Честь имею. Россия. Честь. Слава

– Столик и скамеечка есть, – сияла глазами Ольга.

– И место для костра, – смотря влюблённым взглядом на девушку, отвечал Яков.

Небольшой зал ожидания одноэтажного здание железнодорожного вокзала с билетной кассой, кабинетами дежурного и начальника железнодорожной станции, не мог вместить всех встречающих, поэтому многие из них ожидали прибытие поезда на улице. В тёплое время года вне здания, привалившись спиной к его наружным стенам, можно было поспать и дать отдых уставшим ногам, но в суровые сибирские зимние месяцы с трескучими морозами, часами ждать прибытие поезда вне здания было равносильно самоубийству. И те, кому места в зале ожидания не находилось, собирались группами, разводили костёр и возле него коротали время до прихода поезда. Но и у этих тощих костров, всё, что можно было пожечь, пожгли до них, некоторым из бедолаг не находилось свободного места. Бедняги, согревались подпрыгиванием, похлопыванием себя руками, но от этих действий быстро уставали и робко брели к кострам возле повозок, которых было в разы больше, нежели одиночных. Хозяева повозок привозили с собой дрова, и их костры были жаркие и над ними постоянно висел ведерный котёл с кипятком.

– Авось не прогонят, – думали. – Всё ж таки русские мы, не басурмане, которых столь развелось, что ступить некуда. Вона, и тута они. Ишь, кучкой собрались. Зыркают исподлобья и бормочут на своём басурманском языке. Плюнь, басурман, не промахнёшься. И всё после Великой войны, тфу, – сплёвывали, – выдумали… Великую назвали 1 Мировой. Забыли, что Первая Мировая была с французом, в одна тысяча восемьсот двенадцатом. Ох и наподдавали же мы им тогда. И этим тоже, – кивали в сторону прижившихся в Бийском районе нерусей, особняком сгруппировавшимся у костра, – хорошо наподдавали. Ладно те, которые обженились на наших девушках по любви, те смирные, законы наши чтят, а которые сычи, этих развелось, что тараканов за печкой. Тфу на них. Вона, сидят, шушукаются. Чего шушукаются? Ясно дело, какую-нибудь гнусность готовят. Диверсию на железной дороге, али ещё чего пакостное. Тфу на вас уродов окаянных, – снова плевали в сторону чехов, венгров и иных иноверцев, бывших военнопленных. И ведь не работают нигде. Чем живут? Ясно чем. Делом воровским промышляют, а которые и зверя в тайге бьют, рыбу бомбами глушат. Апосля их злыдневского дела в реках уже и рыбы не осталось, а про озёра и говорить нечего, всю выгребли, басурмане они и есть басурмане. Не ихненская земля, вот и издеваются на ней. А попробуй скажи и, что ты, скопом тут же придавят. А им хошь бы што, их не тронут. Деньгами откупаются от… ясно от кого, только попробуй скажи вслух, тут же и поминай как звали. Быстро под белы ручки и в распыл. Такова наша жизнь… крестьянская. Нет, к ём нельзя, к басурманам, а к своим запросто. Хотя тоже смотря к кому.

Много на Руси сердобольных людей, ещё больше участливых. Таких людей сразу видно. К их кострам без стеснения подходили все желающие. Здесь они получали не только место у костра, но и согревались горячим ароматным чаем, настоянном на лесных травах. Среди таких душевных людей был Смолин.

У костра Василия Борисовича было многолюдно. Многие жители Бийска знали Смолина и запросто подходили к нему, делились хлебом-солью и новостями, и он отвечал им добром, угощал горячим чаем и картошкой, печёной в углях костра.

– А утром нашли его замёрзшим, – сидя у костра, тяжело вздохнул крестьянин лет сорока.

– Прям насмерть? – переспросил рассказчика молодой мужчина.

– Мертвее не бывает. В метель забрёл в ту деревню, откель шёл уже не узнаешь, и стал стучаться в дома, чтобы пустили обогреться и переночевать. Никто не пустил. Напуган был народ в то время. Банды лютовали. Вот он и замерз, а перед этим снял с себя тулуп, разделся догола и уснул мёртвым сном. Поутру и нашли его белого, как ледышку.

– А пошто разделся-то? – проговорил молодой мужчина.

– А мне откель знать, мошь решил, что голого легше похоронить, а мошь, чтобы долго не мучиться, замерзая. Сейчас, поди, узнай, спросить некого уже. Схоронили его. А говорят, совсем ещё молодой был мужик-то. На вид лед двадцать, не боле.

– А мошь от возлюбленной своей возвращался, а тут метель, заплутал, – пытливо заглядывая в глаза рассказчика, проговорил всё тот же молодой крестьянин.

– Всё могёт быть. Знамо дело, сам по молодости от своей крали, в соседней деревне жила, как-то кругаля дал, пока до дому своего добрался. Замёрз как цуцик, будь она неладна.

– Краля што ли?

– Чего краля?

– Ну, эта, которая твоя, чтобы была неладна! – не унимался молодой.

– Тфу на тебя, дурная голова, – незлобиво ругнулся рассказчик. – Метель сказал, будь она неладна.

– А-а-а! – протянул молодой. – Понятно, ежели так.

– Да, – тяжело вздохнули слушатели. – Вот она жизнь-то, какая бывает. Плохой народ у нас. Дряной!

– Ежели как те, – рассказчик кивнул в сторону брички, стоящей у правой стороны здания вокзала, – то оно, конечно, такие не токма в дом не впустят, ещё и собак спустят. Сидят обособленно, никого к своему костру не подпускают.

– Куркули, – ответил худенький старичок в залатанном тулупе. – Такие спустят!

Медленно идёт время, когда его торопишь.

– Вот спрашивается, что он опаздывает? Уже на пять часов, а от Барнаула всего-то 160 км, по дороге железной, – с тяжелым придыхом явно больных лёгких, проговорил старичок.

– А оно завсегда так. Я, правда, не ездил на поезде, на пароходе люблю, а только слышал, что завсегда так, опаздывает.

– И мы с Зей долго ехали, – проговорила Ольга.

– Ага! Когда тебя, Оля, с Зоей встречали, так он аж на шесть с половиной часов опоздал, – посмотрев на Ольгу, ответил Яков.

– Если бы не дядя Петя, он с нами ехал из самого Барнаула, то мы бы с Зоей с ума сошли, Правда, правда! Дядя Петя всякие интересные истории рассказывал. Почти одиннадцать часов ехали, а по расписанию всего 3 час 44 минуты. Мы даже и выспаться успели, – улыбнулась Ольга.

– Красиво улыбается, Олюшка! Прям, одно загляденье! Смотрю на неё, аж сердцу радостно, – мысленно вздыхал Яков. – Однако ж она вон какая… красивая и в Барнауле живёт.

– Скоро должен подойти. Надо бы воды принести, – заглянув в котёл, висящий над костром, проговорил Василий Борисович. – Пётр приедет, а у нас пусто.

– Я быстро, – проговорил Яков. – Шас ведро возьму с телеги и сбегаю.

– Погодь минутку, – остановил Якова Василий Борисович. – Слушай, что скажу. Как поезд подойдёт, оставайся здесь. Я один Петра встречу. И ты, Ольга, будь с Яковом, – прислушиваясь к звукам железной дороги, проговорил Смолин. – Народ нынче не пойми какой. Оторви и выбрось! С виду вроде бы добрый, а что у него на уме один Бог ведает! Оставить телегу без присмотра никак нельзя, угонят вместе лошадью, а я взял её у Петра Ивановича под честное слово.

– Понимаю, батя! Чай не маленький! – ответил Яков. – А за Ольгу не волнуйся, я за неё кому хошь голову сверну.

– А как же Таня Леканова? – пристально посмотрев в глаза сына, проговорил Василий Борисович.

– А в неё Павел Грибов и Быков Егор влюблены. Вот пусть они и разбираются с ней, а мне она ни к чему.

– Оля к чему, значит! – улыбнулся Василий Борисович.

– Ага! К чему! – ответил Яков и, вынув из телеги ведро, проговорил. – Пойду за водой. И правда, весь котёл уже выпили. Пётр приедет, а согреться нечем будет.

– Вот такие дела, Ольга. Любит Яков тебя, и крепко, – лишь только сын отошёл от телеги, задумчиво вглядываясь в глаза девушки, проговорил Смолин. – Давно уже заметил за ним, с той поры, когда девчоночкой впервые приехала в село. Дай Бог памяти, когда это было, – Смолин потёр лоб.

– В двадцать восьмом году. Петя в тот год окончил пехотную школу в Омске. Зоя тогда вместе с Петей приехали к вам, дядя Вася, а я чуток позднее. С трудом отпросилась в горкоме комсомола. Мне тогда было 16 лет, а Яков совсем ещё маленький был.

– Маленький, да удаленький. Приметил тебя и не отходил ни на шаг. Помню, как вился возле тебя, а ты ругалась на него, что не даёт тебе даже посидеть одной на скамеечке.

– А чё он… и взаправду не давал! – ответила Оля, вспомнив, что Яков действительно увивался возле неё и не давал побыть с Петром наедине. – Противный был, прям, ужас. Сейчас особо не пристаёт, а вижу, глазами так и сверлит.

– Взгляд плохой у него?

– Не плохой, навязчивый, как раздевает, прям, всю. Мне аж неловко становится. Начинаю осматривать себя, думаю, показалось что-то из-под одёжки. Я ему так и сказала надысь, чтобы не сверлил глазами, неуютно мне от его взгляда, и не нужен мне никто. У меня ответственная комсомольская работа, не до любви мне.

– Ой, ли?! – покачал головой Василий Борисович.

– Ну, дядя Вася! – нахмурилась Ольга. – Всё-то вы знаете. Люблю я Петю! И что? Вот люблю и всё тут! И Зоя меня не удержит. Вот как хотите, а решила уже. Вам могу сказать, вы, знаю, никому не расскажете, не могу я без Петеньки.

– Добрая и красивая ты девушка, Оля, только счастье своё упустила. Отпусти Петра из сердца своего. Знаю, тяжело, но, что уж теперь. Семья у него. А решение своё… догадываюсь, какое приняла, оставь при себе. Не гоже семью разрушать.

– Понимаю я всё, дядя Вася, но здесь, – притронувшись к сердцу, – до сих пор болит. Не могу удалить из него мою любовь, Петеньку. Первая она у меня, любовь-то, и последней будет. Поклялась я перед Богом, даже в церковь ходила.

– Сложно всё это. Не могу и не имею права приказывать. Однако прислушайся к моим словам. А покуда послушай притчу и вдумайся в её слова.