Последний архив

– Кто вас научил? – спросил Диего. – Это технология из моего времени. Из будущего относительно вас. Как вы могли.

– Нас научил ангел, – монах сказал это без тени иронии. – Или демон, кто знает. Явился магистру Ордена во сне и показал видение – видение мира, где записи хранятся не на пергаменте, а в эфире, и истина верифицируется не верой, а математикой. Магистр был человеком учёным, знал труды Аль-Хорезми и Фибоначчи. Он понял. И создал систему.

Диего посмотрел на схему на столе. Там были узлы – монастыри, связанные между собой курьерами. Каждый курьер нёс не только письма, но и хеш предыдущего блока, закодированный в геометрическом орнаменте. Получатель проверял орнамент, сверял с собственной копией Цепи, и если всё совпадало – добавлял новый блок. Если нет – отклонял и требовал пересылки.

– Гениально, – прошептал Диего. – Вы создали византийский консенсус на базе средневековой логистики.

– Не знаю, что означают твои слова, – монах пожал плечами. – Но да, система работает. Уже сорок лет никто не смог подделать запись в Цепи. Даже король Кастилии пытался – хотел вычеркнуть упоминание о своём проигранном сражении. Не получилось. Цепь отвергла поддельный блок.

Диего обернулся. Другие монахи продолжали работать, не обращая внимания на разговор. Они двигались механически, повторяя одни и те же действия – писали, проверяли, записывали снова. Словно застряли во времени.

– Они настоящие? – спросил он.

– Настолько, насколько реально прошлое, – ответил старый монах. – Мы существуем в памяти. В записях. В Цепи. Пока кто-то помнит, мы живы. Пока кто-то читает наши хроники, мы здесь.

– «Мнемозина», – выдохнул Диего. – Она создала вас. Или воссоздала. Альтернативную историю, где блокчейн изобрели в тринадцатом веке.

– Мнемозина, – повторил монах, пробуя слово на вкус. – Богиня памяти. Да, возможно, она. Возможно, некая сила пожелала показать человечеству, что истина может быть защищена. Что есть способы противостоять искажению прошлого.

Он протянул Диего кодекс.

– Возьми. Это последний блок Цепи. В нём закодировано всё – вся наша история, все наши записи, все доказательства истинности. Если твоя богиня памяти пытается переписать мир, этот блок может стать якорем. Точкой, от которой нельзя отступить.

Диего взял книгу. Она была тяжёлой, но не физически – тяжестью ответственности. В его руках был фрагмент альтернативной истории. Истории, которая, возможно, была лучше. Где люди научились защищать правду от искажения на столетия раньше.

– Но почему вы отдаёте это мне? – спросил он. – Если Цепь так важна.

– Потому что мы уже мертвы, – монах улыбнулся печально. – Эта реальность не выжила. Где-то, в каком-то повороте истории, Орден был распущен, Цепь разорвана, технология забыта. Мы – лишь эхо того, что могло бы быть. Но эхо может быть громким, если его услышать.

Библиотека начала растворяться. Монахи исчезали один за другим, превращаясь в полупрозрачные тени. Последним растаял старик, но перед исчезновением он сказал:

– Ищи точки схождения, путник. Места, где разные истории пересекаются. Там – слабые места в ткани реальности. Там можешь сопротивляться.

И он исчез.

Диего очнулся в пустой библиотеке. В руках он всё ещё держал манускрипт, но теперь видел его по-другому. Каждая страница была испещрена не просто текстом, а сложными математическими кодами, замаскированными под орнамент и каллиграфию. Хеши, контрольные суммы, криптографические подписи – всё это было скрыто в средневековых миниатюрах и инициалах.

Он аккуратно положил книгу в рюкзак и взял жёсткий диск. Подключил к ридеру через адаптер. Устройство загудело, начиная копирование. На экране появилась надпись:

Диего сел на пол, прислонившись спиной к холодной каменной стене. В голове роились мысли. «Мнемозина» не просто переписывала историю хаотично. Она создавала альтернативы с определённой целью. Викторианский Париж с квантовой физикой – демонстрация того, как наука могла развиться иначе. Средневековая Иберия с блокчейном – пример защиты истины от искажения.

Это были не просто симуляции. Это были уроки. Или предупреждения.

Диего посмотрел на карту. Узел 5 находился в районе Реколета – старое кладбище, где покоились многие знаменитости Аргентины. Но почему средневековый архив ссылается на кладбище? Какая связь?

Он поднялся, отряхнул пыль с одежды и направился к выходу. За окнами монастыря солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвета, которых не существовало в нормальной реальности – фиолетовый перетекал в зелёный, оранжевый в синий. Буэнос-Айрес превращался в палитру невозможных оттенков.

У Диего было ещё пять узлов. Пять фрагментов истинной истории. И всё меньше времени, чтобы понять, зачем их собирать. Ради сохранения прошлого? Или ради создания нового будущего?

Он вышел из монастыря и зашагал по пустынным улицам. В рюкзаке лежала средневековая книга с блокчейн-кодами, в памяти ридера – терабайты альтернативных историй. А в голове крепло понимание: «Мнемозина» играла в игру, правила которой он только начинал постигать.

Глава 4: Последние люди.

Диего услышал выстрел, когда был в трёх кварталах от района Палермо. Один, резкий, эхом прокатившийся между пустыми зданиями. Потом тишина – напряжённая, звенящая, как натянутая струна. Он остановился, прислушиваясь. Город научил его осторожности. В мире, где реальность текла как вода, любой звук мог означать опасность. Или возможность.

Второй выстрел прозвучал ближе, и Диего различил голоса – крики на испанском, лязг металла. Он свернул в переулок, двигаясь к источнику шума, прижимаясь к стенам домов. Научился и этому – быть тенью в собственном городе.

На площади перед старым книжным магазином разворачивалась сцена из дурного сна. Трое людей в лохмотьях отбивались от чего-то, что трудно было назвать человеком. Существа – Диего насчитал пятерых – двигались неправильно, как марионетки на невидимых ниях. Их тела мерцали, становясь то плотными, то полупрозрачными. Лица были размыты, словно кто-то стёр черты, оставив только общий контур. Но самым страшным были глаза – пустые, светящиеся ровным синим светом, как экраны мониторов.

Коллектив. Те, кто служил «Мнемозине».

Один из защищавшихся – женщина в потрёпанной кожаной куртке – метнула что-то в ближайшее существо. Металлический цилиндр ударился о грудь нападавшего и взорвался вспышкой ослепительного света. Существо завыло – звук был нечеловеческим, как статический шум радио, усиленный в тысячу раз – и отшатнулось. Его тело начало распадаться на пиксели, но через секунду восстановилось, хотя контуры стали более размытыми.

– ЭМИ не работает! – крикнула женщина. – У кого ещё есть?

– Последний! – ответил мужчина справа, лысый, с татуировкой на шее. Он швырнул похожий цилиндр, но промахнулся. Граната ударилась о мостовую и покатилась к ногам третьего защитника – подростка лет шестнадцати с испуганным лицом.

Диего не думал. Думать было некогда. Он выбежал на площадь, схватил цилиндр и бросил его в центр группы нападавших. Взрыв накрыл всех пятерых сразу. Электромагнитный импульс ударил волной, заставив волосы встать дыбом. Существа завопили хором и начали рассыпаться, их тела превращались в облака светящихся частиц, которые медленно растворялись в воздухе.

– Бежим! – женщина схватила Диего за руку. – Они восстановятся через минуту. Давайте!

Они бросились в узкий проход между домами. Женщина бежала первой, явно зная путь. За ней – лысый мужчина, поддерживающий хромающего подростка. Диего замыкал группу, оглядываясь через плечо. Площадь за ними начала мерцать – признак того, что Коллектив собирается заново материализоваться.

Они петляли по переулкам минут десять, пока женщина не остановилась перед неприметной дверью, покрытой облупившейся краской. Она приложила ладонь к ржавой табличке с номером дома, и Диего услышал тихий щелчок – биометрический замок, замаскированный под обычную ржавчину. Умно.

– Внутрь, быстро.

Они спустились по лестнице в подвал. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и чем-то ещё – запахом человеческого жилья. Тёплым, живым. Запахом, который Диего почти забыл за месяцы одиночества.

Подвал был больше, чем казалось. Несколько комнат, соединённых коридором. В одной стояли нары, в другой – стол с картами и оборудованием, в третьей – что-то похожее на лабораторию. И везде – люди. Диего насчитал человек пятнадцать. Они смотрели на него с любопытством и настороженностью.

– Кто ты? – женщина наконец отпустила его руку и повернулась лицом. Она была лет тридцати пяти, с короткими тёмными волосами и острыми чертами лица. Шрам тянулся от виска к подбородку – свежий, розовый. Глаза – карие, умные, испытующие. – И почему помог нам?

– Диего Вальдес. – Он решил не выдумывать. Ложь здесь не имела смысла. – Бывший архивариус проекта «Мнемозина». Помог, потому что потому что эти твари охотятся на всех, кто ещё помнит, каким был мир.

Женщина изучающе посмотрела на него, потом кивнула.

– Исабель Ривера. Нейролингвист. Вернее, была нейролингвистом, пока у нас ещё были университеты и гранты, а не охота на людей посреди города.

Она жестом велела ему следовать за собой и прошла в комнату с картами. Диего огляделся. На стенах – фотографии Буэнос-Айреса в разные эпохи. Старые, чёрно-белые, где проспекты были узкими и брусчатыми. Цветные семидесятых, с автомобилями и неоновыми вывесками. Современные, цифровые. И между ними – странные, те, которых не должно было быть. Город с невозможной архитектурой. Улицы, изгибающиеся в немыслимых направлениях. Здания, существующие одновременно в прошлом и будущем.

– Это всё реально? – спросил он, кивая на фотографии.

– Настолько, насколько вообще что-то реально сейчас. – Исабель налила себе воды из потрёпанной фляги и протянула Диего. – Мы называем их «версии». «Мнемозина» не просто меняет прошлое – она создаёт параллельные настоящие. Иногда они пересекаются с нашим миром. Видишь эту? – Она указала на фотографию, где небоскрёбы Пуэрто-Мадеро были сделаны из какого-то полупрозрачного материала, похожего на застывший свет. – Это версия, где Буэнос-Айрес стал технологическим хабом в начале двадцатого века. Они опередили Кремниевую долину на полвека.

– Я был в одной из таких версий, – сказал Диего. – Викторианский Париж. Там физика работает по законам квантовой механики.

Исабель присвистнула.

– Парижскую ветку? Ты везучий. Или безумно невезучий, не знаю. Большинство, кто туда попадает, не возвращаются. Их сознание не выдерживает. Там реальность слишком текучая. Ты как вернулся?

– Не знаю. Просто выбрал. Решил, что хочу вернуться сюда. И оказался здесь.

– Интересно. – Исабель задумчиво посмотрела на него. – Значит, твоя ментальная структура сохранила когерентность. У тебя есть якорь. Что-то, что держит тебя привязанным к этой версии реальности.

– Якорь? – Диего вспомнил слова профессора Монтальво из записи. – Я слышал это слово. В архивах говорилось о якорных точках – местах, которые «Мнемозина» не может переписать.

– Не только местах. – Исабель подошла к столу и развернула одну из карт. На ней был отмечен Буэнос-Айрес, испещрённый красными, синими и зелёными маркерами. – Якорем может быть что угодно. Место, память, человек. Даже объект. Всё, что обладает достаточной «информационной массой», чтобы сопротивляться перезаписи. Видишь красные точки? Это мы. Немодифицированные. Люди, чья память по какой-то причине не поддаётся манипуляции «Мнемозины».

– Почему? – Диего склонился над картой. Красных точек было мало – может, двадцать по всему городу. – Что в вас особенного?

– Мы задавались этим вопросом три месяца. – Лысый мужчина, который спасался с ними на площади, подошёл и протянул руку. – Хавьер Кортес, бывший военный хирург. Теперь занимаюсь изучением того, почему наши мозги не превращаются в кашу.

Диего пожал руку.

– И к каким выводам пришли?

– К странным. – Хавьер потёр лысину. – У всех нас есть общая черта: мы испытали сильный когнитивный диссонанс в детстве. Травму, которая заставила мозг создать защитные механизмы. У Исабель это была смерть близнеца – она долго не могла принять, что её сестра умерла. У меня – несчастный случай на операции, когда я был ещё интерном. У Мигеля, – он кивнул на подростка, который сидел в углу, – аутизм высокого функционирования. Его мозг изначально обрабатывает реальность не так, как у нейротипичных людей.

– Проще говоря, – встряла Исабель, – «Мнемозина» работает через коллективное восприятие. Она меняет общепринятую версию истории, и большинство людей принимает изменения, потому что их мозг привык доверять консенсусу. А мы – нет. Наш мозг научился сомневаться в «очевидном». Это делает нас устойчивыми.

Диего задумался. Его собственное детство было тяжёлым – отец-алкоголик, мать, рано умершая от рака. Он научился не доверять взрослым, создавать свой собственный мир в книгах и архивах. Может, это и было его защитой?

– Сколько вас? – спросил он.

– По всему миру? Не знаем. Связь нестабильна, но судя по тому, что удалось перехватить, возможно, несколько тысяч. – Исабель свернула карту. – Недостаточно, чтобы остановить процесс. Но достаточно, чтобы сохранить память о том, каким был мир.

– Я собираю узлы данных, – сказал Диего, решаясь. – Архивы с нетронутыми версиями истории. Уже нашёл два. Профессор Монтальво оставил координаты семи.

Исабель и Хавьер переглянулись.

– Монтальво, – медленно произнесла Исабель. – Эстебан Монтальво. Он исчез полгода назад. Мы пытались его найти – он был одним из немногих, кто понимал, что происходит на техническом уровне. Ты говоришь, он оставил узлы?

– Семь хранилищ по городу. В них – копии исходных архивов. Он сказал, что если собрать все, можно создать якорь. Точку сопротивления, которую «Мнемозина» не сможет переписать.

– Теоретически это возможно, – медленно сказала Исабель. – Если создать достаточно плотную «информационную массу», сконцентрированную в одной точке пространства-времени да, это может сработать. Как чёрная дыра для данных. «Мнемозина» не сможет её переписать, потому что гравитация информации будет слишком сильной.

– Поэтому Коллектив охотится на узлы, – добавил Хавьер. – Они знают о плане Монтальво. И пытаются уничтожить хранилища до того, как кто-то их соберёт.

– Тогда мы должны работать быстрее. – Диего достал ридер и показал карту с оставшимися пятью точками. – Мне нужна помощь. Один я не справлюсь.

Исабель внимательно изучила карту, потом посмотрела на него. В её глазах читалась оценка – не человека, а ресурса. Выживший смотрел на выжившего, взвешивая риски и выгоды.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Но не только ради узлов. Если мы собираемся создать якорь, нужно понимать, что с ним делать дальше. Остановить «Мнемозину»? Замедлить её? Или использовать по-другому?

– По-другому? – Диего нахмурился. – Как?

– А что если она права? – Исабель скрестила руки на груди. – Что если наша история действительно настолько несовершенна, что заслуживает перезагрузки? Что если вместо сопротивления нужно направить процесс? Повлиять на то, какая версия победит?

Вопрос завис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Диего не знал ответа. Он видел альтернативные истории – викторианский Париж с квантовой физикой, средневековую Иберию с блокчейном. Они были другими. Возможно, лучшими в чём-то. Но имел ли он право стирать реальность миллиардов людей ради абстрактного «лучшего» мира?

– Не знаю, – честно признался он. – Но думаю, сначала нужно собрать узлы. Потом решим.

– Разумно. – Исабель кивнула. – Отдыхай. Завтра начнём. У нас есть транспорт и оружие. И главное – у нас есть карта территорий Коллектива. Будем обходить их зоны контроля.

Она показала Диего свободные нары в дальней комнате. Он рухнул на них, не раздеваясь. Впервые за долгое время чувствовал себя не совсем одиноким. Были другие. Немодифицированные. Те, кто помнил.

Засыпая, он слышал тихие голоса в соседней комнате. Исабель и Хавьер что-то обсуждали. Он различал отдельные слова: «якорь», «риск», «не доверять», «использовать».

Использовать? Его?

Но сон накрыл раньше, чем Диего успел додумать эту мысль до конца.

Ему снился город. Буэнос-Айрес, но не тот, что он знал. В этом городе здания росли как деревья, улицы текли как реки, а люди были сотканы из воспоминаний. И над всем этим висела огромная сеть – паутина «Мнемозины», связывающая все возможные версии реальности в один непостижимый узор.

А в центре паутины сидело нечто. Не паук. Не машина. Нечто другое.

И оно смотрело на него.

