Дама с биографией

– Здесь был кабинет Ростислава Ивановича… Это спальня Агнессы Федоровны… – Комнаты напоминали зальчики бедного экспонатами провинциального дома-музея. – А здесь у нас лестница на второй этаж. Только, пожалуйста, не беритесь за перила, они могут отвалиться. И не выходите, пожалуйста, на балкон, он у нас держится на честном слове.

Ляльку вся эта рухлядь приводила в восторг, хотя вряд ли ее восторги проистекали от страстной влюбленности, когда очарование возлюбленным распространяется на всё и всех, кто его окружает. Улучив момент, Лялька со смехом шепнула Люсе:

– Типичная курица! Кудахчет, кудахчет… Лучше б поесть приготовила.

Возвращалась домой в тот вечер Люся одна, отчаянно рассерженная на Ляльку: упрямая девчонка наотрез отказалась уехать вместе с ней и, не желая понять, что ее поведение может показаться старорежимной Зинаиде Аркадьевне неприличным, осталась ночевать у Кашириных.

Злая и голодная, Люся ворвалась в квартиру, бросила сумку на вешалку и наорала на мать, которая вылетела навстречу, чтобы получить полный и немедленный отчет о поездке к будущим родственникам.

– Что ты вертишься под ногами! Можно мне, в конце концов, переодеться и умыться?

– Кто ж тебе не дает? Мойся хоть до утра. – Мать обиделась и, кинув Люсе под ноги домашние тапочки, убралась на кухню.

– Ладно, мам, извини. Дай что-нибудь поесть, ради бога.

– Ради бога! – обиженно передразнила Нюша и, хлопнув дверцей холодильника, принялась ворчать: – То не жрут ни черта, фигуру соблюдают, то им вынь да положь есть подавай! Хорошо, бабка догадалась коклет нажарить. Правильно говорят: на чужой каравай рот не больно-то разевай.

Подперев голову кулачком, она долго наблюдала, как Люся с жадностью расправляется с гречкой и котлетами, и все-таки не выдержала, спросила с хитрой крестьянской усмешечкой в прищуренном глазу:

– Чего ж сватья-то тебе не накормила? Жадная или как?

– Или как… Не, ничего тетка, бывают хуже. Но слегка с прибабахом. Бывшая пианистка. Говорит, всю жизнь берегла руки, однако, сдается мне, руки у нее изначально не из того места растут. Из тех набалованных дамочек, что всю жизнь изображают из себя наивных девочек. Если бы мы с Лялькой не привезли торт и колбаски, то угощать дорогих гостей пианистке было бы нечем. Я, честно говоря, разозлилась, выпила за здоровье жениха и невесты глоток какого-то мутного клопомора из фамильного графинчика и откланялась.

– Еще б не разозлиться! – с готовностью поддержала Нюша, обрадованная, что ее наконец-то посвятили в детали. – Ну ладно пианистка эта – руки-крюки, в пудре нос, так сынок, чай, мог обзаботиться, чтоб будущую тещу принять как положено? Или он тоже… малость того? – Мать покрутила пальцем у виска и сама же перепугалась: – Придурковатый, да? Отвечай, Люсинка! Хватит уж тебе жевать-то, дело серьезное. Может, надо свадьбу отменить, пока не поздно?

– Как будто Ляля послушает нас с тобой! Она же упертая, как сто тысяч чертей. Кстати, ты не в курсе, с чего это она вдруг бросила своего диджея Сашку и столь скоропостижно собралась замуж? Ты ж у нас ее лучшая подружка.

– Вспомнила! Когда это было? В том-то и беда, что ничего мене она нынче не рассказывает, – пожаловалась Нюша с таким печальным вздохом, что Люся поверила ей безоговорочно. – А может, Люсинк, не она Сашку бросила, а он ее?

– Конечно! То-то он названивает каждый день и выписывает восьмерки на мотоцикле у нас под окнами. Нет, наша красавица сама его отшила… Ладно, мам, пошли спать. Что-то я прямо с ног валюсь. Перебрала, наверное, свежего воздуха с непривычки.

С удовольствием растянувшись на Лялькиной тахте, где было гораздо удобнее, чем на узкой раскладушке в кухне, она грешным делом подумала: хорошо, что девчонка осталась ночевать у своего Ростика! По крайней мере, хоть завтра не придется вскакивать ни свет ни заря, чтобы освободить кухню для желающих позавтракать.

– Слышь, Люсинк, – раздался шепот из темноты. – А он сам-то как, жених наш? Случаем не цыган?

– Негр! – засмеялась Люся, отлично понимая, на кого намекает мать. – Успокойся. Типично русский белобрысый парень. Тощий, длинный. Не красавец, конечно, но и не урод. Безумно застенчивый и без памяти влюбленный в нашу красотку. Лет под тридцать, но это не мешает нашей юной командирше им руководить. Работает в Академии наук, то ли философ, то ли социолог по образованию. Зарплата наверняка копеечная, зато, насколько я поняла, у них с мамашкой отдельная четырехкомнатная квартира в центре, на Чистых прудах. Кстати, и дача. Правда, полная развалюха, но участок в двадцать соток в таком престижном месте по нынешним временам стоит сумасшедших денег.

Судя по воцарившейся тишине, Нюша обдумывала услышанное.

– Навряд ли Лялечка на ихнее добро позарилась! – наконец сердито отчеканила она, обидевшись за внучку.

Исподтишка весь день внимательно наблюдавшая за женихом и невестой, Люся думала иначе, но не осуждала дочь: может, по расчету да при некоторой симпатии и лучше, чем очертя голову по страстной любви?

Впоследствии ее предположение подтвердилось: каширинское добро стало для Ляли фундаментом того благосостояния, к которому она стремилась изо всех сил. Вырвавшись из бесперспективной ростокинской однушки, студентка театрального училища пустилась во все тяжкие: «морозила» по елкам в костюме Снегурочки, почти без всякого костюма снималась в рекламных роликах, подвизалась в массовке. Красивую черноокую Ляльку вскоре заметили, по достоинству оценили ее бешеную трудоспособность, необремененность принципами – ей лишь бы бабки платили вовремя – и, хотелось надеяться, не в последнюю очередь приняли во внимание талант. Стали активно приглашать на эпизоды, на вторые, а потом и на первые, главные роли.

Пошли очень приличные гонорары. Все деньги артистка вбухивала в квартиру на Чистопрудном бульваре и в дачу, не заморачиваясь тем, что хозяйка всей этой престижной недвижимости вовсе не она, а Каширины, вернее Зинаида Аркадьевна. На корректные предостережения – мало ли что может случиться? – Ляля отмахивалась: «Мам, отстань, пожалуйста, со своими глупостями! Ты что, не видишь, я опаздываю на съемку! Никуда твои Каширины не денутся. От хорошей жизни еще никто не отказывался. Да их теперь за уши не оттащишь от моего банкомата!»

Стих ветер, солнце вышло из-за облаков, и вместе с ним вернулось хорошее настроение. Во всяком случае, ощущение надвигавшейся катастрофы исчезло. Посмеявшись над собой: подумаешь, выпил зять винца на станции со смазливой девчонкой, а теща уже делает далеко идущие выводы! – Люся соскочила с качелей и зашагала по узорным плитам дорожки, обсаженной пунцовыми розами, к полукруглому крыльцу полюбившейся и ей дачи, с таким трудом восстановленной в первозданном виде.

Проще было бы все снести и построить заново, однако Ляля с фырканьем заявила, что не собирается строить кирпичный коттедж, как у всех этих новых русских. Ей, той еще выпендрежнице, конечно же, хотелось, чтобы у телевизионщиков и киношников, заезжающих к ней по делам, сложилось устойчивое мнение, что она, Ольга Каширина, – девушка из художественно-интеллигентской среды.

