Лот 404

Две двери по правой стене – заперты. Одна по левой – тоже. Потом – ещё одна, в самом конце, и из-под неё шла полоска света. Живого, жёлтого. Не аварийного.

Я постучал. Тихо. Три, два, четыре.

За дверью – молчание. Потом – шорох. Потом голос:

– Уходи. Тебя не существует.

– Я слышал тебя ночью, – сказал я вполголоса.

– Я не стучал ночью, – сказал голос. – Ночью я сплю.

– Ты не спишь, – сказал я. – Три, два, четыре. Вниз. Будь. Днём.

Долгая пауза.

– Сколько тебе лет? – спросил голос.

– Двадцать четыре.

– Уходи домой, двадцать четыре.

– Открой дверь.

Шорох. Потом – скрип. Дверь открылась не полностью – на ширину ладони, придержанная изнутри. В щели появилось лицо: старое, худое, с белой щетиной и глазами цвета выцветшего неба. Мужчина лет шестидесяти, может, больше. Трудно сказать – такие лица бывают у людей, которых долго держат без солнца.

– Ты новый? – спросил он.

– Лот 404.

– Лот, – повторил старик. Что-то изменилось в его лице – тихое, почти незаметное. – Я был лот 388. Давно.

Он открыл дверь шире.

Комната была маленькой. Кровать, стул, стол с остатками еды, которую кто-то принёс – не сегодня, судя по виду. На стене – рисунки. Много рисунков, сделанных чем попало: карандашом, чем-то острым прямо по штукатурке, один – явно пальцем и чем-то тёмным, о чём лучше не думать. Схемы. Числа. Слова на нескольких языках. И посередине всей этой стены – большой круг, нарисованный многократно поверх себя, как будто человек обводил его снова и снова, пока не добился правильной формы.

Внутри круга – два слова.

«PROYECTO OVILLO».

Проект Клубок.

Я посмотрел на старика. Он смотрел на рисунок.

– Сядь, – сказал он. – Времени нет, но торопиться нельзя. Это не парадокс, это просто правило.

Я сел на край кровати. Старик – на стул. Между нами было полтора метра и несколько лет чужой жизни.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Сейчас? Никак. Раньше – Алехандро. Ты можешь называть меня Алехо, но лучше не называй вообще. Имена здесь прилипают к стенам.

– Долго ты здесь?

– Не знаю. – Он помолчал. – Наверное, долго. У меня нет окна.

Я посмотрел на стену с рисунками.

– Что такое «Проект Клубок»?

Алехо закрыл глаза. Медленно. Как человек, который собирается сказать что-то очень тяжёлое и сначала хочет убедиться, что слова не рассыплются у него в зубах.

– Ошейник, – сказал он наконец. – Он не для нас. Понимаешь? Не для того, чтобы нас держать.

– Для чего тогда?

– Для того, чтобы держать *их*.

Я не сказал ничего. Просто слушал.

– Коты умирают, – сказал Алехо. – Они всегда умирали – быстрее нас, слабее нас биологически. Девять жизней – это легенда, сказка, которую они сами придумали, чтобы мы боялись. На самом деле они хрупкие. Они не могут без нас жить. Буквально. Им нужна наша энергия – не метафорически, не в смысле заботы и тепла. Биологически. Как аккумулятор. Ошейник – это провод. – Он открыл глаза. – «Проект Клубок» начали сами коты лет триста назад. Это была программа выживания расы. Они нашли способ паразитировать незаметно, через слабый нейросигнал. Человек не чувствует. Ошейник всегда тёплый – ты замечал? Это не техника. Это они.

Я молчал.

– Базилио знает? – спросил я.

– Базилио – один из архитекторов. Второй уровень Совета. Он не просто знает. Он строил систему здесь, в Барселоне. Двадцать лет.

– Тогда зачем я ему?

Алехо встал. Прошёл к стулу, под которым лежал свёрнутый матрас. Поднял его, вытащил из-под него что-то маленькое – чёрную капсулу размером с таблетку, гладкую, без маркировки.

– Потому что система ломается, – сказал он. – Что-то пошло не так. Несколько ошейников по всему городу начали давать сбои. Коты болеют. Они не знают почему. Базилио ищет причину. – Он протянул мне капсулу. – А ты теперь найдёшь её вместо него. Или умрёшь вместо него. Одно из двух.

