Неправильная текстура

Дмитрий Вектор

Неправильная текстура

Глава 1: Малиновый шёпот.

Элиза ненавидела четверги. Не за что-то конкретное – просто четверг всегда был для неё цвета увядшей травы, с привкусом пережаренного кофе и текстурой наждачной бумаги. Понедельники были тёмно-синими и гладкими, пятницы – золотисто-розовыми и воздушными, а четверги четверги просто раздражали кожу одним своим существованием.

Но в тот конкретный февральский четверг она всё равно пришла в галерею Уффици. Выставка Кандинского открылась неделю назад, а Элиза всё откладывала визит, хотя знала: этого художника нельзя пропустить. Не когда ты видишь музыку в красках и чувствуешь цвет звуков.

В зале было почти пусто – туристический сезон ещё не начался, а местные флорентийцы не особо интересовались абстракционизмом. Элиза остановилась перед большим полотном, где жёлтый треугольник пронзал композицию, как крик. И действительно кричал – высоким, пронзительным звуком трубы, одновременно пахнущим корицей и ванилью. Она прикрыла глаза, позволяя всем ощущениям слиться воедино: цвет становился звуком, звук обретал запах, запах материализовался в прикосновение к коже.

– Вы тоже видите музыку в этом?

Голос ударил её в спину, как волна. Нет, не волна – как тёплый поток бархата, малиново-бордового, густого, с золотистыми искорками на гребне. Элиза замерла, не веря своим ощущениям. За тридцать два года она слышала тысячи голосов: зелёные и синие, острые и мягкие, шершавые и скользкие. Но такого – одновременно насыщенного и нежного, с правильной плотностью и идеальным вкусом спелой вишни в шоколаде – она не слышала никогда.

Обернулась медленно, почти боясь, что стоит за её спиной кто-то обычный, и эта магия развеется. Но магия не развеялась.

Мужчина лет тридцати пяти смотрел на неё с любопытством и чем-то ещё – узнаванием, что ли? Тёмные волосы, небритость нескольких дней, серые глаза. Впрочем, Элиза видела не это. Она видела, как его голос всё ещё вибрирует в воздухе между ними малиновым облаком, переливается оттенками от бордо до розового, оставляет на её коже ощущение прохладного шёлка.

– Я – начала она, и собственный голос показался ей слишком бледным. Лавандовым, как всегда, но рядом с его малиновым – почти прозрачным. – Да. Вижу.

Уголки его губ дрогнули в улыбке, и эта улыбка прозвучала аккордом. Чистым, открытым ре-мажором, который окрасил пространство в тёплый янтарный.

– Не может быть, – выдохнул он, делая шаг ближе. – Ещё один синестет?

– Ещё один, – подтвердила Элиза, и почувствовала, как по позвоночнику пробегает мурашки. Не от страха – от предвкушения. Она знала эту редкость встречи, эту невероятную удачу. Знала, что большинство синестетов проживают жизнь, так и не встретив себе подобных. А те немногие, кто встречает, редко находят того, чей голос звучит правильно, чьи прикосновения ощущаются нужными.

– Маттео, – представился он, протягивая руку, и Элиза заметила лёгкую дрожь в его пальцах. Значит, он тоже чувствует. Тоже понимает, насколько это важно.

Она посмотрела на его ладонь секунду, может, две. За эти мгновения успела подумать: а вдруг прикосновение будет неправильным? Вдруг оно окажется колючим или липким, холодным или обжигающим? Вдруг голос обманул, и на самом деле они несовместимы?

Но любопытство победило страх.

Их пальцы соприкоснулись – и Элизу накрыло ощущением тёплого песка. Мелкого, мягкого, чуть влажного от морской воды. Его рука была тёплой, с лёгкой шероховатостью мозолей на подушечках пальцев (он играет на гитаре, мелькнула догадка), и каждая точка соприкосновения посылала волны удовольствия по нервным окончаниям. Песок. Тёплый песок с привкусом морской соли. Элиза представляла идеальное прикосновение именно таким, когда ей было шестнадцать и она впервые задумалась, каким должен быть мужчина её мечты.

– Элиза, – сказала она, и её имя из его губ вылетело колокольчиком, окрасив воздух в розово-золотистые переливы.

Они не разжимали рук дольше, чем требовалось для вежливого рукопожатия. Стояли в центре зала, где Кандинский всё ещё кричал жёлтым треугольником, а вокруг них сплетались малиновый и лавандовый, создавая новый оттенок – что-то среднее между закатом и весенними фиалками.

– Я не верю в совпадения, – наконец сказал Маттео, и в его голосе появились серебристые нити, которые Элиза научилась распознавать как волнение. – Сколько синестетов в Италии? Пять тысяч? Десять? А сколько из них живут во Флоренции? И сколько из них оказались сегодня, сейчас, в этом зале?

– Статистически – невероятное совпадение, – согласилась Элиза, но улыбалась. – Хотя я знаю трёх синестетов в городе. Правда, с ними я встретилась через интернет-форум, а не в галерее.

– Форум? – Маттео оживился, и его голос стал ярче, насыщеннее. – "Цветной мир"?

– Тот самый. Хотя я там не очень активна. Читаю больше, чем пишу.

– Я тоже! – Он рассмеялся, и его смех был как россыпь стеклянных бусин, звенящих и переливающихся всеми оттенками красного. – Значит, мы могли пересечься и раньше, виртуально.

Они отошли от картины Кандинского к следующей, потом к следующей. Разговор тёк легко, как будто они знали друг друга годы, а не минуты. Элиза рассказала, что работает редактором в издательстве, что живёт одна в маленькой квартире на Виа деи Серви, что любит джаз и ненавидит металл (он звучит ржавым и пахнет железом). Маттео признался, что преподаёт музыкальную историю в университете, что развёлся три года назад с женой, которая так и не поняла, почему он морщится от её голоса, что умеет готовить только пасту карбонара, но готовит её идеально.

– А какой у тебя самый странный синестетический триггер? – спросил он, когда они уже дошли до последнего зала.

Элиза задумалась.

– Слово "память". Оно у меня тёмно-фиолетовое, со вкусом чернослива и текстурой старого бархата. Настолько плотное и тяжёлое, что иногда я избегаю его произносить вслух.

– А у меня "память" зелёная, – удивился Маттео. – Светло-зелёная, как молодая трава, с привкусом мяты.

– Мы не обязаны совпадать во всём, – улыбнулась Элиза, хотя крошечная часть её разочаровалась. Она представляла, что если встретит родственную душу, их восприятие будет идентичным. Но нет – они были похожи, но не одинаковы. И это, осознала она, даже лучше. Интереснее.

– А твой самый странный? – спросила она.

– Имя "Бьянка". Оно медово-золотистое, с запахом жасмина и текстурой.

Он не договорил, потому что из его кармана раздался телефонный звонок. Мелодия была резкой, диссонирующей – для Элизы она окрасила воздух в грязно-коричневый, и она невольно поморщилась.

– Извини, – Маттео посмотрел на экран и нахмурился. – Мне нужно ответить. Это с работы.

– Конечно.

Он отошёл к окну, и Элиза смотрела, как он говорит, жестикулируя свободной рукой. Его голос доносился приглушённо, но всё равно сохранял тот самый малиновый оттенок, который заставлял её сердце биться быстрее. Странно, подумала она. За три часа знакомства этот человек стал ей ближе, чем некоторые друзья за годы. Просто потому, что он понимал. Не теоретически, не из вежливости – а на клеточном уровне, всеми органами чувств сразу.

Маттео вернулся с виноватым выражением лица.

– Мне правда нужно бежать. Проблемы с расписанием семинаров. Но я – Он замялся, и Элиза увидела, как серебристые нити волнения снова вплетаются в малиновый его голоса. – Я не хочу, чтобы это закончилось здесь. Можно мне взять твой номер?

– Можно, – Элиза уже доставала телефон, пальцы дрожали предательски. – И мне твой тоже.

Они обменялись контактами у выхода из галереи, где февральское солнце уже клонилось к закату, окрашивая Арно в медные оттенки.

– Я напишу сегодня вечером, – пообещал Маттео. – Или это слишком навязчиво?

– Совсем не навязчиво, – призналась Элиза. – Я буду ждать.

Последнее рукопожатие – и снова тёплый песок, снова морская соль, снова ощущение абсолютной правильности происходящего.

Элиза шла домой по узким улочкам, и впервые за много лет четверг не казался ей цвета увядшей травы. Он был малиново-лавандовым, с привкусом надежды и текстурой шёлка. И это пугало её куда больше, чем она готова была признать.

Глава 2: Джазовые оттенки.

Маттео написал не вечером – он написал через двадцать минут после их расставания. Сообщение пришло, когда Элиза ещё не дошла до своего дома, и она остановилась посреди улицы Виа деи Калцайуоли, уставившись в экран телефона.

«Я уже скучаю по лавандовому цвету твоего голоса».

Элиза перечитала эти слова три раза, и каждый раз её собственное сердцебиение отдавалось пульсирующими кругами на внутреннем экране восприятия – розовыми, тёплыми, с золотистыми искрами. Никто никогда не говорил ей ничего подобного. Обычные люди не понимали, что значит скучать не по человеку вообще, а по конкретному оттенку его голоса, по текстуре его прикосновений, по вкусу его слов.

Она набрала ответ, стёрла, набрала снова.

«А я по малиновому твоему. Это странно – скучать по цвету».

«Не странно. Естественно. Как дышать».

Они переписывались весь вечер. Маттео рассказывал о своём дне, и Элиза видела, как каждое его слово окрашивает экран телефона в оттенки красного – от нежно-розового до глубокого винного. Она отвечала, представляя, как её лавандовые слова читаются на его экране, сливаются с его малиновыми, создают новые комбинации цветов.

В десять вечера он написал: «Ты свободна завтра? Хочу показать тебе место».

«Какое?».

«Где музыка имеет правильный цвет».

Элиза легла спать с улыбкой на губах и проснулась с той же улыбкой. Пятница была золотисто-розовой и воздушной, как всегда, но на этот раз она переливалась дополнительными оттенками – малиновыми вкраплениями, которые Элиза замечала во всём: в утреннем кофе, в шелесте страниц редактируемой рукописи, в смехе коллеги по издательству.

Маттео приехал за ней в семь вечера на потрёпанной «Веспе», и Элиза рассмеялась, увидев мотороллер.

– Серьёзно?

– Не смейся, – он натянул на неё запасной шлем, и его пальцы задели её щёку – тёплый песок, морская соль, мгновенная вспышка удовольствия. – Это классика. И единственный способ передвигаться по Флоренции без сумасшествия от пробок.

Она обняла его за талию, и даже через слои одежды чувствовала текстуру его тела – тёплую, плотную, правильную. Они мчались по узким улицам, пересекли мост Понте Веккьо, нырнули в лабиринт квартала Ольтрарно. Ветер был холодным, с привкусом приближающейся весны и запахом реки, но Элизе было тепло от близости Маттео, от предвкушения вечера, от самого факта, что она не одинока в своём особенном восприятии мира.

Джазовый клуб прятался на крошечной улочке в районе Сан-Фредиано, между лавкой старьёвщика и траттории с выцветшей вывеской. Название клуба – «Индиго» – светилось неоновым синим, и Элиза сразу поняла, почему Маттео выбрал это место.

– Входи, – он придержал для неё дверь, и его голос вибрировал предвкушением, добавляя к малиновому оттенку искристые серебряные ноты.

Внутри было тесно, полутемно и наполнено звуками. Но не просто звуками – симфонией цветов, которая буквально материализовалась в воздухе. Саксофон пел глубоким индиго с золотыми вспышками на высоких нотах. Контрабас вибрировал шоколадно-коричневым, плотным и тягучим. Барабаны пульсировали кругами багрового и алого, расходящимися волнами от ударной установки. Пианино добавляло серебристо-белые каскады, которые перетекали в голубое, в лиловое, в нечто совершенно новое.

Элиза замерла на пороге, ошеломлённая красотой этой визуальной какофонии.

– Невероятно, – выдохнула она, и Маттео наклонился к её уху, его дыхание было тёплым ветром с запахом кофе и мяты.

– Я знал, что тебе понравится.

Его шёпот был мягче обычного голоса – почти розовым, с перламутровым отливом, который щекотал её ухо и оставлял мурашки на шее. Элиза повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела золотистые искорки в его серых глазах. Видела – и чувствовала, как эти искорки отзываются теплом на её коже.

– Пойдём, найдём столик, – Маттео взял её за руку, и Элиза сплела пальцы с его пальцами, наслаждаясь привычной уже текстурой тёплого песка.

Они устроились за маленьким столиком в углу, где было чуть тише, но музыка всё равно окутывала их со всех сторон. Маттео заказал вино – Кьянти для себя, Вернача для неё – и закуски, которые Элиза не помнила потом, потому что все её чувства были сосредоточены на нём.

– Расскажи мне, – попросил Маттео, когда официант принёс вино, – когда ты поняла, что видишь мир иначе?

Элиза отпила глоток Вернача – вино было светло-золотистым, с зеленоватым отливом, на вкус как летнее утро, а текстурой напоминало прохладный шёлк.

– Мне было пять, наверное. Я сказала маме, что её имя – Лаура – пахнет лавандой и имеет форму овала. Мама подумала, что это детская фантазия. Но когда в семь лет я заявила учительнице математики, что цифра семь – зелёная и кислая, а восемь – оранжевая и сладкая, меня отвели к психологу.

– И что сказал психолог?

– Что у меня синестезия. Редкая, но не опасная особенность восприятия. Мама успокоилась, но попросила меня не рассказывать об этом другим детям. Сказала, что они не поймут, будут дразнить.

– Мудрая женщина, – кивнул Маттео. – Моя мать сделала то же самое. Хотя мой отец – он музыкант – сказал, что это дар. Что величайшие композиторы были синестетами.

– Скрябин, – вспомнила Элиза.

– Римский-Корсаков. Лист, возможно. Оливье Мессиан точно. – Маттео оживился, и его голос стал ярче, насыщеннее. – Мессиан видел аккорды в цвете. Писал об этом в трактатах. Его «Турангалила-симфония» – это целая вселенная красок.

– Я её слушала, – призналась Элиза. – Три раза подряд, в полной темноте, чтобы ничто не отвлекало от цветов. Это было невыразимо.

– Я знаю другую синестетку, – сказал Маттео после паузы, в течение которой саксофон взлетел особенно высоко, окрасив пространство между ними в небесно-голубое. – Её зовут Бьянка. Она коллега по университету, преподаёт теорию музыки. У неё голос медово-золотистый.

Элиза почувствовала укол чего-то неприятного – не ревности ещё, но предчувствия ревности. Золотой и малиновый – они тоже хорошо сочетаются, подумала она. Почти так же хорошо, как малиновый и лавандовый.

– Вы близки? – спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал небрежно.

– Мы друзья. Коллеги. Иногда вместе обедаем, обсуждаем студентов и кафедральные интриги. – Маттео посмотрел на неё внимательно, и Элиза поняла, что он заметил изменение в её интонации. – Но не более того. У неё неправильная текстура прикосновений. Для меня, во всяком случае.

– Неправильная? – Элиза наклонилась ближе, забыв о своём мимолётном дискомфорте.

– Липкая, – объяснил Маттео. – Когда мы случайно касаемся – передаём бумаги, сталкиваемся в дверях – её прикосновения липкие, как мёд. Не противные, но чужие. Несовместимые.

Элиза кивнула, понимая. Она встречала людей с липкими, колючими, слишком холодными или слишком горячими прикосновениями. Текстура имела значение – иногда даже большее, чем цвет голоса или запах слов.

– А у меня? – спросила она, удивившись собственной смелости. – Какая у меня текстура?

Маттео протянул руку через стол, и Элиза вложила свою ладонь в его. Он провёл большим пальцем по её запястью, медленно, сосредоточенно, и она почувствовала, как всё её тело отзывается на это простое движение.

– Шёлк, – сказал он тихо, и его голос стал почти бордовым, густым и глубоким. – Прохладный шёлк с привкусом не знаю. Лаванды, наверное. Или фиалок. Что-то цветочное и чистое.

Они смотрели друг на друга, не размыкая рук, и музыка вокруг становилась громче, ярче, насыщеннее. Индиго саксофона сплеталось с шоколадом контрабаса, алое барабанов взрывалось серебряными каскадами пианино, и всё это окутывало их, как кокон, изолируя от остального мира.

– Пойдём, – сказал Маттео, оставляя купюры на столе. – Хочу показать тебе ещё одно место.

Они вышли из клуба в прохладную ночь, и контраст между жарким, наполненным музыкой пространством и тихой улицей был почти физически ощутим. Элиза шла рядом с Маттео, их руки были сплетены, и она думала о том, как быстро всё меняется. Вчера она была одна, сегодня – с человеком, который понимает её так, как никто прежде.

Маттео вёл её по лабиринту узких улочек, пока они не вышли к маленькой площади, где в центре журчал старый фонтан. Здесь было совсем безлюдно – туристы давно разошлись, местные сидели дома.

– Я нашёл это место в первую неделю после переезда во Флоренцию, – сказал Маттео, останавливаясь у фонтана. – Сюда почти никто не приходит. Но вода здесь послушай.

Элиза прислушалась. Фонтан журчал тихо, мелодично, и это журчание было серебристо-голубым, с переливами аквамарина и бирюзы. Вода пахла камнем и временем, её текстура была прохладной и гладкой, как полированный мрамор.

– Красиво, – призналась она.

– А теперь посмотри на меня, – попросил Маттео, и в его голосе появились новые оттенки – те самые серебряные нити волнения, которые Элиза уже научилась узнавать.

Она повернулась к нему, и он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился к её губам. Элиза замерла, все её органы чувств обострились до предела, и когда их губы соприкоснулись, её захлестнула волна ощущений, каких она никогда не испытывала.

Поцелуй Маттео имел вкус – спелой клубники и тёмного шоколада, с лёгкими нотками вина и чего-то более глубокого, непередаваемого. Он имел цвет – глубокий пурпурный, переходящий в фиолетовый, с золотистыми искрами, которые взрывались фейерверком за закрытыми веками. Он имел запах – лаванды, морской соли, базилика и кофе, смешанных в идеальной пропорции. И текстуру – мягкую, как лепестки роз, но с лёгкой шероховатостью, которая добавляла реальности этому нереальному моменту.

Элиза обняла Маттео за шею, притягивая ближе, и почувствовала, как он улыбается в поцелуй. Его руки на её талии были тёплым песком, обволакивающим и безопасным. Журчание фонтана стало громче, или это её собственная кровь пульсировала в ушах, окрашивая реальность в оттенки малинового и лавандового.

Когда они оторвались друг от друга, Элиза чувствовала головокружение. Мир вокруг казался ярче, насыщеннее, словно все краски усилились в разы.

– Я – начала она, но не знала, как закончить фразу.

– Я тоже, – сказал Маттео, понимая без слов.

Они стояли у фонтана ещё какое-то время, просто обнимаясь, слушая, как вода создаёт серебристо-голубую музыку. Элиза прижалась щекой к его груди и услышала биение его сердца – ритмичное, чуть учащённое, окрашивающее её внутренний мир в пульсирующие круги тёплого красного.

И в этот момент она поняла – поняла с абсолютной, пугающей ясностью – что влюблена. Не в человека вообще, не в идею родственной души, а в конкретный малиновый цвет его голоса, в текстуру тёплого песка его прикосновений, в то, как его смех создаёт в воздухе стеклянные бусины света.

Это было опасно. Это было безрассудно. Они знали друг друга меньше суток.

Но когда Маттео наклонился, чтобы поцеловать её снова, Элиза не думала об опасности. Она думала только о том, как идеально их цвета сочетаются друг с другом, как правильно ощущаются его губы на её губах, как естественно и неизбежно всё это происходит.

Малиновый и лавандовый. Тёплый песок и прохладный шёлк. Клубника и лаванда.

Глава 3: Текстура близости.

Маттео проводил Элизу до её квартиры на Виа деи Серви уже после полуночи. Они поднимались по узкой лестнице, где их шаги эхом отдавались в каменных стенах – глухим, тёмно-серым звуком с привкусом пыли и истории. На третьем этаже Элиза замешкалась у двери, копаясь в сумке в поисках ключей, и прекрасно понимала, что это не просто неловкость – это нерешительность.

– Хочешь кофе? – спросила она, наконец находя ключи, и её голос предательски дрогнул, окрасившись в более тёмный, почти фиолетовый оттенок.

Маттео улыбнулся – та самая улыбка, которая звучала ре-мажором, – и провёл пальцем по её щеке.

– Кофе в час ночи?

– Или чай. Или просто – Элиза не закончила фразу, потому что Маттео уже целовал её, прижимая к двери своей квартиры. Этот поцелуй был другим, чем у фонтана – более настойчивым, голодным, с привкусом не только клубники и шоколада, но и чего-то более тёмного, терпкого, как выдержанное вино.

Она нащупала дверную ручку вслепую, и они буквально ввалились в прихожую, не размыкая губ. Элиза слышала, как её собственное дыхание окрашивает воздух в учащённые лавандовые всплески, как сердце Маттео бьётся малиновыми кругами, как их ощущения переплетаются, создавая новые оттенки, новые текстуры, новые вкусы.

– Ты уверена? – спросил Маттео, отстраняясь на секунду, и в его голосе было столько серебристых нитей волнения, что малиновый почти потерялся в них.

– Совершенно, – ответила Элиза и потянула его за руку в спальню.

Её квартира была маленькой – две комнаты, кухня, ванная – но уютной, наполненной книгами и растениями. Спальня выходила окнами во внутренний двор, где росла старая глициния, и лунный свет проникал сквозь занавески бледно-голубыми полосами.

То, что произошло дальше, Элиза не смогла бы описать словами, даже если бы захотела. Это было открытие – открытие того, что близость с другим синестетом это совершенно иной уровень восприятия, где каждое прикосновение порождает симфонию ощущений. Где границы между органами чувств размываются, и вкус становится цветом, цвет – текстурой, текстура – звуком.

Она закрывала глаза и видела малиновый, переплетённый с лавандовым, создающий новые оттенки – пурпурный, фиолетовый, почти чёрный в самые интенсивные моменты, с золотистыми искрами, которые взрывались и медленно гасли. Слышала, как их дыхание создаёт аккорды, которых она не знала раньше. Ощущала тёплый песок его рук, бархат его кожи, шёлк своего собственного тела под его губами.

Обычные люди никогда не поймут, думала она где-то на грани сознания. Для них это просто физическое удовольствие. Но для синестетов это погружение во вселенную, где каждое ощущение имеет бесконечные измерения.

Когда всё закончилось, они лежали, переплетённые друг с другом, тяжело дыша. Элиза чувствовала, как пот на её коже остывает, оставляя солоноватый привкус и прохладную текстуру. Сердце Маттео билось под её ухом – ритмичные малиновые круги, которые постепенно замедлялись, возвращаясь к норме.

– Это было – начал Маттео и не смог закончить.

– Невероятно, – подсказала Элиза. – Я не думала, что возможно чувствовать настолько много.

– Обычные люди не чувствуют так, – сказал Маттео, целуя её в висок. Его губы были тёплыми, мягкими, со вкусом соли и чего-то сладкого. – Для них это просто физическое удовольствие. Приятное, но одномерное.

– А для нас – многомерное, – Элиза улыбнулась. – Как будто живёшь во всех измерениях сразу.

Маттео обнял её крепче, и она устроилась на его груди, наслаждаясь теплом его тела, знакомой уже текстурой тёплого песка его кожи. За окном Флоренция постепенно затихала – где-то вдали смеялись запоздалые туристы, играла музыка из открытого окна, гудели редкие машины. Но здесь, в её спальне, в коконе их близости, мир казался очень далёким.

– Останешься до утра? – спросила она, хотя боялась ответа. Слишком быстро, думала часть её разума. Вы знакомы два дня. Это безумие.

Но большая часть её уже не слушала голос разума. Большая часть хотела только одного – чтобы малиновый цвет его голоса звучал рядом, когда она проснётся.

– Я не уверен, что смогу уйти, даже если захочу, – Маттео приподнялся на локте, глядя на неё. – После того, что только что произошло, я не уверен вообще ни в чём. Кроме одного.

– Чего?

– Что я не хочу, чтобы это закончилось.

Элиза потянулась к нему, целуя медленно, нежно, без той лихорадочной страсти, что была раньше. Этот поцелуй был другим – глубоким, спокойным, с привкусом чего-то большего, чем простое физическое влечение.

Маттео натянул одеяло на них обоих и привлёк её к себе. Элиза устроилась на его груди, слушая биение его сердца, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё позавчера она была одна, привыкшая к своему одиночеству, смирившаяся с тем, что никогда не встретит человека, который по-настоящему поймёт её восприятие мира. А сегодня.

Сегодня она лежала в объятиях мужчины, чей голос был идеального малинового оттенка, чьи прикосновения ощущались как тёплый песок, чьё присутствие делало мир ярче, насыщеннее, правильнее.

– О чём думаешь? – спросил Маттео, его пальцы лениво рисовали узоры на её плече, и каждое прикосновение оставляло за собой след тепла.

– О том, что это всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, – призналась Элиза. – О том, что я боюсь.