Маньчжурский гамбит. Книга вторая

Два резких, скупых движения. Сначала – кулаком в основание черепа первому, затем – мгновенный перехват горла второму. С одновременным ударом рукоятью кинжала в висок. Всё заняло не больше трех секунд.

Тела караульных обмякли. Тимофей аккуратно, беззвучно, опустил их на обледенелые ступени. Наган технично перекочевал в карман вахмистра. Мосинка исчезла в темноте. Так понимаю, ее подхватил кто-то из наших.

Тимоха обернулся. Коротко кивну. Путь чист.

Мы вошли в здание. В нос тут же ударил тяжелый коктейль из остаточных запахов типографской краски и дешевого, сивушного алкоголя. Внутри было натоплено, и этот смрадный дух буквально накрывал с головой.

Где-то в глубине истошно надрывался патефон. Играла цыганская плясовая. Скрип половиц под нашими ногами тонул в музыке и пьяном гоготе, доносивнемся с той же стороны.

Заходили основной группой – я, Тимофей, Михаил и четверо самых крепких мужиков, включая Осеева с Прокиным. Остальные караулили снаружи и на лестнице. Контролировали выходы.

Мы двигались быстро, «елочкой». Все как по учебнику. Двое парней тут же ушли наверх, на галерею. Пара секунд, глухой удар тела о доски. Все. Территоря наша полностью.

Внезапно из-за поворота вывалился пьяный персонаж в расстегнутой гимнастерке. Глаза мутные, рожа красная.

Он резко затормозил. Вытаращился на нас. Открыл рот, чтобы выдать вопль, но получил короткий удар под дых. Сложился пополам, захлебываясь собственным криком.

Я схватил его за сальные волосы, вздернул голову вверх.

– Где Горелов? – спросил тихо, ласково. – Советую отвечать быстро и содержательно. Если не хочешь сдохнуть прямо сейчас.

– Т-там… в зале… – просипел резко протрезвевший придурок, пуская слюну. – Покер… Играют…Десять их…

Я оттолкнул его в сторону. Вахмистр тут же, без промедления вырубил бедолагу.

Мы просочились вперед, замерли у массивных двустворчатых дверей зала. Оттуда несло куревом и пьяным торжеством. Патефон сменил пластинку на «Ой, мороз, мороз…». Очень символично.

Я вытащил свои «гранаты». Приготовил две жестянки, туго обмотанные кожей. Еще три – у Селиванова. На всякий случай.

Поджег фитили. Подождал ровно три секунды, глядя, как искры вгрызаются в пропитанную селитрой нить. Приоткрыл дверь на пару сантиметров.

Помещение было достаточно просторным. В центре зала – большой стол, за которым сидели десять человек. Горелов, в кожаном картузе, нагло развалившись в кресле, сдавал карты. Его окружали такие же хмыри. Рожи пропитые, наглые, уверенные в своей безнаказанности.

Очкастого нигде не было видно. Похоже, гнида еще не дорос до столь солидной компании. Ну и черт с ним, найду его позже.

Я одним движением толкнул дверь, открывая ее шире. Вкатил обе банки в центр зала и с силой захлопнул створки. На всякий случай уперся в них плечом.

Внутри жахнуло. Это был плотный, хлесткий хлопок, за которым последовала ослепительная вспышка, пробившаяся даже через щели в дверях.

Тут же подключился Михаил. Он выдал серию яростных, гортанных команд на китайском и японском.

– Приказ коменданта! Всем лежать!

За дверью на секунду воцарилась гробовая тишина, которая мгновенно сменилась паническими воплями.

– Пошли! – рявкнул я и рванул двери.

Зал был заполнен белым едким дымом, смешанным с пылью обсыпавшейся штукатурки. Картина – чистый Голливуд.

Десяток тел катались по полу, зажимая глаза и уши. Кто-то пытался ползти, кто-то просто выл в голос. Магниевая вспышка в замкнутом пространстве «выключила» всех присутствующих на несколько минут.

Мои бойцы ворвались следом, мгновенно рассредоточившись по периметру.

– Всем лежать, суки! – рявкнул я, вскидывая маузер. – Кто шевельнется – убью!

Тимофей коротким взмахом ствола дал Прокину и Осееву сигнал, чтобы они начали собирать оружие.

Парочка наганов валялась на полу. Наверное, кто-то из бандитов искренне собирался отстреливаться. Еще два мои парни сняли с «контуженных» белогвардейцев.

Дым от магниевых вспышек медленно оседал. Я огляделся по сторонам, выискивая своего основного оппонента.

Горелов сидел на полу, привалившись спиной к перевернутому дубовому столу. Видимо, идиоты пытались этим столом прикрыться. Вокруг, в лужах разлитого алкоголя, в осколках битого стекла, валялись карты и деньги. Кожаный картуз штабс-капитана лежал тут же.

Горелов нагло усмехнулся. Это была демонстрация уверенности и откровенное – «я тебя не боюсь!».

Брешет сволочь. Боится. Еще как. Просто не хочет показывать.

Правая рука белогвардейца медленно потянулась к разбитой бутылке, которая превратилась в уродливую «розу» с острыми, как бритва, краями.

Мои брови удивлённо поползли вверх. Он что, серьезно? Собирается отбиваться куском стекла? Этот жест отчаяния выглядел настолько нелепо, что мне даже стало смешно.

Тратить время на слова не стал. Вскинул руку и выстрелил. Не в Горелова. Рядом.

Пуля вошла в половые доски в пяти сантиметрах от пальцев штабс-капитана, выбив веер тяжелых щепок. Одна из них полоснула ублюдка по щеке. Он дернулся, зашипел. Из мелкого пореза тут же выступила кровь.

– Лежать, господа, – произнес я негромко. – Если не хотите, чтоб ваши мозги стали деталью интерьера. Навсегда. И это не художественный оборот.

Михаил за дверью отрабатывал на все сто. Он продолжал выкрикивать что-то резкое на японском, разными голосами. Причём голос его доносился то с одной стороны, то с другой. Топотал ногами князь так, будто в коридоре и правда развернулся целый отряд.

Нормально. Пусть «белая мафия» верит, будто князь Арсеньев явился с серьёзной поддержкой.

Осеев и Прокин отошли в сторону. Замерли возле окна. Вахмистр медленно кружил по залу. Держал под контролем сразу всех белогвардейцев.

Один из бандюков, молодой и явно не очень умный, решил проявить неуместный героизм. Когда Тимофей проходил мимо, резко дернулся, пытаясь выхватить спрятанный в голенище нож.

Тимоха даже на секунду не остановился. Он все сделал мимоходом. Короткое, ленивое движение – и тяжелый кованый сапог припечатал кисть парня к полу. Раздался сухой, противный хруст ломаемой кости.

– А-а-а-а! – захлебнулся воплем молодой дурачок.

– Не балуй, – пробасил Тимофей, не глядя на него, и… пошел дальше. Как ни в чем не бывало.

Я разглядел в этом хаосе уцелевший венский стул. Поставил его прямо напротив Горелова. Сел, небрежно положил маузер на колено. Ствол смотрел ровненько в грудь штабс-капитана.

Внезапно мое внимание привлекла еще одна фигура в углу. Вжавшись в кирпичную кладку, там замер мужчина лет тридцати пяти. Одиннадцатый. А должно быть десять, если верить словам придурка из коридора.

Я внимательно оглядел господина с ног до головы. Лицо интеллигентное, породистое. В тонких пальцах – смятая шляпа. На левой скуле – сочный, фиолетово-черный синяк. Свежий.

Мужчина испуганно моргал, но в его взгляде отчетливо читалось торжество. Он радовался тому, в каком положении оказались бандиты. Даже за свою жизнь не особо переживал.

Похоже – проситель, который явился к Горелову, чтоб договориться. Бедолага, попавший сначала под горячую руку штабс-капитана, а потом и под наш замес. Ладно, черт с ним. Сейчас надо разобраться со своими насущными вопросами.

– Ефим Петрович… или как тебя там… – я чуть наклонил голову набок, пристально изучая вожака этой кодлы. – Мы ведь вчера неплохо пообщались. Мне казалось, все точки над «и» были расставлены. Получается, ошибся? Ты почему-то решил, что князь Арсеньев – добрый юноша с хорошими манерами. Трагическая ошибка.

Горелов сплюнул на пол густую, розовую от крови слюну. В нем еще бродила остаточная дерзость.

– Ты… ты не понимаешь… Это наш район. Здесь законы – наши… – заблеял он.

– Были ваши, – перебил я штабс-капитана, – Теперь действуют другие правила. Ты взял то, что тебе не принадлежит и по определению принадлежать не может. Тронул моё. А дети, господин Горелов, это вообще святое. Я расценил твой необдуманный поступок как объявление войны.

Помолчал пару секунд позволяя белогвардейцу проникнуться сказанным, затем коротко спросил:

– Где они?

Горелов замялся, его глаза метнулись в сторону.

– В подвале… – ответил штабс-капитан, теряя остатки спеси. – Живы… Мы их даже накормили.

– Какое благородство, – я усмехнулся. – Прокин!

Василий в два шага оказался рядом. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском.

– Давайте покажу, как пройти в подвал… – подал вдруг голос интеллигент из угла. – Я знаю, где лестница. В конце коридора, за железной дверью.

Горелов резко повернул голову и оскалился в сторону мужика:

– Ну всё, доктор… ты покойник. Из-под земли достану.

Я молча кивнул Тимофею. Тот моментально оказался рядом с белогвардейцем, отвесил ему смачный подзатыльник.

– Помолчите, штабс-капитан. Вы мешаете общаться культурным людям, – с укоризной сказал Горелову, затем переключился на интеллигента, – Реально врач?

Тот нервно сглотнул, кивнул, продолжая мять шляпу в руках.

– Да… Сергей Петрович Лебедев. Так меня зовут. Врач. Пришел просить этого… господина… об отсрочке долга.

– Ясно, – кивнул я, – Сергей Петрович, будьте любезны, проводите моего человека в подвал. Алексей, ступай с ними.

Василий вместе с Осеевым и врачом скрылись в проеме двери. В зале повисла густая, тяжелая тишина, нарушаемая только скулежом бандита со сломанной рукой. Я продолжал смотреть на Горелова, не мигая. Как удав на кролика.

– Теперь о цене, Ефим Петрович, – заговорил с ним через минуту, когда напряжение стало осязаемым, – Ты мне должен. Три тысячи золотом. Это штраф за нарушение границ и моральный ущерб моим людям.

– Сдурел?! – Взвился штабс-капитан, – Откуда такие деньги?!

– Да мне плевать, – я небрежно пожал плечами, – Ты провинился, дружок. Очень сильно. А за свои ошибки надо платить. Всегда. Скажи спасибо, что не кровью. Но если очень хочешь…

Я поднял Маузер, демонстративно прицелился Горелову ровно в сердце.

– Не надо! – выкрикнул он. – Не надо кровью.

– Вот! – я наигранно взмахнул руками, – Соображаешь, когда хочешь. Если золота не будет, мы придем снова. Ты пойми, штабс-капитан, дело не в наживе. Дело в принципе.

В этот момент из коридора донёсся звук быстрых шагов. В зал вбежал Прокин. На руках он нес Марка и Павла.

Близнецы вцепились в отца мертвой хваткой, но не плакали. Молодцы. Следом шел Никита. Лицо грязное, под глазом фингал, губа разбита. Похоже, он даже пытался сражаться с бандитами. В любом другом случае ублюдки не стали бы его бить. Слишком ценный.

Забавный мальчишка. Наверное, и правда, дело в породе.

Следом за Никитой топали Осеев и доктор.

Заметив меня, пацан на секунду замер. Потом решительно подошел. Остановился.

– Ваше сиятельство… знал, что вы придете.

Я чуть со стула не свалился. Впервые он что-то сказал вслух. Реально. До этого момента не слышал от него ни слова.

Я встал на ноги. Положил руку мальчишке на плечо.

– Молодец. Держался.

Никита шмыгнул носом, кивнул.

– Накормили они их, ага… – голос Прокина дрожал от ярости, – Сухари плесневелые да вода ржавая! Сволочи!

Я обвёл взглядом бандитов. Все. Больше нам тут делать нечего.

– Уходим, – скомандовал своим.

Мы двинулись к выходу. Прокин с детьми – впереди. Я, Тимоха и Осеев прикрывали. Доктор, решив, что здесь ему делать больше нечего, присоединился к нашей компании.

Внезапно, краем глаза, слева от себя, заметил движение. Один из бандитов лежал у стены. Он казался до сих пор оглушённым. Но конкретно сейчас его рука осторожно тянулась к валяющейся на полу шинели. Похоже, Осеев и Прокин проглядели этого урода. Под шинелью спрятано оружие. Или лежит в кармане.

Я резко развернулся, вскидывая маузер.

Белогвардеец понял, что его тактика раскрыта. Он рванул к этой чертовой шинели, выхватил маленький, никелированный деринджер. Пугалка для портовых девок, но убивает она весьма эффективно.

Грохнули выстрелы. Не один, сразу несколько.

Первый – мой. Второй – бандита. Третий – Тимофея. Вахмистр пальнул в урода почти одновременно со мной.

Белогвардейца отбросило на пару метров. Он охнул, завалился набок и замер в нелепой позе. Вокруг начала растекаться кровавя лужа.

– Уходим! – рявкнул я. Меня эта ситуация немного выбила из колеи. Взбесила.

Вышли в коридор, закрыли двери. Подпёрли их какой-то железной болванкой. Тут же подскочил Тимофей, лицо его казалось слишком бледным.

– Зацепило?

– Да нет, вроде – уверенно ответил я. И даже сделал ещё несколько шагов.

А потом почувствовал толчок в ребра, будто кто-то ткнул пальцем. Еще секунда и начал гореть бок. Сначала глухо, потом невыносимо.

Я сунул руку под пальто. Влажно, липко, горячо.

Вытащил, с удивлением посмотрел на свою ладонь. В тусклом свете кровь казалась абсолютно черной.

Сука. Все-таки попал. Хотел сказать это вслух, но не смог. Пол поплыл под ногами. Стены наклонились.

– Пал Саныч? – голос Тимофея доносился словно сквозь толщу воды.

Я попытался сделать еще шаг, однако ноги больше не слушались. Они вдруг стали ватными, чужими.

Последнее, что увидел перед тем, как рухнуть в кромешную тьму – перекошенное ужасом лицо вахмистра.

Ну, хоть не павлины в этот раз…

Глава 3

Тишина – это самая громкая, самая опасная ложь на свете. В ней нет ни покоя, ни благодати. Только назойливый звон, который ввинчивается в череп раскаленным сверлом. И густой, липкий привкус ржавчины на языке.

Кровь. Опять эта чертова кровь. Она преследует меня в обеих жизнях, будто я заключил долговой контракт, где проценты выплачиваются исключительно по нарастающей.

И картинки. Ясные, четкие.

Я снова стою на пустыре в Тушино. Под ногами хлюпает грязная каша из талого снега, мазута и машинного масла. Опять. Как тогда. Знакомый до тошноты пейзаж.

Прямо напротив меня Сиплый лениво крутит на пальце ключи от своего «Чероки». Металлический звон режет слух, как скрежет металла по стеклу.

– Слышь, Инженер, ты рамсы попутал, – голос Сиплого звучит глухо, будто он вещает из пустой цистерны. – Это наш эшелон, и чего с этими людьми будет – наш гешефт. Тебя это волновать не должно. Иди своей дорогой, пока ноги носят.

Вообще, я хотел ответить ублюдку, что эшелон не имеет к нему никакого отношения. И за такие предъявы в приличном обществе принято выбивать зубы. Но вместо слов из горла толчками вдруг начала выплескиваться черная густая субстанция. Типографская краска.

С удивлением уставился на эту жижу. Откуда она? Я же ни черта не типографский станок.

Сиплый вдруг начал двоиться, расплываться в сером мареве. Рядом с ним, словно из тумана, проступила фигура в тяжелой офицерской шинели.

Вахмистр. С мосинкой наперевес. Странно. Он-то как оказался в Тушино?

– Быстрее, Петр! Быстрее! Вот туда! Несите! – гаркнул Тимоха, но голос его доносился откуда-то сверху, с небес. – Павел Саныч, родной! Только не умирай! Я ж себе этого до конца жизни не прощу!

Хотел ответить Тимофею, что никто умирать не собирается, но декорации дернулись и резко изменились. Будто невидимая рука сменила кадр в старом проекторе.

Тушинские гаражи вдруг превратились в нарядный зал с колоннами и лепниной. Паркет, ослепительный блеск люстр, запах дорогого французского парфюма и… пороховой гари.

Я посмотрел на свои руки – тонкие, с холеными пальцами, они сжимали не рукоять тяжелого маузера, а хрупкую талию дамы в пышном платье.

– Паша, ты опять опасаешься дуэли? – прошептал женский голос, обжигая ухо холодом. – Трус не может быть Арсеньевым. Ты так никогда не станешь мужчиной…

Лицо женщины было размыто, как на старой, выцветшей от солнца фотографии. Но я кожей чувствовал – это ЕГО воспоминания. Настоящего князя. Детские страхи, разочарования, дурацкие дворянские обиды, застрявшие в горле комом… Нет. Точно не мое.

– Не Паша… – прохрипел я, пытаясь оттолкнуть призрачную особу. – Не зови так.

Но девушка растаяла в моих руках, как оплывшая восковая свеча.

Резкая вспышка магния.

Г-Р-РАХ!

Мир снова вывернулся наизнанку. Тьма сгустилась, но не полностью. Прямо передо мной из липкого черного тумана вышли двое.

Знакомые рожи. Те, кого я похоронил еще в прошлой жизни, но они упорно не хотят лежать в своих могилах.

Ванька Косой. В заляпанной кровью кожанке, с дырой в животе, сквозь которую просвечивает серый свет небытия. Он сплюнул под ноги – густо, багрово. Посмотрел с откровенным осуждением.

– Мочить их надо было, Серега! – От его голоса в башке что-то ухнуло и запульсировало. – Всех, до единого! Под корень вырезать, чтоб и памяти не осталось. А ты? Дипломатию развел? Интеллигента включил? Деринджер в бок поймал? Лох ты, Серега, хоть и Инженер…

– Не гони, Ваня, – раздался спокойный голос.

Егор. Он замер чуть в стороне, чистый, аккуратный, как всегда. Только в виске – маленькая, глубокая дырочка.

– Ты рамсы с тактикой не путай, – Егор смотрел на меня с холодным одобрением. – Серега всё правильно рассчитал. Гора трупов в той типографии – это не авторитет. Это идиотизм. Если бы положили всех десятерых, его бы к следующему утру обнулили. Коллективно. И японцы, и китайцы, и местные авторитеты. Кому нужен отморозок, который не играет по правилам? А так – обозначил силу, но оставил шанс дышать. Это бизнес, Ваня. Тебе не понять.

Ванька зарычал, подался вперед:

– Да плевать на твой бизнес! Кровь за кровь! Они на наше позарились! Всех в расход!

– Ты дебилом был, Вань, и сдох дебилом, – отрезал Егор. – Серега сейчас фундамент под империю закладывает. Ему репутация нужна, а не клеймо мясника.

Я попытался вклиниться в их спор. Хотел сказать – сам разберусь, сколько крови нужно пролить, а сколько оставить. Уж точно не двум мёртвым товарищам это решать. Но горло было забито этой чертовой липкой жижей. Я только хрипел и все.

Ванька в бешенстве развернулся к Егору, смачно плюнул ему прямо в лицо кровавым сгустком. Тот, не моргнув глазом, ответил тем же – серой, вязкой слизью. Два моих друга, два столпа старой бригады, стояли посреди этого илиотского бреда и, словно озлобленные школьники, увлеченно заплевывали друг друга мертвечиной.

«Боже, что за бред…» – пронеслась в голове смазанная мысль.

Ванька и Егор пропали. Просто – раз! – и нет их больше. Зато резко пришёл холод. Такой лютый, что легкие в одно мгновение превратились в два куска льда. Я вдруг открыл глаза. Наверное, открыл.

Надо мной был потолок. Темный. И склоненные лица – гротескные, искаженные. Тимофей с ножом в зубах, похожий на пирата. Интеллигентный доктор с окровавленным скальпелем. Металл переливался в свете коптилки зловещими бликами.

У вахмистра почему-то подозрительно влажные глаза. Похоже, он плачет. Странно. Тимоха и слёзы – абсолютно бредовое сочетание.

Я хотел спросить, зачем Тимофей грызет кинжал, но мир окончательно схлопнулся. Осталась только вязкая пустота, пахнущая сушеными травами, камфорой и чем-то приторно-сладким, дурманящим.

Не знаю, сколько прошло времени. Может минута, может час, может вечность.

– Бу тун… – прошелестел над ухом певучий, почти невесомый голос. – Бу тун…

Я снова с трудом разлепил веки. Реальность вокруг была желтой, мутной, затянутой слоем призрачной марли.

И снова тот самый потолок. Темные, закопченные балки, с которых гроздьями свисают пучки кореньев и сморщенные тушки, подозрительно напоминающие змей.

Надо мной… девушка. Совсем молоденькая китаянка в черном платье, разрисованном красными маками. Эти маки упорно лезли мне прямо в рожу.

Я попытался сфокусировать взгляд, рассмотреть незнакомку.

Тонкие, как ниточки, брови. Глаза… Красивые. Очень. Чёрные, бездонные. Губы… Тоже красивые. Полные, мягкие. Приятно, наверное, целоваться.

Над головой незнакомки почему-то сиял нимб. Или так падает свет из узкого окна?

В голове медленно, лениво прополза дурацкая мысль: «Ангел?».

Мне вдруг стало смешно. По-моему, я даже издал какой-то звук, похожий на хихиканье.

Китайский ангел, мать вашу…

Других, что ли, в штате небесной канцелярии не нашлось? Или у них по территориальному признаку распределяют? Погиб в Маньчжурии – получай серафима с раскосыми глазами и запахом камфоры.

– Хэ яо… – прошептала двушка, а потом осторожно влила мне в рот какую-то горькую дрянь.

Я попытался дернуться. Хотел выплюнуть пойло. Это был протест. Не собираюсь хлебать подозрительную хрень. Даже из рук китайского ангела. К тому же вкус у этой хрени – отвратительный.

Но тело было чужим. Ватным. Его словно прибили к жесткой кушетке невидимыми гвоздями, как коллекционную бабочку.

– Где… наши? – хрип вырвался из груди вместе с резкой, ослепляющей вспышкой боли.

– Тихо, господин, – Слева раздался мужской голос, пониже и погуще. – Лежи. Доктор Петрович тебя зашивал, как рваный парус. Старый Шэнь теперь выхаживает.

– Ой, да идите вы все на хрен… – отчётливо произнес я.

Потом плюнул на свои дебильные видения, закрыл глаза и провалился в спасительное «ничто».

Сколько еще прошло времени – понятия не имею. В состоянии беспамятства вообще теряешь ориентиры. Реальность начала возвращаться рывками.

Резкий вздох. Вспышка боли в левом боку. И голос «ангела», который продолжал что-то напевать на своем языке. Эта мелодия убаюкивала меня. Как хорошее, дорогое снотворное.

Боль в груди начала тупеть, превратилась из острого ножа в тяжелый, холодный серый камень.

– Слышь, серафим… – прошептал я, чувствуя, как сознание снова уплывает. – Сообщи там своим… в главном офисе… Пусть Очкарика пока в ад не принимают. Я его… лично… упакую и доставлю. Сечёшь?

Сознание мигнуло и погасло. Меня опять вырубило на непонятное количество времени.

Третий раз приходил в себя уже медленно. Это было похоже на попытку вылезти из чана с мазутом – тяжело, липко, противно. Боль в груди никуда не делась, она просто затаилась, пульсируя в ритме сердца.

Я слышал голоса. Тимофей говорил с двумя мужчинами. Очень тихо, по-заговорщицки. Ему отвечали.

Один голос – чистый, русский, принадлежал Сергею Петровичу. Тому интеллигентному доктору, который оказался в должниках у Горелова. Второй – имел характерный, рубленый акцент, который не спутаешь ни с чем. Китаец.

Меня аккуратно ворочали. Тело отзывалось на каждое движение тупой болью. Чем-то мазали – вонючим, холодным. Бинтовали сноровисто и туго. Поили. Иногда это была простая вода, иногда – наваристый бульон. Но чаще – невыносимо горькие травяные отвары. Я глотал их через силу только потому, что не имел возможности оттолкнуть чашку.

Картинки перед глазами менялись, как в калейдоскопе. Мое настоящее прошлое, детство и юность Арсеньева, заснеженный Харбин, кровь на полу типографии… Всё смешалось.

Иногда я снова слышал девичий голос. Голос ангела. Она напевала свои странные песни и о чем-то говорила со мной. Тоже на китайском.

Ну, в принципе, все ок. Китайский ангел не может болтать, к примеру, на французском. Или… может? Ангел же.

В очередное пробуждение картинка наконец обрела четкость. В комнате было светло. Солнце пробивалось сквозь мутные квадратики оконного стекла, высвечивая пылинки, лениво танцующие в густом воздухе.

Я прислушался к ощущениям. Лежу не на койке, не на топчане. Под спиной – сухое, обволакивающее тепло.

Кан… Это слово вдруг всплыло в голове само собой. Тут же пришло понимание – «каном» называют широкую кирпичную лежанку, застеленную тонкими циновками. В Маньчжурии это одновременно и кровать, и печь. Подогрев идет прямо от дымохода.

Охренеть можно. Откуда вообще это знаю?! Может, слышал в беспамятстве? Князь вряд ли был знаком с подобной конструкцией. А уж я сам – подавно.

Медленно втянул носом воздух. Странный аромат. Смешались резкие ноты камфоры, горьковатый дух жженой полыни и сладковатый аромат сушеных кореньев.

– Жар спал, – раздался вдруг голос Сергея Петровича. – За три дня! Это чудо какое-то. Мастер Шэнь, вы просто волшебник. Удивительно, что после ранения и штопки на скорую руку, у князя не начался сепсис. Ваша мазь творит невозможное. Рана выглядит так, будто прошла неделя, не меньше. Она затягивается прямо на глазах!

– Благодарите Манью, друг мой, – ответил китаец. – Это всё её заслуга. И её снадобья. Три дня моя внучка не отходила от вашего князя.

Я медленно, стараясь не тревожить бок, скосил глаза в сторону.

Слева возвышалась «стена тысячи ящичков» – огромный аптечный шкаф байцзыгуй. Темное дерево, засаленные медные ручки и бесконечные колонны иероглифов.

В следующую секунду до меня дошло. Я только что мысленно дал определение еще одному явлению китайской жизни. Нет, сто процентов это не чудеса и не волшебство. Наверное, пока валялся без чувств, в моём присутствии кто-то говорил все эти дурацкие слова.