Зинаида с Ростиславом, естественно, пришли в неописуемый восторг от Лялькиной идеи восстановить дачу в соответствии с архитектурным проектом Каширина-старшего. Но, как только от слов перешли к делу, Зинаида потеряла покой и сон. Хранительница старины плюс настоящий Плюшкин в юбке, она хваталась буквально за каждую гнилую доску, со скрежетом оторванную от пола, за каждый трухлявый резной столбик. Такой был цирк – будь здоров!

– Куда вы несете их? – со слезами в голосе вопрошала сватья, провожая безумным взглядом старые облупленные рамы, которые рабочие тащили к воротам, чтобы вывезти вместе с остальным хламом.

– Какой смешной тетка! – хохотали тюбетейки. – На тебе рама, не плачь!

Отреставрированный «фамильный замок с привидениями» и начинкой из еврокомфорта, на радость Ляльке, вызывал всеобщую зависть и восхищение. Реакция ее гостей в немалой степени тешила и Люсино самолюбие. А как же? Ведь и она внесла свою лепту, причем немалую. Пока одна сватья лила слезы, вторая, назначенная командиршей-дочерью главным прорабом, и в дождь, и в холод моталась в Счастливый на электричке, чтобы контролировать строителей – малахольных гастарбайтеров и русских пьяниц, ездила с рабочими по магазинам, по складам, выбирала вагонку, каминный кирпич, паркет, плитку, душевые кабины, ванны, унитазы, биде, линолеум и оплачивала счета.

А сколько травы, сныти, крапивы выдрали они с Нюшей собственными руками, прежде чем перед «замком» зазеленел английский газон, запестрел роскошный цветник, а тенистая сосновая часть участка, по Лялькиной гениальной художественной задумке, заимствованной из западного журнала, превратилась в кусок девственного леса с ландышами, земляникой, немудреными голубыми и лиловыми цветочками.

По каширинской традиции семейство завтракало на восточной, залитой утренним солнцем террасе.

– Всеобщий привет! Приятного аппетита! – бодренько приветствовала всех Люся, заходя на террасу с чашкой кофе и усаживаясь в плетеное кресло поближе к кухне, чтобы подавать желающим такой же кофе с пенкой, горячие тосты и свежевыжатый апельсиновый сок.

– Мам, где ты пропала? – на секунду вскинув глаза, поинтересовалась артистка и снова погрузилась в деловой разговор, состоявший из междометий «да-да», «о да!» и «оф кос».

«Бай-бай!» – разговор окончился, и главнокомандующий обвел строгим взглядом подчиненных, тихо, как мышки, грызущих что кому бог послал.

– Значит, так. Сегодня в восемь вечера у нас фотосессия. Репортаж с празднования дня рождения Ольги Кашириной в тесном семейном кругу. Для журнала «Неделя со звездами».

Чашки, звякнув, опустились на блюдца.

– Внучк, я чегой-то не поняла? – первой смело подала голос Нюша. – У тебе ж деньрожденье сямнадцатого…

Лакомившаяся икоркой Зинаида отложила нож и закудахтала масленым голоском подлизы, что отмечать день рождения заранее, конечно, не принято, но в то же время это условность, и раз Лялечке так хочется… Ростислав, вне всякого сомнения, растерялся. Стряхнув салфеткой с окладистой поповской бороды и с живота крошки ветчины, яиц и рыночного творога, коими усердно разговлялся по случаю окончания поста, он, красный то ли от смущения, то ли от вчерашних возлияний, для которых и пост не помеха, объявил, что вечером собирается на службу в храм, затем в гости к батюшке. На чашку чая. Люся затаила дыхание: интересно, что он услышит в ответ?