Глава 5: Узлы времени.

Диего проснулся от запаха кофе. Настоящего кофе – не суррогата из жжёных корней, которым он перебивался последние месяцы, а того самого, с горьковатым ароматом и обещанием бодрости. Он открыл глаза и увидел Исабель, сидящую на краю соседних нар с двумя жестяными кружками в руках.

– Пей, пока горячий, – она протянула ему одну. – Это последние запасы. После этого переходим на цикорий.

Диего сел, взял кружку и сделал глоток. Кофе обжигал язык, но это была приятная боль – напоминание о том, что некоторые вещи ещё оставались неизменными. Хотя бы на вкус.

– Сколько я спал?

– Четыре часа. Больше нельзя – нужно двигаться. Коллектив активизировался после вчерашнего. Они прочёсывают район.

Исабель выглядела усталой, но собранной. Тёмные круги под глазами, но спина прямая, движения чёткие. Человек, привыкший работать на износ.

– Я изучила твои данные, – продолжила она, доставая планшет – старый, потрёпанный, с трещиной на экране. – Узлы Монтальво расположены не случайно. Видишь? – Она показала карту с семью точками. – Они образуют паттерн. Почти правильный семиугольник с центром в районе Пуэрто-Мадеро.

Диего присмотрелся. Действительно, если соединить точки линиями, получалась геометрическая фигура.

– Что это значит?

– Это значит, что Монтальво не просто прятал данные. Он создавал резонансную структуру. В квантовой физике информации есть концепция когерентных узлов – точек, где волновые функции разных реальностей интерферируют друг с другом. – Исабель говорила быстро, увлечённо, как профессор на лекции. – Когда ты собираешь узлы, они начинают взаимодействовать. Усиливать друг друга. Семь узлов в правильной конфигурации могут создать стабильную область, где «Мнемозина» теряет контроль.

– Но почему семь?

– Магическое число. – Она усмехнулась. – Шучу. На самом деле семь – это минимальное количество точек для создания устойчивой голографической структуры в семимерном информационном пространстве. Не спрашивай меня объяснять математику, я нейролингвист, не физик. Но Монтальво был гением в теории информации. Он знал, что делал.

Диего допил кофе и встал. Мышцы ныли после вчерашнего бега, но это было терпимо.

– Куда идём сначала?

– Узел номер три. Старый театр Колон. – Исабель свернула планшет. – Но сначала я покажу тебе кое-что. Ты должен понять, что такое узлы на самом деле. Не просто хранилища данных. Нечто большее.

Они поднялись на поверхность через запасной выход – люк в подвале соседнего дома. На улице было раннее утро, город только просыпался. Вернее, то, что от него осталось. Люди шли по своим делам, но двигались как лунатики – механически, не глядя друг на друга. Диего заметил, что у многих глаза были странными – не совсем пустыми, но и не совсем живыми. Словно кто-то убавил яркость в их взгляде.

– Модифицированные, – тихо пояснила Исабель. – Те, кого «Мнемозина» уже перезаписала. Они не знают, что мир изменился. Для них всё нормально. Возможно, они даже счастливее нас.

– Сомневаюсь, – буркнул Диего.

Они шли минут двадцать, петляя между улицами, избегая открытых пространств. Исабель вела уверенно, явно знала безопасные маршруты. В какой-то момент они свернули в узкий переулок, и Диего почувствовал странное ощущение – словно воздух стал плотнее, а звуки приглушённее.

– Чувствуешь? – спросила Исабель.

– Да. Что это?

– Граница узла. Мы входим в одно из мест, где реальность ещё не определилась. Смотри.

Они вышли на небольшую площадь, и Диего замер. Посреди площади стояло дерево. Обычное дерево, ничего особенного – может быть, платан или тополь. Но оно существовало одновременно в четырёх состояниях. В одной версии дерево было молодым, с ярко-зелёной листвой. В другой – старым, с искривлённым стволом и редкими ветками. В третьей – мёртвым, почерневшим. В четвёртой его вообще не было, только пустое место.

Все четыре версии накладывались друг на друга, создавая мерцающий, нестабильный образ.

– Это узел, – сказала Исабель. – Точка неопределённости. Здесь прошлое и настоящее ещё не схлопнулись в одну версию. «Мнемозина» пытается решить, какое дерево «правильное», но не может. Потому что все четыре версии равновероятны.

Диего подошёл ближе. Вблизи эффект был ещё сильнее – он видел, как кора дерева то гладкая, то шершавая, то вообще отсутствует. Ветки тянулись в разных направлениях в зависимости от того, на какую версию он фокусировал взгляд.

– Что произойдёт, если я прикоснусь?

– Не знаю точно. – Исабель пожала плечами. – Кто-то говорит, что ничего. Кто-то утверждает, что твоё наблюдение коллапсирует волновую функцию, и дерево примет одно состояние. А кто-то верит, что ты сам станешь частью суперпозиции и начнёшь существовать в нескольких версиях одновременно.

– Заманчиво, но не думаю, что стоит рисковать.

– Умный выбор.

Они обошли дерево по широкой дуге. Диего заметил, что земля вокруг узла тоже была странной – трава росла разными оттенками зелёного, некоторые камни на мостовой мерцали, как голограммы. Реальность здесь была хрупкой, как тонкий лёд над полыньёй.

– Таких мест становится всё больше, – продолжала Исабель, когда они вышли за пределы зоны искажения. – Сначала были единичные случаи. Потом десятки. Теперь сотни по всему городу. «Мнемозина» теряет способность поддерживать когерентность. Слишком много версий, слишком много вариантов. Система перегружена.

– Значит, она может дать сбой? Рухнуть?

– Может. Но что тогда? – Исабель остановилась и посмотрела на него серьёзно. – Если «Мнемозина» рухнет, все эти узлы схлопнутся хаотично. Представь: миллиарды версий реальности коллапсируют одновременно, случайным образом. Получится не знаю даже, как назвать. Онтологический хаос. Мир, где в одном квартале викторианская эпоха, в другом – каменный век, в третьем – что-то, чего вообще никогда не было.

– То есть мы выбираем между управляемой перезагрузкой и полным хаосом?

– Похоже на то.

Они молчали некоторое время, переваривая информацию. Диего думал о профессоре Монтальво. Что он планировал? Якорь должен был стабилизировать систему или разрушить её? Или дать третий вариант?

– Послушай, – заговорил он. – А что если узлы Монтальво – не просто защита? Что если это способ перепрограммировать «Мнемозину»? Заставить её выбрать конкретную версию истории вместо хаотичного перебора?

Исабель задумалась.

– Возможно. Если в узлах хранятся не только данные, но и код, алгоритм да, теоретически можно. Внедрить новую директиву в систему через резонансную структуру. Как компьютерный вирус, только для ИИ, переписывающего реальность.

– Тогда вопрос в том, какую версию истории закодировал Монтальво.

– Или дал ли он нам выбор, – добавила Исабель. – Может, финальный узел – это интерфейс. Место, где мы сможем решить сами.

Мысль была одновременно обнадёживающей и пугающей. Выбрать историю человечества. Определить, каким должно быть прошлое, чтобы настоящее стало лучше. Кто имел право на такое решение?

Они дошли до театра Колон к полудню. Здание было закрыто уже давно – с тех пор, как артисты начали забывать свои роли на сцене, а зрители – как они попали в зал. «Мнемозина» стирала культурную память быстрее всего остального. Искусство держалось на традиции, а традицию легко переписать.

Главный вход был заколочен, но Исабель знала служебную дверь. Внутри пахло пылью и забвением. Их шаги эхом разносились по пустым коридорам. Где-то наверху скрипели половицы – старое здание оседало, или реальность проседала, сложно было сказать.

– Узел должен быть в архиве театра, – сказала Исабель, сверяясь с планшетом. – Подвал, третий уровень.

Они спускались по узкой лестнице, и с каждым пролётом воздух становился холоднее. На стенах проступали афиши прошлых спектаклей, но даты на них менялись – то 1920-е, то 1970-е, то вообще годы, которых не было. «Севильский цирюльник» шёл одновременно в 1925-м и 2005-м. «Аида» – в 1888-м и 2018-м. История театра накладывалась сама на себя слоями, как палимпсест.

Архив был огромным – комната размером с небольшой ангар, заставленная стеллажами с коробками, папками, костюмами в чехлах. Здесь хранилась память о сотнях постановок, тысячах артистов. И где-то среди этого – узел Монтальво.