Я взял капсулу. Она была лёгкой, почти невесомой. Тёплой.

– Что внутри?

– Данные. Всё, что я собирал здесь. – Он снова посмотрел на стену. – Я думал, успею сделать больше. Не успел.

– Алехо, – сказал я. – Ты можешь выйти отсюда. Лестница открыта.

Он покачал головой. Медленно, без злости.

– Не могу. Мой ошейник заблокирован вертикально: выше подвала сигнал даёт тревогу. Я пробовал на третьем году. – Он показал шрам у основания шеи, тонкий, аккуратный, как от скальпеля. – После этого перестал пробовать.

Я смотрел на шрам.

– Уходи, – сказал Алехо. – И не приходи снова. Если Базилио узнает – он уберёт меня раньше времени, а тебя использует вслепую. Лучше, если ты будешь знать и он будет думать, что ты не знаешь.

– Ты так и сидишь здесь? – сказал я. – Один?

– Не один. – Он кивнул на рисунки. – Они со мной.

Я встал. Спрятал капсулу под язык – там она не прощупывается при стандартном сканировании ошейника. Старый способ, проверенный.

У двери обернулся.

– Три, два, четыре, – сказал я. – Это ты придумал?

– Нет, – сказал Алехо. – Это придумал лот 201. Его давно нет. Но шифр остался.

Шифры живут дольше людей. Это, пожалуй, единственное утешение.

Я закрыл за собой дверь и пошёл вверх по лестнице, считая пролёты, держа на языке маленькую тёплую капсулу с чужой жизнью и думая о том, что Базилио сказал «наконец» прошлым вечером.

Наконец нашёл того, кого искал.

Или – наконец нашёл того, кем можно пожертвовать?

Разница между этими двумя вещами была тонкой. Тоньше шрама на шее старика. И пока я не понимал, на какой стороне этой линии нахожусь, капсула под языком была моим единственным козырем.

Пентхаус встретил меня тишиной и запахом мяты.

Я выплюнул капсулу на ладонь и спрятал её в самом неожиданном месте, какое смог придумать: за декоративной плиткой в ванной, там, где раствор давно высох и одна плитка чуть отходила от стены. Прижал обратно пальцем.

В шесть вечера вернулся Базилио.

Посмотрел на меня. Я смотрел в сторону – ровно две секунды, не больше.

– Как прошёл день? – спросил ошейник.

– Тихо, – сказал я.

– Хорошо.

Он прыгнул на полку. Закрыл глаза.

Я сел и стал думать о круге на стене подвальной комнаты. О двух словах внутри него. О том, что «клубок» – это не только клубок ниток. Это ещё и то, во что превращается ситуация, когда её слишком долго не распутывают.

Глава 5. «Валерьяновый приём».

За два дня до приёма Базилио купил мне костюм.

Не спросил размер – просто ошейник мигнул дважды утром, а к обеду курьер привёз коробку. Внутри: серые брюки, белая рубашка, тёмный жилет с мелкими пуговицами и короткая инструкция на карточке: «Быть опрятным. Не улыбаться без повода. Не разговаривать с гостями первым. Не трогать еду до разрешения». Последний пункт был подчёркнут.

Я примерил. Всё подошло точно. Это означало, что Базилио снял мои мерки ещё в павильоне, пока я стоял за стеклом. Или раньше. Мысль была неприятной – не потому что нарушение границ, а потому что означала: решение купить именно меня было принято задолго до того вечера. Аукцион был формальностью.

Я был выбран. Это разные вещи – быть купленным и быть выбранным.

В день приёма пентхаус изменился.

С утра приехали четверо людей в одинаковых серых комбинезонах с чужими ошейниками – жёлтые, рабочий класс, «временный найм». Они двигались быстро, без лишних жестов, как механизмы: расставляли длинные низкие столы, устанавливали особые полки и возвышения для гостей, раскладывали подушки нужного размера. Никто не разговаривал. Я помогал – куда скажут, что скажут – и старался не встречаться с ними взглядом, потому что знал: в чужих людях иногда ищут союзников слишком быстро, а это первая ошибка.

К шести вечера пентхаус пах по-другому. Мята никуда не делась, но поверх неё легло что-то густое, пряное, с оттенком сухой травы. Я узнал это сразу: валерьяна в масляном растворе, распылённая через вентиляцию. Для котов – лёгкая эйфория, расслабление, настроение «всё хорошо и можно говорить». Для людей – снова то же самое, что мята: немного тупее, немного мягче, немного удобнее.

Я дышал через раз. Старый приём.

Гости начали прибывать в половину седьмого.

Первыми пришли двое – сфинксы. Брат и сестра, судя по одинаковому разрезу глаз и той особой надменности, которая бывает только у старых денег. Голые, морщинистые, в тончайших накидках с золотым шитьём. Каждый привёл человека: молодую женщину в белом и пожилого мужчину в чёрном. Оба с одинаково пустыми лицами – не испуганными, не несчастными, просто пустыми. Как хорошая посуда.

Потом – перс. Один, без человека. Рыжевато-кремовый, с приплюснутой мордой и маленькими злыми глазами, которые смотрели на всё вокруг с тем особым выражением, будто мир постоянно не дотягивает до нужного стандарта. Пришёл с планшетом, планшет не убирал всё время.

Последней – и это чувствовалось по тому, как Базилио пошёл к двери сам, что было из ряда вон – пришла кошка.

Сиамская. Высокая для своей породы, тёмно-коричневые уши и лапы на контрасте с кремовым телом, голубые глаза с той прозрачностью, которая у людей означает усталость, а у котов – что-то другое. На шее – тонкий золотой обруч вместо ошейника. Без лампочки. Без маркировки.

Звали её леди Исида. Я уже слышал это имя – мельком, в коридоре, когда рабочие в комбинезонах готовили зал. Один из них прошептал другому: «Исида приходит» – и второй только втянул голову в плечи.

Она вошла, огляделась – медленно, по кругу, как будто проводила инвентаризацию, – и остановила взгляд на мне. Три секунды. Четыре. Пять.

Я смотрел чуть мимо неё – в сторону, не вниз, вниз означало испуг, – и считал. На шестой секунде она отвела взгляд и что-то сказала Базилио по-кошачьи. Тот ответил коротко.

Она засмеялась. У кошек смех – это особый звук: высокое, прерывистое, слегка пугающее. Как будто кто-то рвёт тонкую бумагу.

Мои обязанности были простыми: подносить, убирать, быть рядом, не существовать. Стандартный набор. Я выполнял всё аккуратно и при этом двигался так, чтобы оказываться в нужных местах в нужное время. Это несложно, если умеешь читать траектории разговора: куда идёт тема – туда подтянется группа, туда нужно успеть раньше с подносом.

Коты говорили по-кошачьи.

Всегда говорят по-кошачьи при людях – потому что уверены: люди не понимают. В школах для людей кошачий не преподают. Официально его не существует как языка – есть «коммуникативные сигналы», «эмоциональная вокализация». Никакого языка. Никакой грамматики. Ничего, что можно выучить.

Я выучил в четырнадцать лет. По старой записи, которую нашёл в разломанном планшете на помойке нижнего яруса. Потратил два года. Никому не говорил.

Сейчас я слушал.

Сначала – светская шелуха. Погода, цены на недвижимость в «Вершинах», чей-то новый человек оказался неудачным приобретением. Перс жаловался на поставки – что-то с логистикой, что-то с таможней в Жироне. Сфинкс-брат отвечал односложно. Сфинкс-сестра молчала и смотрела на своего человека в белом с тем выражением, с которым смотрят на любимую, но надоевшую вещь.

Потом Базилио сказал что-то тихо, и разговор изменился.

Я как раз ставил поднос на угловой столик – в двух шагах от основной группы, чуть за спиной у перса. Замер. Стал убирать несуществующие крошки.

– Ещё трое за последнюю неделю, – сказал Базилио. – Порт, Грасия и один в Сант-Марти.

– Симптомы те же? – спросил сфинкс-брат.

– Те же. Сначала ошейник греется. Потом – температура у человека. Потом человек умирает за двое суток, и кот через неделю.

– Карантин?

– Тихий. Официально – плановая замена оборудования.

– Сколько всего? – спросила Исида. Голос у неё был низкий для кошки, почти без вибрато. Такие голоса бывают у тех, кто давно не нуждается в том, чтобы их услышали – они просто говорят, и мир замолкает сам.

– Двадцать семь подтверждённых, – сказал Базилио. – Тридцать два под наблюдением.

– Источник?

– Неизвестен. – Пауза. – Пока.

Исида повернулась к нему.

– Ты нашёл инструмент? – спросила она. Слово «инструмент» в высоком мяуканье звучало иначе, чем в каталанском – без нейтральности, с оттенком чего-то одноразового.

– Нашёл, – сказал Базилио.

– Надёжный?

– Достаточно умный, чтобы справиться. Достаточно подконтрольный, чтобы не сбежать.

Перс что-то хмыкнул в планшет. Сфинкс-сестра встала и отошла к окну.

– Сроки? – спросил сфинкс-брат.

– Месяц. Максимум – два.

– Если не найдёт?

Базилио помолчал ровно секунду. Для кота, умеющего держать паузу, это было много.

– Найдёт, – сказал он. – Я выбирал тщательно.

Я забрал поднос. Развернулся. Пошёл на кухню ровным шагом, не быстро, не медленно. Поставил поднос. Облокотился о стол, опустил голову – как человек, которому стало душно от запаха валерьяны.

Руки не тряслись. Это меня удивило.

Двадцать семь мёртвых. Люди и коты. Ошейник греется – потом смерть. Я вспомнил, что сказал Алехо: ошейник – это провод. Если провод закоротить – сгорят оба конца.

Кто-то научился закорачивать провода.

Приём закончился около полуночи.

Гости уходили по одному. Сфинксы – вместе, со своими людьми-манекенами. Перс – не попрощавшись, что, кажется, было его обычной манерой. Исида задержалась дольше всех.

Она снова посмотрела на меня – уже у двери, уже в накидке, уже готовая уйти. На этот раз я не отводил взгляд вовремя. Я смотрел ровно на секунду дольше, чем нужно. Не специально. Или специально – я сам не понял.

Она улыбнулась. У кошек улыбка – это когда уголки губ чуть идут вниз, а не вверх. Для тех, кто не знает, это выглядит как нейтральное выражение. Для тех, кто знает – как приглашение в игру, условия которой вы ещё не слышали.

Потом она ушла.

Базилио закрыл дверь и долго стоял к ней спиной. Потом повернулся.

– Убери, – сказал ошейник.

Я убирал час. Базилио сидел на своём возвышении и смотрел в окно. Город внизу жил своей ночной жизнью: огни, движение, далёкий гул.

Когда я закончил, ошейник мигнул.

– Лео.

– Да.

– Ты слышал что-нибудь сегодня?

Пауза. Именно такая длина паузы, которая нужна человеку, не понимающему кошачьего, чтобы осознать вопрос.

– Гости разговаривали, – сказал я. – Я не понимал.

– Конечно, – сказал Базилио.

И что-то в этом «конечно» было другим. Не насмешкой, не проверкой. Чем-то похожим на сожаление.

Я лёг на топчан. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В голове крутились цифры: двадцать семь, тридцать два, месяц, максимум два. Под языком больше не было капсулы – она лежала за плиткой в ванной, ждала. Данные Алехо и то, что я услышал сегодня, складывались в что-то общее, у чего пока не было имени.

Потом имя нашлось само.

Война.

Не та война, о которой пишут в книгах и снимают фильмы – с фронтами, флагами и речами. Другая. Тихая, без объявления, которая уже идёт, пока все притворяются, что просто живут. Кто-то убивал котов через людей. Или людей через котов. Или и тех и других сразу – просто ради того, чтобы посмотреть, что останется.

И я, лот 404, человек без имени, который умеет читать на трёх языках и понимает кошачий, был теперь «инструментом» в чужих руках.

Вопрос был только один: в чьих именно?

Базилио думал, что в его.

Я ещё не решил.

За окном Барселона не спала. Внизу шли люди. Наверху – коты. И где-то между этими двумя ярусами, в промежутке, который никто не считал важным, разворачивалось что-то, у чего не было ни имени на карте, ни флага, ни фронта.

Только двадцать семь мёртвых.

И я – живой. Пока.

Глава 6. «Ошибка в протоколе».

Я продержался восемь дней.

Для тех, кто понимает, что это значит – восемь дней в доме Базилио, под постоянным наблюдением, с капсулой за плиткой в ванной и чужими секретами в голове – это срок. Хороший срок. Я почти начал думать, что всё будет именно так: тихо, аккуратно, по правилам, которые я сам себе написал. Притворяться. Слушать. Ждать.

На восьмой день я ошибся.

Это случилось утром, между завтраком и ничем. Базилио стоял у окна – что было само по себе необычно, он редко просто стоял, он всегда лежал или шёл – и смотрел вниз на город. Потом, не оборачиваясь, сказал что-то вслух. По-кошачьи. Не через ошейник – именно вслух, негромко, как говорят сами с собой.

Фраза была сложной. Не бытовой кошачий, не тот, на котором обсуждают еду и погоду, – высокий диалект, с теми длинными составными конструкциями, которые я в своё время разбирал по часу каждую. Смысл был примерно такой: «Нитка рвётся там, где её тянут сильнее всего, а не там, где она тоньше».

Это была пословица. Старая, из тех, что коты используют, когда думают о стратегии.

Я ответил.

Не словами – просто повернул голову в сторону Базилио и кивнул. Один раз. Едва заметно. Рефлекс человека, который услышал обращённую к нему речь и среагировал автоматически, раньше, чем успел подумать.

Две секунды тишины.

Потом ещё две.

Базилио медленно повернулся от окна. Посмотрел на меня. Я уже понял, что сделал, уже держал лицо – ровное, немного сонное, «что-то случилось?» – но было поздно. Между моим кивком и его взглядом прошло не больше четырёх секунд, и всё, что можно было вложить в эти четыре секунды в качестве объяснения, не стоило ничего.

Он молчал долго. Я тоже.

Потом он сказал – опять вслух, опять на высоком кошачьем, и на этот раз я стоял как столб, смотрел в стену и не реагировал вообще никак.

Но это была уже игра в одни ворота. Мы оба знали.

Он не наказал меня.

Это было страшнее наказания.

Просто ушёл в левое крыло – не то, закрытое, с семью ошейниками на крюках, а в правое, куда я ни разу не заходил. Пробыл там минут двадцать. Я стоял посреди комнаты и думал о разных вещах сразу: о капсуле за плиткой, о том, что сказала Исида на приёме, о старике Алехо внизу, о том, что будет, если Базилио сейчас просто вызовет кого надо и скажет: «Верните. Бракованный».

Бракованных не возвращают на полку. Бракованных утилизируют – это официальный термин, он есть в реестре, я читал.

Базилио вышел из правого крыла с ключом в лапе.

Старым, металлическим, на простом кольце. Я не знал, что в этом доме вообще есть что-то на механическом ключе, кроме той двери в подвал. Он прошёл мимо меня – я почувствовал запах его шерсти, тёплый и немного пыльный, как старая книга – и остановился у дальней стены. У той части стены, которую я всё время принимал за глухую.

Там была дверь.

Она не выглядела как дверь: никакой ручки, никакого косяка, просто ровная поверхность, покрашенная в тот же серый, что и стена. Базилио вставил ключ в почти невидимую скважину у самого пола, повернул дважды. В стене что-то щёлкнуло, и панель отошла внутрь.

За ней была темнота. Потом – свет, включившийся автоматически, жёлтый и ровный.

Базилио вошёл. Не оглянулся. Это было приглашение или приказ – я перестал различать между этими вещами ещё на третий день.

Я вошёл следом.

Библиотека.

Я не знал других слов для этой комнаты, хотя она не очень-то была похожа на то, что обычно называют библиотекой. Никаких высоких стеллажей, никаких лесенок на колёсиках, никакого пафоса. Просто длинная, невысокая комната с полками от пола до потолка вдоль трёх стен. Книги стояли плотно, корешок к корешку, без декоративного порядка – так стоят книги, которые читают, а не выставляют. Посередине – широкий стол с лампой и двумя стульями.

Два стула.

Я остановился у входа.

Базилио прошёл к столу, запрыгнул на него – не на стул, именно на стол, по-кошачьи, – и сел. Посмотрел на полки. Потом встал, прошёлся вдоль одной из них, не торопясь, касаясь корешков лапой. Остановился. Вытащил книгу – толстую, в тёмно-синем переплёте, с золотыми буквами. Положил на стол.

Потом включил ошейник.

*«Сядь».*.

Я сел. На стул – обычный, деревянный. Книга лежала передо мной.

Я посмотрел на обложку. Название было на старом каталанском, дореформенном – том, который официально вышел из употребления после Перехода. «Historia del Món Anterior». «История мира до».

