Огонь, Пепел и Кровь

Таймир фыркнул, буркнул что-то невнятное про "старые чурбаны"и протиснулся мимо них к теплому свету и шуму таверны. За спиной слышалось ворчание Гуся: "Погоди у меня, птицелов…".

«Три Селедки» встретили его знакомым чадом: запах дешёвого вина, рыбьего жира, пота и дыма, плывшего из очага. Гул голосов, хриплый смех, пьяный спор о рыбацком клёве – всё как всегда. Сбросив мокрый плащ в углу, Таймир направился к стойке.

Он поставил на стойку медную монету: – Марфа! Вино, что не скисло ещё, в честь моего возвращения из объятий болотных духов. Они там такие же ворчливые, как твой Гусь, только пахнут приятнее.

Марфа, хмурясь, налила ему кубок: – Духи, говоришь? От них бы хоть улов был. А от тебя – только грязь на полу да пустые бутылки. Расплатись по старым долгам, потом про духов расскажешь.

Таймир осушил кубок почти залпом и, отставив его, позволил глазам, беспокойным и острым, методично прочесать зал. Та самая медная проволока оказалась бойкой девкой с острым язычком, но суть была не в ней.

Взгляд зацепился за неприметную фигуру в дальнем углу, за синей занавеской, отгораживавшей от общего зала полутемную нишу. Человек сидел спиной к стене, его лицо скрывалось в глубине капюшона из грубой дорожной ткани. На столе перед ним стоял недопитый кубок и лежала… перевёрнутая медная монета.

Знак.

Таймир налил второй кубок и неспешно направился в дальний угол. Голос его прозвучал громко, нарочито простонародно: – Не занято, путник? Присяду, а то ноги отваливаются. Гудят, будто колокол на башне, что ветром качает.

Человек под капюшоном молча кивнул, не поднимая головы. Таймир тяжело опустился на скамью, с шумом выдохнув, и поставил кубок на стол. Его рука легла на грубую древесину ладонью вверх – и на смуглой коже внутренней стороны запястья, обычно скрытой поручнем, на мгновение мелькнул и исчез выжженный знак: тонкий зелёный росток, пробивающийся из семени, заключённый в синий круг.

В тусклом свете масляной лампы из-под капюшона мелькнуло худое, аскетичное лицо с глазами цвета тёмной воды – невероятно старыми и бездонно усталыми. Пальцы незнакомца коснулись края перевёрнутой монеты. – Он получил? – Голос был тихим, как шелест сухих листьев, но этот шёпот странным образом прорезал весь шум таверны. – Получил, – прохрипел охотник, отпивая вино. – Звездочёт ковыряется, как крот в чернозёме. Глаза горят. Ведун… старый лис, что-то чует. Насторожился.

– Ведун Варфоломей, – сказал незнакомец, и в его устах это имя прозвучало как давно изученная аксиома. – Умён. Осторожен. А осторожность в наши дни – единственная форма мудрости. Церковные крысы уже вьются у «Путеводной Нити». Шепчутся. – Он медленно отпил из кубка. – Ты рисковал, добывая это. И не меньше – принося сюда.

Таймир сжал кубок так, что костяшки его пальцев побелели. – Риск – мой хлеб. Да и… – он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише и острее, – …разве не ради этого я гребу против течения все эти годы? Чтобы однажды… стоять в одном строю с вами? Под знаком Ростка? И в конце концов… – его взгляд на мгновение оторвался от лица незнакомца и устремился вверх, словно пытаясь пробить душный потолок таверны и увидеть небесную бездну, – …хоть раз в жизни побродить среди звёзд?

Незнакомец долго смотрел на него. Его усталые глаза, казалось, взвешивали каждую крупицу его души, измеряя вес мечты и прочность намерений. – Желание – семя, Таймир. Но Орден «Возрождение» – не гильдия искателей приключений. Мы – садовники. Мы сажаем семена Знания в мёртвую почву этого мира. Поливаем их терпением. И ждём. Века, если потребуется. Он провёл пальцем по едва заметному зелёному ростку, вышитому на его поношенном плаще. – Наша сила – в тишине. В незримости. Грубое вмешательство… попытка рубить топором сорняки церковного мракобесия… вызовет лишь бурю, что сметёт и нас, и все всходы. Мы не воины. Мы хранители. Передаточное звено. – Его взгляд снова встретился с взглядом охотника, наполненный безжалостной ясностью. – Как ты сегодня.

Таймир опустил взгляд. Разочарование, горькое и густое, как дёготь, подступило к горлу, но сквозь него пробивалось холодное понимание. – Значит, я так и останусь… вьючной тварью? Курьером? – выдохнул он, с ненавистью глядя на свои грубые, в шрамах руки.

– Курьер, доставивший ключ от двери, что отделяет этот мир от тьмы, – разве это мало? – В голосе незнакомца впервые прозвучали ноты не суровой правды, а чего-то, похожего на понимание. – Твоя роль, Таймир, не в том, чтобы стоять в строю. Она – в движении. Ты наши глаза и ноги там, где мы, прикованные к тени, бессильны. Твоя грубость – твоя лучшая кольчуга. Продолжай быть Таймиром – охотником за диковинками для чудаков. Ищи. Слушай. И живи. Чтобы могли прорастать и наши семена.

Он сделал паузу, давая и словам прорасти. – Орден видит не только твою преданность. Он видит твоё сердце. Путь к Ростку начинается с одного шага. Ты его уже сделал.

Напряжение в сведённых плечах Таймира чуть ослабло. Он кивнул, снова поднося кубок к губам, чтобы скрыть предательскую дрожь в руке – дрожь от горечи и странной, щемящей надежды. – Ладно, – прохрипел он, отставив пустой кубок. – Буду искать. За Гнилыми Болотами, у подножия Спящего Великана… Говорят, там целое гнездо «небесного хлама». Может, и впрямь ещё ключи сыщем. Он грубо хмыкнул, отряхиваясь от тяжёлых мыслей, как от налипшей грязи. – Сначала, правда, отдохну. С медной проволокой. Баба – тоже лекарство от дури, как ни крути. Проверено.

Незнакомец почти незаметно улыбнулся в тени капюшона. – Отдыхай, Таймир. Ты его заслужил. Но помни о тишине. Осторожность – твой щит и наш. – Он поднялся. – Я ухожу первым. Не провожай взглядом.

Он отодвинул скамью, бросил на стол пару медяков. Перевернутая монета исчезла в складках плаща. Таймир не видел, куда он делся – человек растворился в толпе и дыму таверны, как призрак.

И лишь тогда, уже растворяясь в ночи за стенами «Трёх Селедок», агент ордена чуть склонил голову к складкам плаща у своего плеча и тихо, отчеканивая слова, произнёс:

– Для протокола: когда субъект «Волк» достигнет зрелости… обеспечить ему доступ к Звёздным Садам. Пусть погуляет.

Таймир допил вино. Горечь ещё щипала, но её уже теснило тёплое, незнакомое чувство – он был не пешкой, а звеном. Он поймал взгляд девушки с медными волосами – Любаши, как окликнул её кто-то из завсегдатаев, – и подмигнул ей, натягивая привычную маску бравады.

В этот момент к его столу подошла сама Марфа. Хозяйка с фигурой, не уступавшей пивной бочке, с руками в ожогах от кузнечного молота и взглядом, острым как шило. Она поставила перед ним новый кубок, наклонилась, будто поправляя скатерть, и бросила шёпотом, едва слышным под гам: – Серые здесь, Волк. Спрашивают про охотника за диковинками. Глаза, как у крыс в амбаре. Она выпрямилась, громко добавив на всю таверну: – На, выдуй, дорогой! Вид у тебя, будто чёрт на аркане тебя катал. Любаша! Подлей гостю, не зевай!

Таймир кивнул, стараясь, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Под столом его рука сама потянулась к клинку за поясом. Серые. Уже тут. Спрашивают.Он видел, как Марфа, отойдя к стойке, коротко и многозначительно переглянулась с Гусем, который только что вошёл, отряхиваясь от дождя. Вышибала был бледен, как полотно.

И тут дверь таверны с треском распахнулась, ударившись о стену.

Шум стих, будто перерезанный ножом. В проёме, заливаемые косыми струями дождя, стояли двое. Серые плащи. Широкополые шляпы. На груди у обоих – бронзовый символ: стилизованная кровавая слеза. Знак «Святой Плахи Матушки». Их взгляды, холодные и методичные, поползли по залу, выискивая. Воздух пропах сыростью, железом и страхом. Даже Гусь замер, вкопанный в пол.

Один из Серых, повыше, шагнул вперёд. Его голос, глухой и безжизненный, разрезал тишину: – Мир праху заблудших. Ищем человека. Охотника за древностями. Зовут Таймир. Говорят, он здесь.

Его спутник, коренастый, с перебитым носом, бесцеремонно обвёл зал взглядом. Рука лежала на рукояти дубинки с шипами.

Таймир не двинулся. Сидел спиной к двери, в тёмном углу. Ладонь крепче сжимала рукоять кинжала. Сердце колотилось, выбивая дробь в висках. Знают имя. Знают, где искать. Светозар… Башня…

В таверне стояла мёртвая тишина. Слышно было, как трещит огонь в очаге и капает с плащей Серых на пол. Любаша застыла с кувшином. Марфа стояла за стойкой, её лицо – каменная маска, но глаза метали молнии.

Высокий Серый сделал ещё шаг. Его тень легла на середину зала. – Ну что? – спросил он, и в голосе зазвенела сталь. – Где этот старый вор? Или сейчас любителей старых железок станет меньше?

Таймир сжал рукоять кинжала до хруста в костяшках. Выбора не было. Он глубоко вдохнул, готовясь повернуться. Готовясь к бою в этой тесной ловушке, где не развернуться, но можно и нужно успеть всадить клинок в глотку первому Серому, прежде чем дубинка второго раскроит ему череп.

Глава 3: Где огонь встречает лёд

Лето 289. Месяц Грозень.

Лес Светобор дышал влажным запахом хвои и прели, наполняя воздух жизнью. А в боярском доме в Роденичах пахло жареным гусем, воском и… напряжением. Милава сидела за столом, но не видела яств. Ее нос щекотал запах прогорклого гусиного жира, пропитавшего скатерть. Перед ней стоял образ: огромный кабан, хрипящий в папоротниках… и он – Ярон, охотник с луком из темного дерева и серыми глазами, холодными как туман.

* * *

Хрип. Падение. Ярон уже снимал тетиву, когда конский топот разорвал тишину. Милава вылетела из чащи на вороном, кольчуга звенела, за ней – двое запыхавшихся стрельцов.

– Эй, промысловик! – Ее голос звенел, но не властно, а азартно. – Неплохо положил борова.

– Мой зверь, – отрывисто бросил Ярон, рука на рукояти ножа. Взгляд – настороженный, как у волка. – Чего надо?

– Твой? – Она спешилась, легкая. – Мы гнали его полчаса. Моя стрела в ляжке. Видишь? – И указала на густую струю крови, сочащуюся из раны на ноге кабана. – Твоя добила. Добыча пополам. Закон.

– Закон? – Он фыркнул. – В Светоборе закон один: чья стрела сразила – тому и трофей. Твоя – царапина. Он бы ушел. Моя – в сердце. Значит, мой. А вы шумом спугнули добычу. Кто вы? Заблудились?

Его грубость была как удар ветки по лицу. Но в ней была сила, правда леса. Не как у придворных юнцов. Он стоял, корнями вросший в землю, часть этого дикого мира.

– Заблудились? – Она шагнула ближе, запах конского пота, кожи и чего-то лесного ударил в ноздри. Голос стал ниже, теплее. – Лес велик. Легко сбиться. Я – Милава. Дочь Бояна, что рубит лес для князя. А ты? Леший? Или имя есть?

Охотник замер. Гнев еще пылал, но ее шаг, ее взгляд – открытый, насмешливый, интересующийся – сбили спесь. Он видел боярскую дочь, но что-то в ее глазах горело – к нему.

– Ярон…

* * *

– …и князь Всеслав весьма благосклонен, – голос матери, Людмилы, разрезал воспоминание, как холодный нож. Она сидела во главе стола, прямая, в шелках цвета сливы, жемчужные гроздья в ушах. – Сватать тебя к княжичу Вячеславу будут на Спасов день. Княгиня Ольга лично настаивает. Особенно после того, как княжич упомянул твою… диковатую прелесть.

Диковатая прелесть. Слова впились в сознание, и образ Ярона на мгновение померк, вытесненный холодной усмешкой матери. Людмила улыбнулась тонкими губами, ее взгляд скользнул по Милаве, оценивая, как товар. В дверях замер старый эконом Игнат с графином. Его лицо, обычно непроницаемое, выдавало легкое напряжение. Из Вележичей. Брат – промысловик.

– Игнат! – Боян рявкнул, заметив его выражение. – Нечего тут уши развешивать! Вина! Самого старого, из погреба! Отметим княжескую милость! Да не мешкай!

Игнат молча кивнул, быстро удаляясь. Людмила тем временем заметила юную служанку Дуняшу, несшую кувшин кваса. Рука девушки дрогнула, и несколько капель упали на вощеный пол.

– Дура! – Людмила взметнулась, легкая, как змея. Резкая пощечина хлопнула по щеке Дуняши. Кувшин едва не выпал. – Гляди под ноги, неуклюжая тварь! Платье новое испортишь – из жалованья вычту!

Дуняша покраснела до слез. Шаркнула, бормоча что-то несвязное, едва удерживая тяжелый кувшин. Людмила села, поправив перстень с сапфиром.

– Небрежность, – вздохнула она. – Вот почему простонародью нельзя доверять тонкие вещи. Ни чувства такта, ни ловкости. Ты уж, Милавочка, будь осторожней с княжичем. Не разбей его сердце своей… природной непосредственностью. – Ее улыбка была ядовитой.

Милаве стало душно. Княжич Вячеслав – мальчишка с жирными пальцами и пустым взглядом. Вспомнились серые глаза, полные жизни. Месяц. Целый месяц тоски по лесу, по нему. Но он не пришел.

– Честь большая, матушка, – выдавила она, глядя в тарелку, где соус напоминал запекшуюся кровь.

– Честь? – Боян Милович, ее отец, оторвался от ребра кабана. Лицо его, широкое, некогда крепкое, теперь обрюзгшее от излишеств, пылало. На мизинце – массивный перстень-печатка. – Честь – ладно! Но дело – вот что! – Он стукнул кулаком по столу, зазвенела посуда. – Князь жалует рубить глубже в Светобор! До самой Черной Гривы! Сосна там – чистое золото! Мачты для ладей! Оброки княжеские пополнятся, да и нам… – Он многозначительно потёр большой и указательный пальцы. – …перепадет. Знатно! Игнат! Где вино, черт возьми?!

– Там промысловики, отец, – осторожно вставила Милава. – Вележичи кормятся тем лесом. Зверя бьют, грибы-ягоды берут… Черная Грива – их угодия.

– Промысловики? – Боян фыркнул, брызгая квасом. – Пусть кормятся в отведенных межах! Княжеская воля выше их заячьих троп! Кто не встроится – пусть батрачит в артели у Щепы! За харчи да кров! Милава представила Ярона с топором в артели. Сгорбленного, с потухшими глазами. Сердце у нее болезненно сжалось.

– Завтра поедем в Вележичи. Огласим волю князя. Ты поедешь со мной, Милавочка. – Он посмотрел на дочь, и в его глазах мелькнул расчет. – Пора народу показать, в чьих руках будет их судьба. Пусть посмотрят в лицо будущей княжны. Авось, смирятся быстрее. Рудовар! – Боян обернулся к высокому, широкоплечему юноше с чеканными чертами лица и умными глазами, стоявшему у стены в добротной кольчуге. – Ты с нами. Присмотри за дочерью. Будь ее оруженосцем.