Ляля ответила всем сразу и тоном, не терпящим никаких возражений:

– Семнадцатого я буду на съемках в Ярославле. Поэтому празднуем сегодня, – открыв блокнот, она начала зачитывать: – В три приедет стилист, Женя Стук, вы его знаете. Приведет всех в порядок. В четыре привезут цветы, именинный торт, шампанское и прочее. К семи вы все должны быть готовы. Фотографируемся следующим образом. Зинаида Аркадьевна – в коричневом льняном платье, которое я привезла ей из Италии, за роялем. Не забудьте фамильные кольца и дутый золотой браслет. Бабуля, в синем платье с белым воротничком, ставит на стол пирог. Мама, ты, как королева-мать, в длинной юбке и белой блузке из Парижа, разливаешь из самовара чай.

– Здрасьте, приехали! – насмешливо перебила ее Люся, чтобы слегка осадить чересчур развыступавшуюся девчонку. – Как хочешь, но самовар – неподходящий реквизит для королевы-матери. И если уж я в блузке из Парижа, то рядом должен быть импозантный мужчина во фраке. Предлагаю вызвать Кузьмича. Фото будет – зашибись! «Мама, Людмила Сергеевна, с другом Анатолием».

Живо представив себе Кузьмича во фраке с бабочкой, Лялька фыркнула от смеха, и дальнейшие ее распоряжения: бабуля с мамой ставят тесто, Ростислав – на пленэр, стричь газон, Зинаида Аркадьевна – к роялю, репетировать «Времена года» Чайковского – прозвучали уже повежливее и завершились чарующе-ласковой улыбкой, той самой, которую она здорово насобачилась изображать перед многомиллионной аудиторией телезрителей.

– Ладно, ребята, разбегаемся! Кому что неясно, обращайтесь.

Если кто-то и тяготился полученным заданием, то только не Нюша, обожавшая принимать гостей. Когда те наперебой хвалили ее необыкновенные пироги с капустой или с мясом, она чувствовала себя по-прежнему незаменимой: а правда, вот помрет бабка, и кто тогда будет Лялечке пироги печь? Конечно, Люсинка кой-чего умеет, но такого пышного теста у ей никогда не получится.

– Мучицы, Люсинк, подсыпь малость, постного маслица подлей-ка… ой, много! Куды ты?.. Мучки дай еще, – на свой лад командовала Нюша, энергично мешая тесто морщинистой, узловатой рукой. И, как всегда в последнее время, быстро выдохлась. – Теперь ты мешай, а я сяду, посижу. Поясницу чегой-то разламывает. – Обессиленная, она опустилась на стул, однако зорко следила за каждым Люсиным движением. До тех пор, пока с западной террасы не раздались звуки рояля.

– Слышь, как барыня-то наша старается! Знать, зубы свои отрабатывает! – с ехидством зашептала Нюша, намекая на Зинаидины новые фарфоровые зубы, сделанные в одной из самых дорогих клиник, естественно, на Лялькины деньги.

В саду застрекотала газонокосилка, и Нюша переключилась на Ростислава:

– Вона, и барчук за дело взялся! Пусть подрастрясется, Бог труды любит! И что у их в академии за работа такая? Цельно лето мужик на даче прохлаждается… Чего молчишь-то, Люсинк, разе я не права? Лялечка совсем умаялась, исхудала вся, одни ребрышки остались, а у ученого нашего пузо к бороде подбирается.

– Права, права, – согласилась Люся, особенно не вслушиваясь – репертуар известный – и думая о своем: надо бы полы внизу протереть, почистить раковину и унитаз в гостевом туалете, поменять полотенца, состричь отцветшие розы вдоль дорожки.

Домесив тесто и закутав кастрюлю старым шерстяным платком, она поставила ее на горячий от солнца подоконник, чтобы подходило быстрее, и вдруг услышала за спиной жалобное всхлипывание.

– Мам, ты что? Что случилось?

– Ой, жалко мене Лялечку-то как! Ведь он уж до того обленился, что и спать с ей не спит… Не будет у нашей Лялечки деток, помяни мое слово…

– Тише, тише! – шикнула на нее Люся, закрыла дверь и подсела рядом. – А ты откуда знаешь, что он… не спит?

– Бессонница, вот и знаю. Раньше, бывалыча, кажную ночь лестница скрипела, а нынче не скрипит. Он у себе наверхю со своим треклятым интирнетом, а Лялечка у себе.

Что тут ответишь? Что Ляля сама не хочет спать с Ростиславом? Такой ответ страшно расстроил бы Нюшу, которая ждет не дождется правнуков, надеется, что еще успеет понянчиться с ними, и часто повторяет с мечтательным вздохом: «Парнишку бы нам! Девки-то уж больно надоели. И так уж, поди, в доме одно бабье». Поэтому Люся обняла мать за плечи и стала ласково тормошить и похлопывать.

– Мартышка к старости слаба глазами стала! Вернее, ушами. Скрипит лесенка, скрипит, авторитетно тебе заявляю! Не переживай. У твоей ненаглядной Лялечки, как известно, все по плану, а наше с тобой дело десятое. Скажут качать, будем качать! А сейчас, мам, давай капусту рубить на начинку.

Увлеченность – великая сила! Моментально подскочив: «Ой, батюшки, уж полвторого!» – Нюша взялась за дело. Тук-тук-тук-тук… – застучал по доске длинный нож. Хитренько подмигнув, она по-деревенски озорно затянула: «Где-то поезд катится точками огня, где-то под рябинушкой…» – стараясь перекрыть Зинаидины музыкальные экзерсисы.

– …Парни ждут меня! – подхватила Люся и, прикинув, что более подходящей минуты сегодня может и не представиться – скоро начнется суета и продолжится до ночи, сказала, как будто между прочим, продолжая кромсать капусту: – Мам, подкинь мне тысчонок пять, а? Во вторник получу зарплату и отдам.

Еще говорят, что молодежь помешана на деньгах. На деньгах помешаны старые, которые ни за что не хотят расставаться с хрусткими бумажками, припрятанными в комоде: в самом деле, как можно лишить себя радости пересчитывать их каждый вечер и, перевязав резинкой, снова прятать под белье? И не важно, собственные это денежки, пенсионные, или выданные внучкой на хозяйство.

Как и следовало ожидать, песня про рябинушку кудрявую оборвалась, а Нюша сморщилась, будто от кислого.

– А зачем тебе деньги-то? Мы ж здеся на всем готовом. Как у Христа за пазухой.

– Завтра собираюсь в город. Надо проверить, цела ли наша с тобой квартира, и обязательно заплатить за телефон. Отключат, дороже обойдется. – Люся отлично знала, на какие клавиши следует нажимать. – Кроме того, мне нужно отвезти Нонке деньги за работу. Она делает Ростиславу генеалогическое древо.

Мать застыла с ножом в руке и так густо покраснела, что Люся не выдержала и расхохоталась.

– Ну ты и дурочка! – рассердилась Нюша и, надутая, еще долго отворачивалась, не желая слушать, что именно делает Нонка для Ростислава. Когда же до нее дошло, она снова вспыхнула, смущенная своим неприличным предположением, прыснула в пригоршню и замотала головой: – Ну я и дурочка!

Две шустрые разбитные девицы и простецкого вида длинноволосый парень с весьма подходящим именем Герасим, который таскал аппаратуру и устанавливал свет, уехали в полночь. Люся убрала в холодильник даже не ополовиненный именинный торт – все девушки нынче худеют, – сложила в пакет с мусором три бутылки из-под шампанского, опустошенные преимущественно Ростиславом Владимировичем, что, к счастью, ускользнуло от внимания представителей желтой прессы, и включила посудомоечную машину.

Под Лялиной дверью виднелась тонкая полоска света. Вероятно, артистка читала присланный ей вчера сценарий или учила роль для съемок в Ярославле. Из-за двери на втором этаже раздавался мощный храп зятя.

За балконной дверью в собственной комнате была нежная летняя ночь. Внизу, на кузьмичевских угодьях, не светилось ни одного огонька. Скопытился дедок. Упахался. Впрочем, чтобы упахаться в дым, не обязательно весь день возить навоз. Достаточно, к примеру, четыре часа подряд улыбаться, держать спину, изображая королеву-мать, и, что давалось особенно тяжело, помалкивать. Шлепать губами позволили лишь Зинаиде, да и то исключительно для пересказа каширинской саги. К великому огорчению сказительницы, сегодня ее сольный номер успеха не имел: пресная история про дачу и ее доисторических обитателей – жареным там, понятное дело, и не пахло – быстро наскучила пронырливым корреспонденткам. Не дослушав и половины, они переключились на Нюшу, решив, что у недалекой деревенской бабушки им уж точно удастся выудить какую-нибудь пикантную информацию. Не тут-то было. Прикинувшись глухой, Нюша по десять раз переспрашивала: «Ась?» – и кивала: ага!.. ага!.. – будто китайский болванчик, а как только ее вместе с пирогом сфотографировали с разных ракурсов, сразу же удрала к себе и заперлась на ключ.

Прочие статисты тоже не подвели. Спектакль домашнего театра с незаметным для зрителей нервом к финалу, когда зятек «сухое горло» чересчур увлекся шампанским, в очередной раз удался на славу. А исполнительница главной роли, та просто превзошла себя: какие великосветские манеры! Какие трогательные отношения с мужем! Какое обожание по отношению к маме, бабушке и свекрови!

Меж занавесок в черном бархатном небе серебрился тонкий серпик луны. Стоящий на рожке, он был приметой по-прежнему солнечной погоды и, стало быть, гарантировал возможность выглядеть завтра наилучшим образом – по-летнему нарядно и раскрепощенно. Забравшись под легкое пуховое одеяло, Люся постаралась выбросить из головы прозу жизни и наконец-то переключиться на себя любимую: стала прикидывать, во что бы такое нарядиться, чтобы быть неотразимой. Повторяться вроде не хотелось, но в то же время не следовало слишком демонстрировать свою так называемую зажиточность. Ни перед Нонкой, ни перед ним. Он и так сказал: «Вы похожи на жену олигарха».

– Вы похожи на жену олигарха, – ответил он, после того как заявил, что обратил на нее внимание еще на станции и очень удивился: такая женщина, и ездит на электричке! Люся буркнула, не поднимая головы от книжки:

– Какая такая?

Она уже собралась пересесть на другую скамейку, благо пустых в вагоне хватало, но, взглянув на приставучего мужика, увидела совсем не того, кого ожидала увидеть. Перед ней, улыбаясь, сидел не потрепанный, поддатый ловелас из тех, что клеятся к бабам в электричке, а тот самый длинноногий интересный мужчина, которого она заприметила еще на платформе. Кстати, там, на платформе, она тоже подумала: и что это такой приличный мужичок таскается с дачи в Москву на электричке?

Совпадение показалось многообещающим – за болтовней с себе подобным можно было неплохо скоротать время и минут на тридцать-сорок забыть о генеральном: не успеешь войти, этот шизик опять начнет брызгать слюной и топать копытами.

– Лично я люблю экстрим, а вы? – с кокетливым вызовом сказала Люся и не ошиблась в расчетах: симпатичный модно-бородатенький незнакомец лет под пятьдесят, плюс-минус два года, рассмеялся, а затем пояснил:

– У меня все проще. Жаль тратить на пробки прекрасное летнее утро.

Ого, он еще и романтик! Редкий случай! – снова приятно удивилась она.

– Меня зовут Константин, а вас? Если, конечно, это не великая тайна.

– Великая, но не очень. Людмила Сергеевна.

– Сергеевна? Вы учительница?

– Почему учительница?

– Ну если молодая красивая женщина отвечает так, как ответили вы, то, скорее всего, она учительница… либо большой руководитель.

На ловко завуалированный вопрос о профессии Люся предпочла промолчать – много будет знать, скоро состарится! – и сделала вид, что любуется веселеньким солнечным пейзажем: за окном мелькала не характерная для здешних мест, с их сосняком и ельником, радующая глаз светлая березовая роща.