Таких книг официально не существовало. Их не жгли публично – это было бы слишком громко – просто изымали тихо, и они исчезали, и через одно поколение люди переставали знать, что они были.

*«Читай»*, – сказал ошейник.

Я поднял взгляд на Базилио.

– Ты знаешь, что я умею, – сказал я. Не вопрос. Просто факт, произнесённый вслух впервые.

*«Знал с первого дня».*.

– С первого дня в доме?

*«С первого дня на аукционе».*.

Я помолчал. Потом спросил то, что нужно было спросить раньше всего остального:

– Почему не сказал?

Базилио наклонил голову – тот жест на два градуса, который я уже научился читать.

*«Потому что мне нужен был не факт. Мне нужно было понять, насколько хорошо ты умеешь его скрывать».*.

– И?

*«Восемь дней. Это хорошо».*.

Я смотрел на книгу. Тёмно-синий переплёт, золотые буквы. «История мира до». Мира, в котором люди и коты жили иначе – или не жили вместе вообще, этого я не знал точно, потому что именно такие книги и забирали в первую очередь.

– Что ты от меня хочешь? – спросил я.

Базилио встал. Прошёлся по столу – туда-обратно, два шага, как он всегда делал, когда формулировал что-то важное. Потом остановился прямо передо мной, и я смотрел на него снизу вверх, и он смотрел на меня сверху вниз, и между нами лежала книга о мире, которого больше не было.

*«Ты слышал разговор на приёме».*.

Не вопрос.

– Слышал, – сказал я.

*«Тогда ты знаешь про двадцать семь».*.

– Знаю.

*«Их будет больше. Намного больше. Если я не найду источник за два месяца – Совет переведёт Барселону в режим полного карантина. Это означает смену всех ошейников на новую модель. Принудительно. За сорок восемь часов».*.

Я знал, что означает смена ошейников. Алехо говорил: ошейник – это провод. Замена провода на новый означает разрыв старого соединения. Для людей с долгой историей носки – это как выдернуть штекер из работающей системы. Некоторые не выживают. Официально это называется «адаптационные потери», и процент потерь в реестре всегда был аккуратно округлён вниз.

– Сколько людей в Барселоне? – спросил я тихо.

*«Около миллиона двухсот тысяч с ошейниками».*.

Я смотрел на книгу.

– И ты хочешь, чтобы я нашёл источник.

*«Я хочу, чтобы ты нашёл того, кто запустил это. Это не болезнь. Это не случайность. Кто-то делает это намеренно».*.

– Почему я? Ты – второй уровень Совета. У тебя есть ресурсы, связи, люди.

*«Именно поэтому – не я»*, – сказал ошейник, и в этих трёх словах было столько всего, что я не стал задавать следующий вопрос. Совет следит за Советом. Тот, кто запустил вирус, скорее всего, сидит в том же зале на тех же заседаниях. Послать официального человека – значит предупредить врага.

Послать лот 404 – значит послать того, кого никто не считает.

– А если я откажусь? – спросил я.

Базилио помолчал. Долго, как никогда раньше.

*«Тогда ты вернёшься на полку».*.

Это звучало почти мягко. Почти – потому что мы оба знали: человек, который провёл восемь дней в доме второго уровня Совета и слышал то, что я слышал, на полку не возвращается. Он просто исчезает. Тихо, как книги о мире до.

Я посмотрел на книгу перед собой. Потом на полки вокруг. Потом – на Базилио.

– Можно я сначала дочитаю? – спросил я.

Одна секунда. Две.

И потом – первый раз за восемь дней – Базилио сделал что-то, чего я от него совсем не ждал. Он фыркнул. Коротко, почти беззвучно. У котов это не насмешка и не раздражение. Это – смех.

Он спрыгнул со стола, прошёл к двери и остановился на пороге.

*«Завтра утром – разговор. Условия, правила, маршрут».*.

– Понял, – сказал я.

*«Спи здесь».*.

Он ушёл. Дверь осталась открытой.

Я сидел в библиотеке и смотрел на полки. Книги стояли плотно, как люди в очереди – каждая со своим весом и своей историей. Я провёл пальцем по ближайшему ряду. Каталанский. Испанский. Что-то на латыни. Что-то, что я не узнал.