше переживала за своего умного Сашку, чем сам великан. Нервное напряжение родителей довольно часто отражалось на малышке, которую они любили больше своей жизни. Вика в последнее время по ночам не спала и все время капризничала. Военный врач полка был бессилен чем-либо помочь ребенку. Молодые супруги решили обратиться к немцам, профессор принял больную. Через день девочка почувствовала себя значительно лучше, поднялось настроение и у молодых родителей. Но увы, радость была с горьким привкусом. О посещении семьей Макаровых немецкой поликлиники узнал командир полка. Майор Слюньков сразу же после развода позвонил в роту и недовольным голосом пригласил капитана к себе в кабинет.
Некогда прилежный младший офицер в один миг для старшего офицера стал настоящим врагом. Это сразу почувствовал мужчина-исполин, как только постучал в дверь кабинета. Не успел еще вошедший доложить о своем прибытии, как начальник, словно его пчела укусила в одно место, сквозь зубы процедил:
– Товарищ капитан, кто Вам разрешил посещать немецкое учреждение? На каком основании это было сделано?… Или Вы испугались своей жены?
Подчиненный от поставленных вопросов полкового командира опешил и поэтому молчал, приняв при этом строевую стойку. Он был красный, как рак. Макаров на какой-то миг стал даже сожалеть, что послушал доводы своей жены. Татьяна рассказала, что в тот же день рано утром полковой музыкант прапорщик Овечкин возил свою жену в ту же поликлинику. Да и он сам знал около десятка случаев, когда немецкие врачи оказывали помощь в лечении членов семей старших офицеров. Сейчас же тому, кто стоял в центре ковра и внимательно слушал нравоучения и ценные указания командира полка, было не до оправданий. Макаров только сейчас в этом кабинете однозначно и на все сто процентов понял и осознал, что при этом шефе, который был всего его на пять лет старше, ему будет не до карьеры.
Командир первой мотострелковой роты в подчинении майора был два года и успел изучить все его повадки. О честолюбии плешивого ходили целые легенды. Один из управленцев полка рассказывал, что Слюньков просил начальника одной из кафедр военной академии дать телеграмму в Сочи, если ему придет приказ о присвоении очередного звания «майор». Холеный молодой человек, но с большой плешиной, уже припас для этого погоны с большими звездами. Телеграмма пришла за день до отъезда, в тот день стояла сильная жара. Кое-кто из пляжников с недоумением смотрел на молодого мужчину в зеленой рубашке с погонами майора Советской Армии, на голове военного была соломенная шляпа… Немало было слухов и о том, что плешивый довольно часто таскался с женщинами… Да и о карьере полкового командира, о том, как тот зарабатывал свои звезды и ордена, в части по-разному судачили. Одни говорили, что плешивый начинал армию с какой-то партшколы, другие связывали карьерный рост с большими связями его супруги. Она имела не только туповатую физиономию, но и была довольной толстой женщиной. Макаров в принципе в содержание оных слухов и сплетен глубоко не вникал. Одно он знал точно, что Слюньков пришел в полк сразу же после окончания академии. У него же надежда на обучение в этом заведении улетучивалась с каждым днем…
Последнее указание командира у Макарова вызвало слезы, оно было для него унизительным и очень дерзким. Плешивый, словно перед ним стояло неземное существо, слегка прищурил глаза и с издевкой прошипел:
– Все то, что я тебе сказал раньше, капитан, ты должен к своему сведению принять… И еще запомни, это самое главное… Я, и только я, в этой части для всех начальник… Любое посещение немцев, в том числе и твоей женушки, должно происходить только с моего ведома…
Запас энергии и желание работать в подразделении после вынужденного визита к командиру части у некогда добросовестного офицера стал постепенно угасать. Это видела и Татьяна, от этого она довольно часто тайком от мужа плакала. В те короткие часы, когда молодые люди совместно проводили время, они раскладывали по «полочкам» заслуги и промахи Александра. К числу неудачников никто из них себя не относил. Супруги, исходя из увиденного и услышанного в этой части и в Забайкалье, все чаще и чаще приходили к далеко неутешительному выводу: выходцам из рабоче-крестьянских семей генералами не быть. К этому выводу они еще раз пришли после строевого смотра мотострелкового полка…
В этот день с самого утра зарядила жара. Слюньков вывел полк очень рано, дабы проверить готовность своих «китайцев». Затем ждали дивизионное начальство. Солнце стояло уже в зените, когда командир соединения со своей свитой приехал в военный городок. На этот раз капитан Макаров к строевому смотру готовил своих подчиненных особенно тщательно. Было все «намази» и у самого офицера: парадная форма и даже прическа. Он попросил ротного брадобрея сделать очень короткую прическу, дабы не попасть в немилость дивизионным начальникам. На семейном совете было решено, что Александру пришло время спросить у командира дивизии о своей военной перспективе. Оснований для этого предостаточно. Три года рота носит звание отличного подразделения, из нее за это время ушло на повышение пять взводных командиров. Да и сам капитан Макаров был еще в почете и наслуху… В расположении роты год назад были немецкие гости из самого Берлина. К офицеру мощного телосложения подошел один из немцев и на чистом русском языке сказал:
– Хорошо служите, товарищ советский офицер…
Эти слова вызвали улыбки у всех членов многочисленной свиты. Командир части пожал руку опытному офицеру и крепко обнял. После этого у Макарова и у его жены в очередной раз появилась очередная надежда на следующую ступень военной карьеры…
Командир дивизии в сопровождении командира части как-то незаметно подошел к Макарову, который стоял на плацу на «своей» линии. Яркое солнце, как казалось ротному, способствовало настроению обеим начальникам. Молодой генерал довольно низкого роста, увидев перед собою статного великана, весело произнес: