Путь к себе

Спонтанно в жизни Саши появилась привычка записывать свои мысли на диктофон — наговаривать вслух то, что долго зрело внутри и не находило выхода. В эти моменты Саша вспоминала миф о мойрах, богинях судьбы в древнегреческой мифологии: три сестры, одна из которых пряла, вторая измеряла, а третья отрезала нить человеческой судьбы. В древности люди знали, что судьба — это нить. Не линия и не график, а именно нить, способная спутываться и распутываться. Иногда она рвётся, а потом концы можно снова связать узлом, который не всегда виден, но его можно почувствовать пальцами, если провести достаточно бережно. Появлялось чувство, что она держит в руках нить своей судьбы, своей личной истории.

А еще из нитей можно было ткать и вязать. В детстве мама читала ей ирландские сказки, и Саша знала, что на островах у западного берега Ирландии, продуваемых суровыми ветрами Атлантики, живут женщины, которые вяжут аранские свитера. Вяжут по родовой памяти, которая передаётся от матери к дочери, от бабушки к внучке, как рецепт хлеба или колыбельная. Узор каждого свитера уникален, как тембр голоса. Каждый из них что-то значит: петля — это слово, ряд — строка в послании, которое женщина отправляет в мир вместе с мужчиной, уходящим в море. Тугие рельефные косы — веревки рыбаков, которых ждут дома с богатым уловом, соты, заполненные воздухом — обещание достатка, ромбы — «чертовы ячейки» — защита от злых духов… В каждом свитере женщина зашифровывала послание, создавала оберег. Мужчине не обязательно было знать значение каждого узора, достаточно было носить этот свитер, чувствовать тепло и возвращаться обратно.

Саша думала, что её записи — тоже вязание, только не из шерсти, а из слов, пауз, дыхания между фразами, что она вяжет свой «аранский» свитер, и когда-нибудь отдаст его тому, для кого он предназначен. Она включала диктофон и говорила — долго, много и без остановок — неоформленная масса мыслей, страхов, желаний, воспоминаний постепенно превращалась в нить, а потом в узор, который он когда-нибудь прочтет не глазами, а внутренним взором.

Лишь наедине с собой она могла быть честной, говорить без страха, что ее не поймут, или поймут превратно. Было больно признаваться себе в том, что всё, во что она так хотела верить — лишь иллюзия. Брак — не скала, а песчаный замок, и возвращающийся прилив уже начал его подмывать. Безопасность обернулась позолоченной клеткой, а молчание — вовсе не добродетель, а страх перед собственным голосом. Но вместе с осознанием и болью приходило освобождение: каждая запись была как снятый браслет, каждая выговоренная мысль, как распущенный узел. Саша терпеливо пряла свою нить, вязала свой узор — говорила правду, думая, что однажды, когда узор будет готов, она набросит этот невидимый свитер на плечи того, кому он был предназначен. Не чтобы удержать, а чтобы согреть и напомнить: — Ты не один, — прошептать теми самыми косами и сотами, — я здесь, я всегда была здесь и здесь буду.

-запись-

Если бы можно было взять ластик и стереть из жизни все, что попробовал, но не понравилось - весь опыт, который давит, мешает дышать или заставляет стыдится! Нарисовать, как на бумаге карандашом, события, связи и отношения, не опасаясь гигантского чувств вины, которое, как огромная моль, поселится внутри тебя и будет откладывать свои ядовитые яйца.

Воплощённые на этой земле, обречённые жить внутри родовой системы, не мыслящие, что можно разорвать эту порочную связь «от отца к сыну». Если бы ластиком мы могли стереть всё лишнее, все скрупулёзно отобранное нашими предками и переданное нам, чтобы мы вновь и вновь проходили один и тот же опыт. Это позволило бы нам освободить пространство для нового сюжета, позволило бы создать новый виток событий и передавать детям переписанную историю. Историю, которую пишешь именно ты здесь и сейчас, осознавая, где вновь попадаешь в сценарий своей бабки, а где надеваешь туфли своей матери. И осознание будет в том, что ты можешь хранить мамины туфли, и даже иногда их примерять, но потом поставить обратно в шкаф и надеть свои, вновь купленные.

Можно ли потом будет вернуть всё обратно? Наигравшись в эмоции и острые ощущения, вернуться в остов спокойствия и устойчивости? Сделать вид, будто ничего не произошло, хотя изменилось всё. В первую очередь изменились мы, но, может быть, эти новые мы как раз и готовы создать что-то, чего еще не было. Сможешь ли ты принять меня? Грязную, беспутную женщину, которая пошла по рукам? У которой есть потребность быть свободной и иметь кучу любовников? Которая хочет испытать давно забытые эмоции, те, что даёт нам лишь новизна. Твоя большая любовь способна закрывать глаза на такие вещи, но это уже чересчур.

Запись остановилась, стало легче, как будто комок невысказанности, копившейся годами, потихоньку начал оформляться во что-то связное. Саша поставила телефон на зарядку, и легла спать. Думать ни о чем не хотелось, нужно было отключить голову и спать.

Утро почти всегда начиналось одинаково: звук будильника неприятно резал тишину. Тело помнило, что делать: правая рука тянется к телефону, палец находит кнопку - и снова тихо. Можно еще несколько секунд лежать, глядя в потолок. Потолок был белым, ровным, без единой трещины, хороший ремонт, дорогие материалы. Саша смотрела на него каждое утро и каждый раз думала об одном и том же: как много усилий ушло на то, чтобы создать эту безупречную поверхность, под которой ничего нет. Подъём, тапочки, халат, коридор, кухня, кофе в кофемашине, тосты в тостере, хлопья в мисках. Дети просыпались по очереди, как по расписанию: сначала младший, он всегда приходил на запах, тёр кулачками глаза и забирался на колени, ещё тёплый после сна, дочь появлялась уже одетая, с расчёсанными волосами, самостоятельная не по годам, старший сын выходил последним, хмурый, уткнувшись в телефон, буркал что-то вместо приветствия.

Наливала, насыпала, нарезала, убирала. Руки двигались сами, они знали этот танец наизусть, годы практики, годы действий, доведенных до автоматизма, сливающихся в один бесконечный день. Муж выходил, когда все уже сидели за столом, он всегда появлялся в тот момент, когда кофе был разлит, тосты разложены, хаос слегка упорядочен. Целовал в щёку сухо и формально, проходя мимо, садился на своё место, открывал ноутбук. Мир за столом делился на две части: детская, шумная, живая, и его тихая и сосредоточенная, отгороженная экраном.

Саша заметила, что они давно не разговаривали по утрам, сначала это казалось временным, усталость, недосып, маленькие дети, потом стало привычкой, потом единственно возможным способом существования, тишина была не враждебной, не напряжённой, она была никакой, как воздух в комнате, где давно не открывали окон - дышать можно, но вкуса нет.

Днём всегда были дела, их было много - достаточно для того, чтобы заполнить время, но недостаточно, чтобы заполнить пустоту. Обед, уборка, покупки, оплаты счетов, список дел на ближайшую неделю, запись к врачам, репетиторам, всё то, из чего состоит жизнь взрослой женщины, у которой есть дом, семья, достаток, стабильность, всё, о чём мечтают и от чего задыхаются.

Вечера превратились в заезженный ритуал: ужин, уроки, семейные посиделки, вроде все то, что так важно и нужно, но почему так было грустно и печально от этого, Саша не понимала. В один из таких вечеров Артем посмотрел из-под очков, так, как смотрит на нее уже много лет, с легкой микродозой недоумения, словно она уравнение, которое он когда-то решил, но теперь сомневается в ответе.

— Ты опять без кольца?

Саша молча протянула ему чай. Их пальцы не встретились, она привычно поставила чашку на стол, он привычно взял сам.

— Потеряла? — не унимался муж. — Или принципиально?

— Сняла, оно мешает.

— Чему? — он даже не поднял головы от телефона.

Саша ушла в спальню, присела на край кровати. В доме было тихо, дети разошлись по своим комнатам, муж остался в гостиной - каждый в своём коконе. Саша достала телефон и включила запись - проговаривать слух мысли, которые некуда деть, уже стало привычкой.

Мы просыпаемся каждое утро и смотрим друг на друга, как на обои. Всё ясно до зубного скрежета, нюансы и детали препарированы до основания. Наши отношения - чётко выверенная схема, где каждая деталь на своём месте: именно так существует система. Системе необходимо существовать, ведь это больше чем я, больше чем ты, даже больше чем мы: семья, устойчивая конструкция, которая держит тебя и меня вместе. Эта опора одновременно злит и даёт чувство спокойствия.

Я давно сознательно перестала носить это кольцо, так я могу добавить хоть немного легкости в наши отношения. Я чувствую себя такой скованной, такой определённой, как будто дышу воздухом, в котором давно нет кислорода.

Я чувствую, что выросла из тебя, выросла из наших отношений, как вырастают из старых платьев. Они становятся малы, и вид в них делается нелепым. Это всё равно что носить платья старой меня, будто я надеваю костюм себя двух-, трёхлетней давности, но я уже другая, совершенно другая. Почему я так отчаянно держусь за эти платья? Я не хочу носить ничего лишнего, серьги и духи, вот всё, что я надеваю на себя в последнее время, лишь стыдливо прикрывая оголенные части тела.

Всё снова и снова становится как было, снова этот взгляд, полный недоумения, лишь потому, что человек не может разгадать происходящее, снова напряжение и претензии, эта вязкая жижа, возникающая между нами, затягивающая в себя всё светлое, что появилось и вновь исчезло. Выхода нет из этого порочного круга взаимных упрёков. Только умение идти аккуратно по коридору из обид и неоправданных ожиданий дает мне возможность филигранно перемещаться в нашем пространстве. Я стараюсь не задевать всё то, что стоит, висит, валяется и торчит, ведь тогда у тебя меньше вопросов ко мне, всё и так ясно.Извини, что я так не соответствую твоим ожиданиям. Я свои давно сдала на хранение, оставила где-то далеко. Стараюсь быть лёгкой и невесомой, стараюсь не вовлекаться в эмоциональную игру, только так можно держать под контролем свои чувства.

- конец -

Каждое утро она продолжала вставать по будильнику, варить кофе, отвозила детей в школу, улыбалась, говорила правильные слова. И каждый вечер ложилась в постель и проваливалась в сны, которые были единственным местом, где она ещё чувствовала себя живой. Смотрела в потолок и слушала, как муж за стеной закрывает ноутбук, шаги в коридоре, скрип двери в спальню.

— Ты спишь?

— Сплю.

Он ложился рядом, и через минуту его дыхание становилось ровным и глубоким. Она лежала без сна, глядя в темноту, и думала о книгах, которые читала в детстве. Там герои всегда знали, что нужно делать, они отправлялись в путь, сражались с драконами, находили сокровища, а что делать, если твой дракон - это твоя собственная жизнь, в которой вроде всё хорошо, но ты задыхаешься в ней. У нее не было ответа, но где-то глубоко внутри, под слоем лет и привычек, что-то уже начало шевелиться - словно семя, которое долго спало в сухой земле, вдруг почувствовало воду. Просыпаясь, она редко помнила, что ей снилось, оставалось лишь смутное послевкусие, как будто где-то там, за гранью реальности, есть другая жизнь, настоящая.

Саша размышляла о том, что дети скоро вырастут и уйдут в свою жизнь, и тогда останется только она и эта пустота, которую она так старательно прикрывала делами, заботами, книгами. И что страшнее всего - она не знала, хочет ли сохранить этот брак. Не потому что он был плохим: он был никаким, он был как старая, растянутая футболка - некрасивым, но привычным. Снять футболку - значит остаться голой, а остаться в ней - значит никогда не узнать, каково это - носить что-то другое. Она боялась разрушить систему, боялась, что дети не поймут, что подруги осудят: «У неё всё есть, а она ещё чем-то недовольна», боялась остаться одна не физически, а экзистенциально, без роли жены и матери, без готового сценария, без внешних оправданий собственного существования.

Она повернулась на бок, за окном горели окна соседнего дома, такие же ровные прямоугольники света, такие же ячейки в сотах. Раньше она бы услышала голоса этих домов, их истории, но уже давно Саша даже и вспоминала о том, что у нее когда-то был дар слышать то, что другим неведомо. Где-то там, за этими окнами, жили люди, которые, может быть, тоже смотрели в потолок и думали о том, что жизнь проходит.

Однажды Саша разбирала кладовку, куда годами складывалось то, до чего не доходили руки. Пыльная коробка была перемотана старым скотчем, пахла временем, особенным запахом, который бывает у вещей, переживших несколько переездов и ни разу не открытых на новом месте. Саша разрезала скотч, подняла картонные створки и замерла. Тетрадь лежала сверху, обычная тетрадь в клетку, с выцветшей обложкой, на которой ещё угадывалась её девичья подпись, угловатая, старательная, с завитком на последней букве. Она не помнила эту тетрадь, но пальцы помнили, они узнали шершавость обложки и тяжесть страниц, узнали тот особый изгиб корешка, который появляется, когда тетрадь носят с собой повсюду, в сумке, в рюкзаке, под мышкой, прижимая к сердцу.

Она открыла первую страницу, и мир вокруг начал исчезать. Там были её заметки по истории искусств, цитаты, выписанные от руки, старательно, с отступами и подчёркиваниями. Её неумелые, но искренние зарисовки: портик университета, фрагмент фрески, чьё-то лицо, которое она пыталась поймать и не поймала. Все это было еще живым, это было ею, той, прежней Сашей, которую она забыла.

Она хотела работать в музее, приходить рано утром, когда залы ещё пусты, свет падает косо, длинными полосами, и в этом свете каждая картина дышит. Она хотела писать научные стать, такие, от которых у читателя перехватывает дыхание, в которых искусство становится не экспонатом, а живым опытом, прикосновением к вечности. Она хотела путешествовать по миру и смотреть на великие полотна вживую, видеть трещинки кракелюра, чувствовать запах старого дерева и лака, стоять перед картиной и думать, что она написана для тебя. Саша читала, и слёзы текли по её щекам. Она не помнила себя ту. В какой момент она предала свою мечту в первый раз? Не когда вышла замуж, не когда родила детей, а раньше, гораздо раньше, когда кто-то сказал ей: «Искусствоведение? А кем ты будешь работать?» - и она не нашлась, что ответить. Когда мама сказала: «Это не профессия, это хобби». Когда она сама, в какой-то тихий, незаметный миг, согласилась, сдалась, отложила тетрадь в коробку и больше никогда к ней не возвращалась.

Саша нашла в тетради запись про Психею - смертную девушку, которая была прекрасна настолько, что люди перестали поклоняться Афродите. Психея с древнегреческого означало «душа» или «дыхание», олицетворение души в реальном мире.

Разгневанная богиня послала своего сына Эрота поразить Психею стрелой любви к самому ничтожному из смертных. Но Эрот, увидев её, упал в любовь, ранил себя своим собственным оружием и унёс Психею в невидимый дворец, где она жила в блаженстве, не видя лица своего возлюбленного, а только слыша его голос. Она чувствовала его присутствие в темноте, а потом любопытство взяло верх: сёстры ей нашептали, что ее муж чудовище, и однажды ночью она зажгла лампу, чтобы увидеть его лицо. Капля горячего масла упала на плечо Эрота, он проснулся и исчез. С этого мгновения начался путь Психея, долгий, мучительный, с заданиями, которые казались невыполнимыми, с нисхождением в подземное царство, с предательством, отчаянием, почти смертью. Но в самом конце Психея стала богиней, потому - что прошла свой путь до конца, заглянула в темноту и не отвернулась, открыла запретную шкатулку и приняла последствия. Она стала той, кем всегда была, но не знала об этом. В этой истории еще тогда Саша видела олицетворение человеческой души, путешествующей и проходящей испытания.

Саша держала тетрадь в руках и думала, что возможно, это и есть её момент с лампой, удобная, привычная и безопасная темнота внезапно рассеялась, и она увидела правду. Правду о себе, о том, что её брак не темница, а убежище, которое она выбрала сама, что её молчание - не добродетель, а страх. И вот теперь, когда свет зажжён, обратной дороги уже нет. Эрот проснулся, невидимый дворец исчез, и она стоит на краю одна, без карты, без гарантий, без уверенности в завтрашнем дне, но с тетрадью в руках.

Саша закрыла тетрадь и прижала к груди, где сердце билось гулко и сильно. Она не знала, как вернуть себе ту девушку, или как стать ею заново. Но точка невозврата была пройдена, точка, после которой нельзя сделать вид, что ничего не случилось, нельзя убрать тетрадь обратно в коробку, заклеить скотчем и забыть. Потому что Психея однажды зажгла лампу, и уже не может жить в темноте, ей нужен свет, даже если он обжигает, даже если он показывает то, что видеть больно, даже если в этом свете вся жизнь, которую она прожила, оказалось не ее.

он. до

Он долго был уверен, что все люди живут с этим чувством: с необъяснимой тоской, которая появляется иногда в самые обычные минуты: когда едешь в поезде и смотришь на чужие освещённые окна, когда слышишь музыку, которую никогда прежде не слышал, но почему-то узнаёшь с первых нот, или когда просыпаешься среди ночи с уверенностью, что только что видел что-то бесконечно важное, но оно уже ускользнуло, растворилось, оставив лишь странную тяжесть в груди. В детстве ему часто снилось море. Не то море, к которому родители возили его летом, с пляжами, кафе и шумными детьми. Это было другое море: холодное, тёмное, почти чёрное, окружённое высокими скалами. Он стоял на самом краю утёса, чувствовал солёный ветер на губах и ждал кого-то, но никогда не понимал, кого именно. Эта встреча никогда не происходила, он знал, что ожидание длится очень давно, возможно, всю жизнь, возможно и не одну. Просыпаясь, он всегда плакал. Мать приходила к нему, садилась на край кровати, гладила по волосам и спрашивала:

— Опять этот сон?

Он кивал.

— И опять кто-то ушёл?

Он долго молчал, а потом отвечал:

— Нет, хуже, мне кажется, я не успел.

Мать улыбалась, хотя в глазах у неё появлялась тревога.

— Ты слишком чувствительный, Даниэль.

Она часто это говорила, когда он внезапно начинал плакать услышав музыку по радио, или когда часами стоял возле старой церкви, разглядывая потемневшие витражи, когда спрашивал за ужином, бывает ли так, что человек всю жизнь ищет кого-то и даже не знает, кого.

Отец в такие моменты усмехался:

— Это всё книги и твои фантазии.

Он не любил разговоров о чувствах: был прагматичным и достаточно приземленным бизнесменом, владел небольшой строительной фирмой, привык измерять мир цифрами, сроками и договорами. Его раздражала рассеянность сына, привычка долго смотреть в окно, забывать простые вещи и задавать вопросы, на которые нет ответов.

— Ты живёшь так, будто постоянно ждёшь чуда, — однажды сказал он.

Даниэль тогда пожал плечами, он и сам не знал, чего ждёт. Но в чем-то отец был прав, ожидание жило в нём с самого детства. Возможно, поэтому музыка вошла в его жизнь так естественно, будто всегда там была.

Мать привела его в музыкальную школу, когда ему исполнилось семь лет. Он не хотел идти, сердился, считал, что будет скучно, но на первом же занятии произошло что-то странное. Пожилой преподаватель сыграл небольшую, очень простую пьесу, ничем особенно не примечательную. И вдруг Даниэль почувствовал такую острую, почти физическую тоску, что не смог сдержать слёз, он плакал, сам не понимая почему, преподаватель не стал его успокаивать. Только внимательно посмотрел на него и тихо сказал:

— Интересно.

— Что?

— Обычно так плачут люди, которые что-то забыли.

Эту фразу Даниэль будет помнить много лет, хотя тогда лишь обиженно вытер лицо и решил, что старик просто странный.

Музыкальная школа располагалась в старом особняке на окраине города. Дом был викторианский, немного обветшалый, с тяжёлой дубовой дверью, скрипучей лестницей и запахом полированного дерева, старых нот и дождя. Дождь, казалось, никогда не покидал эти стены - даже летом здесь пахло осенью.

Преподавателя звали Виктор Карлович Фогель, было ему уже далеко за семьдесят. От матери-немки ему досталась звучная фамилия и знание в совершенстве немецкого языка. Он носил старомодные жилеты, всегда застёгнутые на все пуговицы, длинные шерстяные шарфы и круглые очки в тонкой оправе, которые всё время сползали на кончик носа. Он был сухощавым, очень высоким, с длинными пальцами, похожими на корни старого дерева, и глазами такого удивительного дымчато-крыжовенного цвета, что иногда Даниэлю казалось, что в них отражается не комната, а что-то гораздо более далёкое. Первое время мальчик побаивался его, Виктор Карлович редко хвалил, мог часами заставлять играть одну и ту же фразу, иногда раздражался, если ученик торопился, и совершенно не интересовался техникой ради техники.

— Ноты ничего не значат, если ты не понимаешь, из какой тишины они рождаются, — говорил он.

— Музыка начинается не тогда, когда ты нажимаешь клавишу, она начинается раньше, в тот момент, когда сердце вдруг вспоминает то, чего разум ещё не понял. Даниэль хмурился, эти слова казались ему странными, непонятными, но почему-то именно его слова он помнил потом очень долго.

Однажды, когда ему было лет десять, Даниель снова расплакался во время занятия. Это случилось неожиданно. Виктор Карлович играл Шумана, за окном был май, и казалось нет причин, чтобы настроение вдруг испортилось. И вдруг Даниэлю показалось, что он уже сидел в похожей комнате, и кто-то уже играл эту музыку, он терял кого-то, кого бесконечно любил, слёзы потекли сами собой и он сердито вытер лицо.

— Простите.

Виктор Карлович закрыл крышку рояля и долго молчал, а потом тихо спросил:

— Они всё ещё тебе снятся?

Даниэль удивлённо поднял голову.

— Кто?

— Люди, которых ты не знаешь.

Мальчик побледнел, он никогда никому об этом не рассказывал. О девушке, которая хотела стать ученой, о старой библиотеке и необычном инструменте, о звуках сфер и слепом музыканте, о бесконечной тоске, которая оставалась после пробуждения.

— Откуда вы знаете?

Старик тяжело вздохнул и поднялся, подошёл к окну, некоторое время молчал, словно решая, стоит ли отвечать, потом сказал:

— Когда-то мне тоже снились такие сны.

Даниэль замер.

— Правда?

Виктор Карлович улыбнулся, но улыбка вышла очень грустной.

— В юности я был уверен, что схожу с ума. Мне снились города, в которых я никогда не был, женщина, чьё лицо я любил сильнее собственного, музыка, которую никто, кроме меня, не узнавал. Я просыпался и думал, что это пройдёт, потом решил, что это просто богатое воображение. Потом влюбился, женился, потом прошла жизнь и я похоронил жену.

Он говорил спокойно, будто рассказывал чужую историю.

— И что это было? — тихо спросил Даниэль.

Старик пожал плечами:

— Не знаю.

Может быть, память, может быть, тоска человеческой души по утраченному, может быть, Бог иногда оставляет в нас щели, через которые просачивается что-то большее, чем одна жизнь. Он обернулся и внимательно посмотрел на мальчика, так внимательно, что Даниэлю стало не по себе.

— Только есть одна опасность.

— Какая?

— Можно прожить всю жизнь, пытаясь вспомнить, и забыть жить.

После этого они долго молчали, Виктор Карлович снова сел за рояль, а Даниэль вдруг почувствовал, что старик смотрит на него с какой-то особенной нежностью. Так смотрят не на ученика, подающего надежды, и даже не на сына, так смотрят на человека, в котором неожиданно узнали самого себя.