Парадокс Вейланда

Дмитрий Вектор

Парадокс Вейланда

Глава 1. Предисловие, которого не должно было быть.

Мне восемьдесят три года, и я пишу воспоминания о том, что ещё не случилось.

Звучит как бред старика, у которого наконец-то съехала крыша в этом тихом норвежском пансионате с видом на фьорд. Медсестра Сольвейг – милая девушка с косичками цвета спелой пшеницы – смотрит на меня с тем особым сочувствием, которое приберегают для безнадёжных. Она думает, что я путаю прошлое с будущим, что моя память играет со мной в жестокие игры. Вчера она поправила меня, когда я сказал, что помню, как через два года её жених Кнут разобьётся на мотоцикле у перевала Троллстиген.

«Господин Вейланд, – сказала она терпеливо, как говорят с детьми, – Кнут ещё не мой жених. Мы только встречаемся».

Я промолчал. Не сказал ей, что помню их свадьбу в августе 2027 года под дождём, который внезапно прекратился ровно к моменту обмена кольцами. Не сказал, что помню её слёзы на похоронах через восемь месяцев после этого. И уж точно не сказал, что помню, как она найдёт в его куртке письмо от другой женщины уже после того, как его тело кремируют.

Некоторые воспоминания лучше держать при себе.

Всё началось шестьдесят один год назад. Или начнётся. Чёрт возьми, даже времена глаголов в моей голове перепутались безнадёжно.

Январь 2024 года. Я работал инженером-программистом в небольшой фирме в Осло, специализировавшейся на квантовых вычислениях. Нас было всего четырнадцать человек – энтузиасты, мечтатели, те, кто верил, что мы стоим на пороге революции. Мне было двадцать два, я был молод, амбициозен и катастрофически самонадеян.

Тем вечером – 17 января, среда, шёл снег – мы проводили эксперимент с квантовой запутанностью. Пытались создать стабильный канал связи между двумя процессорами. Звучит скучно, правда? Но суть была в том, что теоретически такой канал мог передавать информацию мгновенно, игнорируя ограничение скорости света.

Я помню каждую деталь той ночи. Как Хенрик проливал кофе на клавиатуру в третий раз за вечер. Как наша начальница Астрид курила у окна, несмотря на запрет, и пепел падал прямо на её записи. Как гудели серверы в соседней комнате – монотонный, убаюкивающий звук.

В 23:47 что-то пошло не так.

Сначала мониторы заморгали. Потом серверы взвыли – высокий, нечеловеческий звук, от которого заныли зубы. Астрид закричала что-то про аварийное отключение, но было уже поздно. Я помню вспышку – не свет, а что-то другое, что-то, для чего у меня нет слов. Как будто реальность на мгновение стала прозрачной, и я увидел сквозь неё что? Другую реальность? Все возможные реальности сразу?

Когда я очнулся, лежал на полу. Хенрик тряс меня за плечо. Прошло всего три минуты, но я чувствовал себя так, словно провалялся там целую вечность.

«Ты в порядке? – спрашивал он. – Томас, чёрт возьми, скажи что-нибудь!».

Я сказал: «Твоя мать умрёт через два месяца. Рак лёгких. Она ещё не знает».

Хенрик отпрянул, как от удара. Астрид смотрела на меня так, словно я сошёл с ума. А может, так оно и было.

Мать Хенрика действительно умерла 23 марта 2024 года. Диагноз поставили в феврале – слишком поздно для лечения. Но к тому моменту меня уже уволили, и мы с Хенриком больше не разговаривали.

Первые месяцы были адом.

Представьте, что в вашей голове одновременно существует два набора воспоминаний. Один – обычный, линейный, логичный: вчера было вторник, сегодня среда, завтра будет четверг. Второй – хаотичный, фрагментированный, но при этом такой же реальный: завтра твой сосед упадёт с лестницы, через неделю в новостях покажут наводнение в Бергене, через месяц незнакомая женщина в метро попросит у тебя закурить, и ты узнаешь её, хотя никогда раньше не видел.

Я пытался игнорировать это. Списывал на стресс, на последствия той вспышки, на что угодно. Пил. Много пил. Виски помогал размыть границу между двумя реальностями, но только временно.

Потом начались попытки предотвратить.

Первой была женщина на вокзале – помню, как видел, что она споткнётся и упадёт под поезд. Я схватил её за руку в последний момент. Она закричала, охранники скрутили меня, решив, что я маньяк. Три дня в участке и условный срок за попытку нападения.

Но женщина осталась жива. И это что-то изменило.

Воспоминания о том, как она падает, не исчезли. Они просто потускнели. Стали менее чёткими. А рядом появились новые – как она приходит домой к мужу, как они ужинают, как их дочь показывает табель с отличными оценками.

Два набора воспоминаний об одном и том же дне. Две версии реальности.

Именно тогда я понял: это не предвидение. Это память. Я действительно помню будущее, но это будущее пластично. Каждое моё действие меняет его, и я помню обе версии – ту, которая была, и ту, которая стала.

Парадокс.

Доктор Ингрид Холм появилась в моей жизни в июне 2024-го.

Высокая, худая женщина лет сорока с пепельными волосами и проницательными серыми глазами. Психиатр из частной клиники в Осло. Мой адвокат устроил нашу встречу после очередного инцидента – я пытался остановить пожар в жилом доме, но пожарные прибыли раньше, и всё закончилось тем, что меня обвинили в ложном вызове.

«Расскажите мне о своих видениях», – сказала она при первой встрече.

«Это не видения. Это воспоминания».

Она записала что-то в блокнот. «Хорошо. Воспоминания о чём?».

«О будущем».

Большинство врачей на этом месте закатывают глаза или начинают выписывать рецепт на антипсихотики. Ингрид просто кивнула.

«И как давно у вас эти воспоминания?».

«С января. После инцидента на работе».

«Квантовая лаборатория. Да, я читала отчёт. Там упоминалась необычная электромагнитная активность».

Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Она знала больше, чем показывала.

«Вы мне не верите», – сказал я.

«Напротив. Я очень внимательно слушаю. Скажите, господин Вейланд, – она подалась вперёд, – вы помните только катастрофы? Или обычные события тоже?».

«Всё. Но яркие события, эмоциональные они отпечатываются сильнее. Как настоящие воспоминания».

«А далеко вы помните? В будущее?».

Я закрыл глаза. Образы мелькали, как кадры из плохо смонтированного фильма. «По-разному. Некоторые вещи – на годы вперёд. Другие – только на дни. Чем дальше, тем менее чёткие».

«До какого года вы помните?».

«До 2070-го. Примерно. Дальше – туман».

Она молчала долго. Потом достала из сумки папку и положила на стол между нами.

«Господин Вейланд, я должна вам кое-что показать. Но сначала обещайте, что то, о чём мы сейчас поговорим, останется между нами».

Я помню, как открыл ту папку. Помню фотографии, документы, медицинские карты других людей. Семнадцать человек. Все с похожими симптомами. Все – после воздействия квантовых систем или сильных электромагнитных аномалий.

«Вы не один, – сказала Ингрид. – Никогда не были».

Сейчас, шестьдесят один год спустя, я сижу у окна своей комнаты в пансионате «Фьордвью» и смотрю на заснеженные горы. Где-то там, за этими вершинами, в параллельных потоках времени существуют другие версии меня. В одной я умер в 2043-м от инсульта. В другой – дожил до ста двух лет. В третьей – пропал без вести в 2052-м во время Великого Разрыва.

Но в этой версии, в этом потоке реальности, я здесь. Пишу эти мемуары не для читателей – они вряд ли когда-нибудь их увидят. Пишу для себя. Для того молодого программиста, который сидит сейчас в своей квартире в Осло и даже не подозревает, что через две недели его жизнь изменится навсегда.

Потому что эти записи – не просто воспоминания.

Это предупреждение.

Это инструкция.

Это последняя попытка разорвать петлю времени, в которой я застрял вот уже шестьдесят лет.

Снаружи начинается буря. Сольвейг принесла мне ужин и таблетки – белые и синие, которые должны помогать мне спать. Я выброшу их в унитаз, как делаю каждый вечер. Мне нельзя спать слишком крепко. Сны – это окна в другие временные потоки, и иногда, когда я просыпаюсь, не могу вспомнить, в какой именно реальности нахожусь.

Завтра напишу о том, что случилось после встречи с Ингрид. О том, как мы искали других. О сети помнящих. О протоколе вмешательства и цене, которую мы платим каждый раз, когда меняем будущее.

Но самое главное – о 17 января 2024 года.

Потому что этот день ещё не наступил.

