Читать книгу Живой экспонат (Лара Вейн) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Живой экспонат
Живой экспонат
Оценить:

3

Полная версия:

Живой экспонат

Мои.

Я посмотрел на Жору сверху. Медленно. Как смотрят на человека, который только что назвал твоего брата мутантом.

И сказал:

— Гм.

Низко. Хрипло. Отчётливо. Я триста лет тренировался.

Жора закричал так, что, говорят, Василий Андреевич в сторожке проснулся, хотя был выходной и Василия Андреевича в сторожке не было. Фонарь улетел под витрину. Телефон — нет: телефон Жора держал крепко, как утопающий. Он кричал, пятился, налетел спиной на шкаф с черепами, черепа брякнули, он закричал снова, развернулся и побежал. По коридору. По лестнице. Вниз. До самой сторожки.

А телефон, между прочим, всё это время снимал.

Я спустился со шкафа, закрыл лапой дверцу, проверил брата — на месте — и пошёл на обход.

Утром Оля пришла на работу и долго хихикала в телефон у себя в кабинете. Потом показала другой сотруднице. Потом третьей. К обеду весь музей знал, что у Жоры «прощальный выпуск» посмотрели двести тысяч человек, и что лучше всего там — момент, где из тёмного шкафа хмыкают.

«Это лучшее, что я видела за год». «Кот гений». «Сторож, ты зачем кота обидел, он тебе ответил». «Ставлю на кота».

Жора три дня не здоровался со мной. Я с ним тоже. Но мы оба знали, кто победил.

Гм.

А банку с братом в ту ночь мне захотелось проверить ещё раз. И ещё. Я сидел у неё до рассвета.

Потому что я знаю, как он туда попал. И Жора про это ничего не знает.

Ефим взял лукошко со стола у Пантелея и пошёл через двор. Ему было восемнадцать лет. Солдатский сын: отец погиб под Полтавой, мать умерла от горячки, мальчика взяли служителем при палатах — мести, топить, носить. Длинный, сутулый, с огромными руками и веснушками даже зимой. Читать почти не умел. Жалел всё, что пищит.

Двор у Кикиных палат был маленький, мощёный, с колодцем посередине. Лаборатория — во флигеле напротив. Пятьдесят шагов.

Там работал препаратор, немец Иоганн Георг, с красным лицом и в кожаном фартуке. Он клал в спирт всё, что приносили. Хорошо клал: банки у него стояли по сто лет и не мутнели. Двухголовый телёнок, над которым я сижу на шкафу, — его работа.

Ефим шёл, и на двадцатом шаге я пискнул.

Я был голодный. Лукошко качалось. Я пискнул тонко и противно, как пищат все котята. Брат не пискнул — он уже не мог.

Ефим остановился у колодца.

Он потом рассказывал этот день так часто, что я помню его наизусть. Всегда одинаково, слово в слово. «Стою я, значит, посреди двора, а он пищит. И я думаю: вот я сейчас отнесу, и немец его в банку. Живого. Он же живых прямо в спирт, им там недолго. И я думаю: а за что?»

А за что.

Он не нашёл ответа. Поднял тряпку. Посмотрел на нас. Брат лежал тихо. Я лез из лукошка.

У Ефима была одна минута и две руки. Он взял одного.

Меня.

Сунул за пазуху, под рубаху, к телу. Я сразу замолчал: там было тепло и пахло человеком — потом, хлебом и печной золой.

А лукошко с братом отнёс Иоганну Георгу. И сказал, что второй сдох по дороге и он его выкинул в Неву.

Немец кивнул. Ему было всё равно. У него на столе лежали в тот день поросёнок о восьми ногах и ягнёнок без глаз.

Так брат попал в банку.

Никто ему лапы не отрезал. Наоборот: их сохранили. Все двенадцать пальцев. Чтобы люди смотрели и понимали, что природа иногда ошибается, и это не страшно и не от чёрта. Это государь так велел.

А по ночам он не скребётся. Он спит.

Это я скребусь. Иногда. Когда никто не видит. По стеклу снаружи. Чтобы он знал, что я тут.

Гм.

Глава 4. Проверка

Раз в месяц, ночью, без предупреждения, приезжает проверка.

Это человек из охранной фирмы. Его зовут Дмитрий Олегович, ему лет сорок, он ходит в чёрном и с планшетом, и у него лицо человека, который ни разу в жизни не улыбнулся бесплатно. Он приезжает в случайный час, звонит в дверь, и если сторож не открывает через минуту — пишет бумагу. Если сторож открывает заспанный — пишет бумагу. Если в журнале обходов не стоит подпись за последний час — пишет бумагу. Три бумаги — увольнение.

У Василия Андреевича две.

Обе — за сон. Обе — за прошлый год, когда у него болело колено и он пил таблетки, от которых клонит в сон. Колено с тех пор не прошло, таблетки он пьёт те же, а третьей бумаги до сих пор нет.

Потому что есть я.

Я не знаю, как я узнаю, что он едет. Может быть, по звуку: его машина подъезжает к набережной со стороны моста, и мотор у неё тарахтит особым образом, с присвистом. А может быть, я просто чувствую. За триста лет я научился чувствовать, когда к дому подходит неприятность. Нос у меня, что ли, такой.

В ту ночь, на последней неделе, — было без пяти три.

Василий Андреевич спал в сторожке. В кресле. Голова набок, очки на лбу, руки на животе. В телевизоре немцы шли в атаку, а наши их встречали, и звук был тихий, чтобы не мешать. Журнал лежал на столе раскрытый. Последняя подпись — в два ноль пять.

Я сидел на подоконнике в вестибюле. И услышал присвист.

Будить человека — тоже искусство. Плохой кот орёт над ухом. Я не ору: я, как вы помните, вообще не мяукаю. Плохой кот прыгает на грудь. Это неправильно: человек от испуга машет руками и может уронить кота, а заодно и телевизор. Плохой кот лижет лицо. Это противно и долго.

Я делаю иначе.

Ключи. У Василия Андреевича на поясе связка — сорок два ключа, я считал. Когда он садится, связку он кладёт на стол рядом с журналом. Связка тяжёлая. Если её столкнуть со стола на пол — будет грохот, будто уронили ведро с гайками. Но если столкнуть её не на пол, а на колени спящему, — будет грохот плюс прикосновение. От этого человек просыпается сразу и целиком, без размахивания руками. Проверено.

Я прыгнул на стол. Подвинул связку лапой к краю. Ещё. Ещё.

Бух.

Василий Андреевич вскинулся. Очки упали со лба на нос. Он посмотрел на ключи на коленях, потом на меня на столе, потом на часы.

— Мать честная, — сказал он. — Три.

И тут в дверь позвонили.

Он открыл через сорок секунд. Я считал. Бодрый, с ключами в руке, в очках, застёгнутый на все пуговицы. Дмитрий Олегович посмотрел на него, посмотрел на журнал, посмотрел на часы, ничего не нашёл и поскучнел.

— Обход в три пятнадцать, — сказал Василий Андреевич. — Как по графику.

— Угу, — сказал Дмитрий Олегович и что-то отметил в планшете. Не бумагу. Просто отметил.

А потом он увидел меня. Я сидел на столе рядом с журналом. Как бы проверял подписи.

— А это что? — спросил Дмитрий Олегович. — Животное на посту — не положено.

— Это не животное, — сказал Василий Андреевич. — Это Хозяин. Он тут раньше нас с вами был. Его по описи числят.

Это неправда. По описи меня не числят. Вернее, числят, но там всё сложно, я про это потом узнаю. Но Дмитрий Олегович этого не знал. Он посмотрел на меня ещё раз.

Я посмотрел на него.

— Гм, — сказал я.

Дмитрий Олегович моргнул, что-то пробормотал про «развели тут» и уехал. Без бумаги.

Василий Андреевич закрыл за ним дверь, вернулся, сел в кресло и долго смотрел на меня.

— Ты ж мой хороший, — сказал он. — Ты ж мой спаситель. Колбаски?

Колбаски.

Он отрезал. Толсто. Как всегда.

Я съел и ушёл на обход. Это не благодарность, это работа. Сторож должен быть на посту, иначе кто будет сторожить? А если его уволят, пришлют другого Жору. Мне одного хватает.

Гм.

Кстати, про колбасу. Первую еду в своей жизни, не считая материнского молока, я получил тоже от человека. И тоже ночью, тайком.

Ефим сунул меня за пазуху у колодца и так и нёс весь день. Работал — мёл, носил дрова, топил печи — а я сидел у него под рубахой и молчал. Мне там было хорошо. Потом, к вечеру, я проголодался и начал возиться. Ефим испугался: если Пантелей узнает, что второй котёнок жив, обоих в банку — и меня, и, пожалуй, Ефима.

У вдовы-соседки, через забор от палат, была коза. Ефим пошёл к вдове и сказал, что у него болит живот и ему лекарь велел пить козье молоко. Вдова пожалела сироту и налила. Ефим принёс молоко в склянке в каморку под лестницей, где спал, макнул в него тряпочку и сунул мне в рот.

Я сосал тряпочку, как мать.

Так он кормил меня месяц. Каждый день ходил к вдове и врал про живот. Вдова поила его, сироту, молоком и жалела всё больше. Под конец она стала добавлять в склянку мёд и лук от простуды. Лук я не ел. Ефим, говорят, пил сам — чтобы не обидеть.

Меня он держал в коробке за печью в каморке. Днём я спал. Ночью, когда в палатах никого не было, Ефим выпускал меня походить.

Я помню первую ночь, когда я вышел в зал сам, на своих лапах. Мне было полтора месяца. Глаза уже открылись. Ефим поставил меня на пол и сказал: «Ну, иди. Гляди, что тут».

И я пошёл.

Было темно. Пахло спиртом. На полках стояли банки, а в банках лежали такие, как мой брат. Младенцы. Телята. Змеи. Рыбы. Они смотрели на меня выпуклыми глазами сквозь выпуклое стекло.

А я не боялся.

Мне не с чем было сравнивать. Я думал, что мир так и выглядит: полки, банки, и в банках лежат те, кто не успел пискнуть вовремя. А живые — это я и Ефим. Так я думал года два.

Через полгода нас поймали.

Не Пантелей — немец. Иоганн Георг. И не поймали даже, а Ефим сам проговорился. Он заметил, что я не расту. Котята соседской кошки к осени уже ловили мышей и дрались, а я помещался на ладони, как в апреле. Ефим решил, что я больной. Что раз природа ошиблась на лапах, то ошиблась и во всём остальном, и я скоро помру. И пошёл советоваться к единственному человеку в палатах, который понимал в монстрах.

Ефим был добрый, но не очень умный. Он забыл, что немец считает меня утопленным.

— А бывает, — спросил он, — чтобы монстр кошачий не рос?

Иоганн Георг поднял голову от стола и сказал:

— А ты откуда знаешь, что он не растёт? Он же в Неве.

Ефим побелел.

Немец смотрел на него долго. Потом вытер руки о фартук. Сказал по-немецки слово, которое Ефим запомнил на всю жизнь и потом повторял мне, когда сердился. Слово неприличное. Я его не скажу. Потом немец сказал по-русски, с акцентом:

— Неси показывай.

И Ефим принёс.

Иоганн Георг посадил меня на тот самый стол, где резал. Я сидел и шипел — тогда я ещё шипел, это потом я перешёл на «гм». Он меня не трогал. Он смотрел. Мерил ниточкой от носа до хвоста. Взвешивал на весах для лекарств. Считал пальцы. Смотрел зубы. Потом сел на табурет и долго думал.

— Держи у себя, — сказал он наконец. — Пантелею не показывай. Каждый месяц приноси мне. Буду мерить. Помрёт — принеси, положу к брату. Не помрёт — посмотрим.

И он мерил меня каждый месяц два года. Записывал в тетрадку по-немецки, мелко, столбиком.

А весной, когда мне исполнился год, я пошёл в рост. Сразу, за одно лето. Немец сначала не поверил своим ниточкам и перемерил. Потом записал и подчеркнул два раза. А Ефиму сказал:

— Природа его задержала. Как часовщик задерживает маятник. Посмотрим, сколько он будет идти.

Он смотрел восемнадцать лет, пока не умер сам. Ефим рассказывал, что последняя запись в тетрадке была такая: «Восемнадцать лет. Признаков старости нет. Не понимаю».

Вот это я уважаю. Первый учёный, который меня изучал, и единственный, кто честно написал: не понимаю.

Гм.

Я вернулся с обхода в сторожку в половине пятого. Василий Андреевич опять спал. Тихо, без телевизора. Журнал был подписан в три пятнадцать и в четыре.

Я посидел у него на столе, посмотрел, как он дышит. Потом лёг на журнал и уснул тоже. До шести.

В шесть он проснулся сам. Потому что в шесть — обход.

Двенадцать лет, ни разу не пропустил.

Глава 5. Серёжка

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner