Невидимые чернила

Глава 6. Призраки прошлого.

Встреча с издательством прошла напряжённо. Якуб Шваб, директор «Práh», оказался мужчиной лет шестидесяти с проницательным взглядом и манерой говорить так, будто каждое слово стоило денег. Он хотел новый роман Давида к весне, хотел трилогию, хотел адаптацию для Netflix. Элизабет играла свою роль безупречно – цитировала цифры, намекала на интерес других издательств, торговалась за проценты. Давид молчал большую часть времени, и когда они наконец вышли из офиса, он выглядел измотанным.

– Спасибо, – сказал он, когда они оказались на улице. – Я бы не справился один.

– Вы платите мне за это, – ответила Элизабет, но улыбнулась.

Они остановились в кафе на углу, заказали кофе. Давид смотрел в окно, барабанил пальцами по столу. Что-то его беспокоило.

– Что? – спросила Элизабет.

– Я думал о письме, – он повернулся к ней. – «Он пытался спасти меня, а я погубила его». Это ключ. Если мы поймём, что она имела в виду, мы поймём всё остальное.

– У вас есть идеи?

– Одна. Но мне нужно проверить кое-что. – Он достал телефон, пролистал контакты. – Я нашёл ещё одну женщину, которая жила в том районе. Ирена Маликова. Ей сейчас восемьдесят шесть, но память, говорят, острая. Она была подругой Яны. Близкой подругой.

– Когда мы можем с ней встретиться?

– Сегодня днём. Она живёт в доме престарелых в Карлине. Я договорился.

Дом престарелых «Святая Анежка» выглядел удивительно жизнерадостно для места, где люди доживали последние годы. Светлые коридоры, цветы на подоконниках, где-то играла тихая музыка. Медсестра на ресепшене улыбнулась им и проводила в общую гостиную, где у окна в кресле сидела крошечная женщина в лиловом кардигане.

Ирена Маликова была похожа на птичку – хрупкая, с острыми чертами лица и живыми, цепкими глазами. Она вязала что-то синее и пушистое, но отложила работу, когда они подошли.

– Пан Кованда? – произнесла она по-чешски с характерным пражским выговором. – Садитесь, пожалуйста. И вы, милая девушка, садитесь.

Элизабет улыбнулась. Её давно никто не называл девушкой.

Они устроились на диване напротив. Давид начал с вежливых расспросов о здоровье, о жизни в доме престарелых, но Ирена остановила его жестом руки.

– Хватит любезностей. Вы пришли говорить о Яночке. Так давайте говорить. У меня не так много времени осталось, чтобы тратить его на светские беседы.

Прямота обезоруживала. Давид кивнул.

– Вы были близки?

– Мы росли в соседних домах. Я старше её на два года, но это не мешало дружбе. Мы вместе ходили в школу, вместе влюблялись в мальчишек, вместе мечтали о будущем. – Ирена улыбнулась, глядя куда-то в прошлое. – У Яны всегда были безумные идеи. Она хотела стать великой писательницей. Больше, чем Кафка, говорила. Я смеялась над ней. Девочки из Малой Страны не становятся великими писателями. Но она верила.

– Когда вы увидели её в последний раз? – спросила Элизабет.

Ирена перестала улыбаться.

– Октябрь семидесятого. Я пришла к ней поздно вечером. Постучала в окно – так мы делали всегда, когда не хотели, чтобы кто-то знал о визите. Она впустила меня, и я сразу поняла – что-то случилось. Она была бледная, руки дрожали. Квартира в беспорядке, вещи разбросаны. Она собиралась бежать.

– Она говорила, куда?

– Нет. Только сказала: «Уезжаю. Навсегда. Не ищи меня». Я спросила: «А как же он?» Она заплакала. Впервые за все годы я видела, как Яна плачет. «Он мёртв, Иренка. И это моя вина».

Элизабет и Давид переглянулись.

– Вы знали о её отношениях с советским офицером? – осторожно спросил Давид.

Ирена усмехнулась горько.

– Знала. Всё знала. Яна мне рассказывала. Не сразу, конечно. Сначала скрывала, но потом Когда любишь по-настоящему, невозможно молчать. Нужно с кем-то делиться.

– Расскажите, – попросила Элизабет. – Как это началось?

Старушка откинулась в кресле, прикрыла глаза.

– Август шестьдесят восьмого. Все знают эту дату. Танки вошли в Прагу. Я помню тот день как сейчас. Мы с Яной стояли на улице, смотрели, как колонна проезжает мимо. Люди плакали, кричали, кто-то бросал камни. Солдаты смотрели прямо перед собой, как роботы. Но один Один смотрел на нас. На Яну. И в его глазах было стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд.

– Михаил Ковалёв, – тихо произнёс Давид.

– Она не говорила мне его имя тогда. Только потом. Они встретились случайно, через неделю после вторжения. Яна работала в библиотеке на Клементинуме, он зашёл туда. Искал какую-то книгу, по-чешски говорил плохо. Она помогла. Они разговорились. Он приходил снова. И снова. Каждый день находил причину заглянуть в библиотеку.

– И она влюбилась, – закончила за неё Элизабет.

– Не сразу. Сначала ненавидела. Он был символом оккупации, врагом. Но он Яна говорила, что он был не таким, как другие. Образованный, начитанный. Цитировал Чехова и Достоевского наизусть. Играл на фортепиано. Ненавидел войну и то, что его заставляли делать. «Он пленник своей формы», – так она сказала. – Ирена открыла глаза, посмотрела на Давида пронзительно. – Вы похожи на него. Фотографию его я видела. Те же глаза.

Давид застыл.

– Откуда у вас фотография?

– Яна дала мне. Перед тем как исчезнуть. Сказала: «Сохрани это. Может, однажды кто-то захочет узнать правду». – Ирена наклонилась, достала из сумки, висевшей на подлокотнике кресла, старый конверт. – Я хранила. Пятьдесят четыре года.

Она протянула конверт Давиду. Тот открыл его дрожащими руками. Внутри была фотография – та же, что они видели у пани Людмилы, только в лучшем состоянии. И ещё одна – Михаил в форме, официальный портрет. И письмо.

Давид развернул письмо, начал читать вслух, переводя:

«Иренка, если ты читаешь это, значит, я ушла. Прости, что не попрощалась по-настоящему. Не могла. Слишком больно. Хочу, чтобы ты знала правду – не ту, что будут рассказывать другие, а настоящую.

Я любила его. Больше, чем жизнь. Больше, чем принципы. Больше, чем свою страну. Это было безумие, предательство, грех – называй как хочешь. Но это было настоящим.

Он хотел дезертировать. Планировал всё в деталях. Мы должны были бежать вместе – сначала в Австрию, потом в Америку. У него были контакты, деньги, документы. Всё было готово. Дата побега – 15 октября.

Но я я совершила ошибку. Я рассказала об этом человеку, которому доверяла. Думала, он поможет. А он донёс. Не знаю кому – КГБ, военной контрразведке, не важно. 14 октября Михаила вызвали к начальству. Он не вернулся.

Официально – самоубийство. Застрелился в служебном кабинете. Но я знаю – это убийство. Его убили, чтобы не допустить скандала. Дезертирство офицера разведки, связь с чешской гражданкой – это был бы удар по советской репутации.

И я виновата. Я рассказала. Я доверилась не тому. Я убила его своей наивностью.

Теперь они придут за мной. Я знаю слишком много. Видела слишком много. Его начальник – полковник Громов – лично предупредил меня: если я открою рот, меня не станет. Поэтому я бегу.

Не жалей меня, Иренка. Я сделала свой выбор. И если бы вернулась в прошлое – выбрала бы его снова. Даже зная, чем это закончится.

Люби. Просто люби. Пока можешь.

Твоя Я.».

Когда Давид закончил читать, в комнате стояла абсолютная тишина. Элизабет чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. История Яны перестала быть просто историей – она стала болью, реальной и осязаемой.