И я должен его предотвратить.

Глава 2. Осло, 2027 – Первое пророчество.

Существует разница между знанием и пониманием.

Я знал о своих способностях с января 2024-го. Но по-настоящему понял их – осознал всю тяжесть этого проклятого дара – только 8 мая 2027 года, когда автобус номер 37 рухнул с моста Акерсельва в ледяную воду реки.

Семь человек погибли той ночью. Я помню лица каждого из них.

Это началось за три месяца до катастрофы.

Февраль 2027-го выдался на удивление тёплым для норвежской зимы. Снег таял раньше обычного, река Акерсельва разлилась, затопив набережные. Я к тому времени уже год работал с Ингрид – не как пациент, а как партнёр, что ли. Она изучала меня и ещё шестерых "помнящих", которых нам удалось найти в Скандинавии. Мы встречались раз в неделю в её офисе на Богстадвейен – неприметное здание из красного кирпича, где на первом этаже располагалась стоматология, а на втором – её частная практика.

7 февраля, понедельник. Я ехал на очередную встречу в автобусе – том самом, номер 37. Маршрут от Тёйена до центра, через мост Акерсельва. Сидел у окна, читал газету, не особо вникая в слова. И вдруг – удар.

Не физический. Ментальный.

Воспоминание обрушилось на меня, как лавина. Я видел – нет, помнил – как этот автобус падает с моста. Тёмная вода под нами, крики, звук бьющегося стекла. Женщина в красном пуховике бьётся о поручень. Водитель пытается выбраться, но дверь заклинило. Холод. Невыносимый холод воды, проникающий в лёгкие.

Я помнил, как умираю.

Очнулся, когда автобус уже стоял на конечной. Водитель – крупный парень с рыжей бородой – смотрел на меня с беспокойством.

«Эй, приятель, ты в порядке? Уже десять минут сидишь с закрытыми глазами».

Я кивнул, не доверяя своему голосу, и вышел. Ноги подкашивались. Села батарея в телефоне, и я не мог записать дату – но она врезалась в память: 8 мая 2027 года, 22:35.

Три месяца в запасе.

Ингрид выслушала меня молча. Записывала в своём блокноте – она до сих пор предпочитала бумагу электронным гаджетам. Когда я закончил, она долго смотрела в окно, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

«Ты уверен в дате?».

«Абсолютно. 8 мая, 22:35. Автобус 37, мост Акерсельва».

«Это через три месяца, Томас. У тебя есть время».

«Время на что? – я рассмеялся, и смех прозвучал истерично даже для моих ушей. – Позвонить в полицию? "Здравствуйте, я из будущего, у меня для вас плохие новости"? Меня засмеют».

«Мы можем попробовать другой подход. Найти техническую причину. Если мост обрушится, значит, с ним что-то не так. Трещины в конструкции, коррозия опор».

«Мост не обрушится», – перебил я. – «Сорвётся автобус. Я помню – закрыл глаза, вызывая образы, – водитель теряет управление. Резко выворачивает руль. Автобус пробивает ограждение».

«Почему? Почему он теряет управление?».

Я не знал. Воспоминания не всегда бывают последовательными. Иногда это просто вспышки – картинка за картинкой, без контекста.

«Не могу вспомнить. Что-то на дороге. Или отказ тормозов».

Ингрид постучала ручкой по блокноту. «Хорошо. Начнём с проверки технического состояния автобусов на этом маршруте. У меня есть знакомый в транспортной компании».

«А если это не поможет?».

«Тогда попробуем что-нибудь ещё. – Она посмотрела на меня серьёзно. – Томас, ты спас ту женщину на вокзале. Помнишь? Можно изменить будущее».

Да. Но тогда я изменил судьбу одного человека. А здесь речь шла о семерых. И о том, что я сам должен был находиться в том автобусе.

Следующие три месяца превратились в кошмар.

Мы с Ингрид делали всё, что могли. Её знакомый в транспортной компании организовал внеплановую проверку автобусов. Нашли мелкие неисправности, устранили их, но ничего критического. Я писал анонимные письма в муниципалитет о необходимости укрепления ограждений на мосту. Меня игнорировали.

В апреле я попытался связаться с водителем. Нашёл его через знакомых, подстроил «случайную» встречу в кафе. Олав Берг, тридцать восемь лет, двое детей, работает на маршруте номер 37 уже пятнадцать лет. Приятный парень, любит футбол и рыбалку. Я пытался осторожно расспросить его о работе, о безопасности, о том, не замечал ли он что-нибудь странное.

«Ты журналист?» – спросил он с подозрением.

«Нет, просто беспокоюсь. Недавно в новостях показывали про аварию автобуса в Швеции».

«У нас всё под контролем. Техника проверяется регулярно, я опытный водитель. Расслабься, приятель».

Я не мог ему сказать правду. Кто бы поверил?

8 мая я проснулся с чувством, что сердце пытается вырваться из груди.

День выдался серым, дождливым. Я не мог нормально есть, руки тряслись. Ингрид позвонила в обед.

«Как ты?».

«Отлично. Если не считать того, что через десять часов семь человек погибнут, и я ничего не могу сделать».

«Томас, послушай меня. Мы сделали всё возможное. Автобусы проверены, ограждения укреплены на прошлой неделе – я проверила лично. Возможно, твоё вмешательство уже изменило будущее».

«А если нет?».

Она помолчала. «Тогда тогда ты не виноват. Ты не можешь спасти весь мир, Томас».

Но я должен был попытаться.

Вечером я поехал к мосту. Стоял на набережной, наблюдая, как проезжают автобусы. Номер 37 проходил каждые двадцать минут. В 22:15 я увидел его снова – тот же рыжебородый водитель, Олав. Помахал ему, но он не заметил.

22:30. Я стоял прямо посреди моста, под дождём. Люди обходили меня, бросая странные взгляды. Достал телефон, набрал номер полиции. Положил палец на кнопку вызова.

Что я скажу? «Приезжайте на мост Акерсельва, сейчас упадёт автобус»? Меня арестуют за ложный вызов. Или решат, что я собираюсь прыгнуть.

22:34.

Я видел автобус издалека. Он ехал со стороны Тёйена, приближался к мосту. Внутри горел свет, силуэты пассажиров. Семь человек. Я помнил их всех.

Женщина в красном пуховике – Марит Холм, двадцать девять лет, учительница музыки.

Пожилой мужчина с тростью – Гуннар Ли, семьдесят два года, ветеран.

Студент с рюкзаком – Йонас Свенсен, двадцать один год, изучал инженерное дело.

Мать с ребёнком.

Автобус въехал на мост.

Я закрыл глаза. Не мог смотреть. Сердце колотилось так громко, что заглушало шум дождя.

Ждал звука удара, крика, грохота ломающегося металла.

Тишина.

Открыл глаза. Автобус спокойно проехал мост и скрылся за поворотом.

22:36.

Я упал на колени прямо посреди моста, не обращая внимания на лужи. Смеялся и плакал одновременно. Мы сделали это. Изменили будущее. Спасли их.

Достал телефон, чтобы позвонить Ингрид, и вдруг.

Удар.

Воспоминание хлынуло в сознание, как цунами. Только теперь оно было другим.

Тот же автобус. Тот же мост. Но дата изменилась.

11 мая 2027 года, 19:20.

«Нет, – прошептал я. – Нет, нет, нет».

Но воспоминания не лгали. Автобус всё ещё должен был упасть. Просто не сегодня. Через три дня.

И пассажиры были другими. Вместо семи – девять человек.

Я позвонил Ингрид в панике. Она приехала через двадцать минут, нашла меня сидящим под мостом, промокшего до нитки.

«Томас, что случилось? Автобус прошёл, всё в порядке!».

«Нет. – Я посмотрел на неё. – Мы не предотвратили катастрофу. Мы просто отложили её».

Объяснил ей про новые воспоминания. Она слушала, бледнея.

«Это не имеет смысла. Если мы устранили техническую причину».

«Дело не в технике! – я схватил её за руки. – Не понимаешь? Это что-то неизбежное. Судьба, рок, как хочешь назови. Этот автобус должен упасть. И если мы помешаем в одной точке, событие просто сместится на другую».

«Томас, ты устал. Тебе нужно отдохнуть».

«У нас три дня!».

Следующие семьдесят два часа мы не спали. Я помнил мельчайшие детали новой катастрофы. На этот раз водителем был другой человек – Кристиан Нильсен, пятидесяти трёх лет. Автобус сорвётся с моста из-за гололёда. Температура резко упадёт вечером 11 мая, мост покроется льдом.

Мы предупредили транспортную компанию. Предложили отменить вечерние рейсы 11 мая. Нам отказали – прогноз погоды не показывал заморозков.

Я пытался добраться до Кристиана Нильсена. Его не было в городе – уехал к родителям в Берген, вернётся как раз к вечерней смене 11-го.

Утром 11 мая я пошёл в полицию. Настоящий участок, не анонимный звонок. Рассказал дежурному офицеру всё. Про воспоминания, про первую дату, про вторую.

«Господин Вейланд, – сказал офицер терпеливо, – у вас есть доказательства? Или это просто предчувствие?».

«Я знаю, как это звучит, но».

«Мы не можем остановить общественный транспорт на основании чьих-то предчувствий. Если с вами всё в порядке, можете идти. Если нет – могу порекомендовать хорошего специалиста».

19:00. Я снова стоял на мосту. На этот раз Ингрид была со мной. Температура действительно упала – минус два, хотя днём было плюс семь. Мост покрылся тонкой ледяной коркой.

19:15. Мы видели автобус. Кристиан Нильсен за рулём. Девять пассажиров внутри.

Я шагнул на дорогу.

«Томас, что ты делаешь?!» – закричала Ингрид.

«Останавливаю его».

Автобус приближался. Я стоял посреди полосы, размахивая руками. Кристиан увидел меня, резко затормозил. Автобус занесло на льду, но он удержал управление. Остановился в метре от меня.

Двери с шипением открылись. Кристиан выскочил, багровый от ярости.

«Ты что, псих?! Я мог тебя убить!».

«Прости, – я задыхался. – Прости, но ты не можешь ехать дальше. Мост».

«Какого чёрта происходит?».

Полицейская машина подъехала через минуту. Меня арестовали за создание помехи движению и угрозу общественной безопасности.

Но автобус не упал.

Провёл ночь в камере. Утром Ингрид внесла залог. Когда мы вышли, она молчала. Только у её машины остановилась.

«Ты спас их».

«Я знаю».

«Девять человек живы благодаря тебе».

«Я знаю».

«Но ты понимаешь, что ты сделал? Теперь у тебя судимость. Тебя сочтут опасным. Если ты ещё раз попытаешься».

«Будет третья дата», – закончил я. – «Правда? Воспоминания снова изменятся, и автобус всё равно упадёт когда-нибудь».

Она кивнула. В её глазах стояли слёзы.

Но я ошибался.

Воспоминания не вернулись. Автобус номер 37 продолжал ходить по своему маршруту месяцами, годами. Никакой катастрофы.

Я действительно изменил будущее.

Только цена оказалась выше, чем я думал.

Потому что теперь я знал: каждый раз, когда я меняю события, реальность сопротивляется. Она ищет новые пути к той же цели. И рано или поздно, если продолжать вмешиваться, можно создать нечто худшее, чем исходная катастрофа.

Парадокс Вейланда: спасая одних, ты обрекаешь других.

И с того дня началась моя одержимость. Не спасением людей – хотя я пытался, бог свидетель, как я пытался.

Глава 3. Клиника на Бергене.

После инцидента с автобусом меня не посадили – Ингрид наняла хорошего адвоката, который убедил суд, что я страдаю от посттравматического стресса и нуждаюсь в лечении, а не тюрьме. Вместо камеры я получил принудительную госпитализацию в психиатрическую клинику «Морской бриз» в Бергене.

Шесть месяцев обязательного наблюдения.

Звучало мягче, чем тюрьма, но по сути было той же клеткой. Просто с белыми стенами и запахом антисептика вместо решёток.

Клиника располагалась на холме с видом на Вогенский залив – живописное место, если не думать о том, почему ты здесь оказался. Викторианское здание из тёмного камня, которое когда-то было санаторием для больных туберкулёзом. Теперь здесь лечили болезни разума, хотя я с самого начала знал: моя проблема не в голове.

Моя проблема была во времени.

Первые недели я провёл в тумане. Таблетки – белые, розовые, жёлтые – целая радуга фармацевтического счастья. Они притупляли воспоминания о будущем, делали их размытыми, как сны. Но полностью не стирали. Сквозь химическую завесу я всё равно видел проблески: медсестра Хильда поскользнётся на мокром полу через неделю, главврач доктор Аслаксен получит письмо от жены с требованием развода, молодой санитар Эрлинг украдёт лекарства из аптечки.

Мелочи. Осколки будущего, недостаточно важные, чтобы с ними что-то делать.

Ингрид приезжала каждую пятницу. Официально – как мой врач и куратор дела. Неофициально – как единственный человек, который понимал, что я не сумасшедший.

Во всяком случае, не в традиционном смысле.

«Как ты себя чувствуешь?» – спросила она в очередной визит, устраиваясь в кресле напротив меня в переговорной комнате.

«Как человек, который застрял между двумя реальностями, пока его накачивают препаратами, стирающими грань между ними», – я попытался улыбнуться, но получилось кривовато.

Она записала что-то в блокнот. За месяцы работы со мной её записи превратились в толстые тома. Иногда мне казалось, что она пишет не медицинскую карту, а исследовательскую работу.

«Доктор Аслаксен хочет добавить новый препарат. Он считает, что галлюцинации усиливаются».

«Это не галлюцинации».

«Я знаю. Но ему-то объяснить невозможно». Она помолчала. «Томас, мне нужно тебе кое-что рассказать».

Что-то в её тоне заставило меня выпрямиться. Туман в голове немного рассеялся.

«Когда мы с тобой познакомились в 2024-м, я сказала, что ты не один. Помнишь?».

«Помню. Ты показывала файлы других людей с похожими симптомами».

«Да. Но я не сказала, откуда я знала, где их искать». Ингрид отложила блокнот и посмотрела мне прямо в глаза. «Потому что я сама одна из них».

Несколько секунд я просто смотрел на неё, пытаясь осмыслить слова.

«Ты помнишь будущее?».

«Нет. Не совсем». Она встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, превращая залив в серое пятно. «Я помню прошлое. Но не своё».

История Ингрид началась в 2019 году, когда ей было тридцать пять.

Она работала психиатром в больнице при университете Осло, специализировалась на пациентах с диссоциативными расстройствами и посттравматическим стрессом. Успешная карьера, счастливый брак, планы завести детей.

Всё изменилось однажды ночью в октябре.

Она проснулась с абсолютно чёткими воспоминаниями о жизни, которой никогда не жила. О детстве в небольшом городке на севере Норвегии – хотя на самом деле выросла в Осло. О родителях-рыбаках – хотя её отец был инженером, а мать – учительницей. О первой любви, которую звали Ларс, хотя такого человека в её жизни не существовало.

«Сначала я думала, что это сон, – рассказывала Ингрид, всё ещё глядя в окно. – Очень яркий, детальный сон. Но он не исчезал. Чем больше времени проходило, тем отчётливее становились эти воспоминания. Я помнила вкус рыбного супа, который готовила моя "другая" мать. Запах морской соли на причале. Текстуру шерстяного свитера, который связал мне "другой" отец».

«Это воспоминания другого человека?».

«Не знаю. Может быть. Или другой версии меня из параллельной реальности». Она повернулась ко мне. «Через месяц появились новые воспоминания. О жизни в Бергене, где я была художницей. Потом ещё одни – из Тронхейма, где работала медсестрой. Каждый месяц – новый набор».

«Сколько их сейчас?».

«Двадцать три полных жизни. Двадцать три версии меня, которые никогда не существовали в этой реальности».

Я откинулся на спинку стула, переваривая информацию. Моя ситуация казалась мне кошмаром, но хотя бы я помнил будущее – то, что можно было попытаться изменить. А она она несла в себе чужие жизни, чужие судьбы, не имея возможности ни подтвердить их реальность, ни как-то использовать эти знания.

«Почему ты раньше не рассказывала?».

«Потому что боялась, что ты усомнишься в моей компетентности. В моей вменяемости». Горькая усмешка. «Странно, правда? Я помогаю тебе смириться со способностью помнить будущее, но боюсь признаться в собственной аномалии».

«Как это началось? Был какой-то инцидент?».

Ингрид кивнула. «Магнитно-резонансная томография. В октябре 2019-го у меня были сильные мигрени. Врач назначил МРТ. Во время процедуры произошёл сбой в оборудовании – скачок напряжения, что-то с магнитным полем. Я помню только вспышку и разрыв».

«Как у меня. Квантовая лаборатория, вспышка, разрыв».

«Да. Я подозреваю, что это связано. Мощное электромагнитное воздействие в момент, когда мозг находится в определённом состоянии Это как будто открывает дверь. В другие времена, другие реальности».