– А как вас называет ваш олигарх? Милочка? Людочка?

– Люсенька, – шутливо, в тон ему, отозвалась она, но, спохватившись, что ведет себя чересчур уж фривольно, строго взглянула на своего визави – ни дать ни взять самая настоящая училка. – В том смысле что друзья и знакомые зовут меня Люсей, а не Людой или Милой.

Под строгим, пронизывающим взглядом попутчик стушевался. Потом попросил разрешения взглянуть на книжку, лежавшую поверх сумки у нее на коленях, пробежал глазами аннотацию на обложке, еле слышно хмыкнул, с сомнением поведя бровями, и уже безо всякого интереса, из чистой вежливости перелистал несколько страниц. Протянул без комментариев, и вдруг его словно осенило:

– А-а-а, так вы, вероятно, главный редактор этого издательства? Иначе этот бестселлер с вами никак не корреспондируется.

Одно дело – поддерживать версию о жене олигарха, тут особо много ума не надо: шурши себе великоватой Ляльке юбкой ценой в энное количество евро, закидывай ногу на ногу в ее же почти не ношенных классных босоножках, щелкай замком на шикарной сумке фирмы «Фурла» – и порядок. Но выдавать себя за главного редактора Люся была как-то не готова. Да и, собственно, зачем?

– Нет, я корректор.

– Правда? – искренне изумился он.

Его изумление, так не похожее на обычную кисло-пренебрежительную реакцию, она расценила как безусловный комплимент. А как же! Проговорив с ней каких-нибудь десять-пятнадцать минут, вполне интеллигентный – по крайней мере на вид – и уж точно неглупый мужчина посчитал, что она способна на большее, чем исправлять грамматические ошибки и расставлять запятые. Интересно, как бы он отреагировал, если б узнал, что по совместительству «олигархиня» служит еще и поломойкой у господ Кашириных и не за горами тот день – нет, лучше застрелиться! – когда перейдет к ним на полную ставку? На этом категорически настаивает Лялька, опять вопившая сегодня утром:

– Дома бардак, дел полно, а ты прешься на свою идиотскую работу за три копейки! Завязывай давай! Кому это надо!

– Мне надо! – прошипела Люся и хлопнула дверью. Разве известной артистке с ее мерилом всего и всех «хау мач?» объяснишь, что есть еще и такое понятие, как любимая работа, где тебя уважают и ценят? Конечно, и в издательстве тоже иногда норовят опустить ниже плинтуса, но, как правило, лишь в случае ЧП вроде последнего…

При одной лишь мысли о предстоящем разборе полетов настроение сделалось наифиговейшим, и это не ускользнуло от внимания чуткого попутчика.

– У вас неприятности? На работе? Впрочем, что я говорю? Такого не может быть. Насколько я понимаю, вы трудитесь вовсе не из-за денег, а потому, что жить не можете без любимого дела. То есть вы очень ценный сотрудник, начальство носит вас на руках и сдувает с вас пылинки. Поэтому вариант с работой отпадает… Неужели поссорились с олигархом? – И он в шутливом испуге округлил глаза: мол, вот это трагедия так трагедия!

– Нет, с олигархом все в порядке, – усмехнулась Люся, чуть подалась вперед и понизила голос: – Хотите, открою секрет? Знаете, что самое ценное в корректорской работе? Чувство глубокого удовлетворения, которое наполняет душу, когда находишь ошибки за автором, редактором, а иногда и за главным редактором, если он соизволит просмотреть рукопись. В такие мгновения я кажусь себе умнее их всех, вместе взятых. Но, увы, и на старуху бывает проруха. Короче, в книжке, которую вы оценили совершенно верно, я пропустила опечатку, искажающую, как выразился автор, смысл всего произведения. Более того, слово из-за опечатки получилось весьма нелитературным, и теперь надо мной потешается все издательство. Вот еду на ковер, объясняться с начальством.