Рудовар, сын обедневшего рода, ныне кузнец в Роденичах, склонил голову в почтительном, но не раболепном поклоне. Его взгляд скользнул по Милаве – теплый, преданный, с долей надежды. Агафья, сидевшая рядом, вдруг прикрыла рот веером, но Милава уловила едва заметный румянец на ее щеках и томный блеск в глазах. «Агафья и Рудовар… В амбаре…» – почему-то вспомнилось Милаве. Подруга была хитра и знала толк в тайных утехах.

– Как прикажете, боярин, – ровно ответил Рудовар. – Жизнь свою положу за честь госпожи Милавы.

– Вот и славно! – Боян буркнул. – И оденься прилично! Не в свои охотничьи обноски! – Он презрительно смотрел в пустоту, – Покажем этим лесным кротам, кто здесь хозяин!

* * *

Ночь не принесла покоя. Мысли о предстоящей поездке, о Яроне, о княжиче метались в голове, не давая сомкнуть глаз. И вот, рассвет. Серый и мокрый.

Милава стояла перед шкафом, глядя на висевшее там платье – изумрудный бархат, золотые волки княжеского герба. Удавка. Ее пальцы коснулись знакомой грубой ткани на другой вешалке – поношенная кольчуга, крепкие кожаные штаны, вытертые на внутренней стороне бедер от седла, старые, но надежные сапоги. Запахло конюшней, дымом и… свободой.

– Милавочка! Да ты окончательно рехнулась! – В горницу впорхнула Агафья, уже облаченная в дорогие, но практичные для поездки шелка цвета утренней зари, отороченные беличьим мехом. Лицо ее, обычно надменное, выражало откровенный ужас. – Ты же едешь как посланница князя! Будущая княжна! А ты… ты собираешься предстать перед этим сбродом, как конюхова дочь? Твоя матушка… – Она выразительно замолчала, представляя гнев Людмилы.

– В седле в бархате только ноги до крови натрешь, да и в грязи по колено, – отрезала Милава.

Она привычным движением надела грубую шерстяную тунику, а затем, вздохнув, втянула воздух и натянула поверх нее кольчугу. Холод металла, смягченный тканью, все равно пробрал до кожи…

– Отец понимает… Ложь. Ему все равно, лишь бы не перечила в главном.

– Понимает? – Агафья закатила глаза, изящно опускаясь на лавку. – Он тебя балует, как диковинную зверушку. А Людмила Ростиславна… Ох, Милавочка, это самоубийство! Все увидят! Зазноба княжича, если узнает… – Она бросила короткий, но выразительный взгляд в сторону двора, где Рудовар проверял подпругу своего мощного вороного жеребца. На ее губах мелькнула едва уловимая улыбка, но сменилась гримасой легкого раздражения, когда заметила, каким взглядом Рудовар смотрит на Милаву. – Хотя… чего мне тебя пугать? – голос ее стал сладким, как забродивший мед. – Может, твой кузнец-оруженосец тебя защитит?… от сплетен.

– Пусть узнает! – Милава резко повернулась, игнорируя намек. В ее глазах вспыхнул знакомый Агаше огонек непокорности. – Пусть видит, какая я на самом деле. Не кукла в парче. Может, тогда отстанет со своими жирными пальцами.

Агафья ахнула, потом ее тонкие брови поползли вверх. На губах появилась язвительная усмешка.

– Ого! Это… из-за того самого? Лесного полудикаря? Ярона, кажется? Из-за которого ты по вечерам вздыхаешь, как последняя дуреха? И ради этой… грязи… ты нашим готова пожертвовать?

Милава покраснела до корней волос.

– Не вздыхала. Он просто… был там. Помог с кабаном. И… я видела в его глазах что-то. Будто… будто он увидел меня. Настоящую. А я увидела его. Обнаженную душу. Без прикрас.

– Обнаженную душу? – Агафья фыркнула скептически. – Милавочка, родная, очнись! Ты просто нарядила первого попавшегося дикаря в одежды своих грез! С чего ты взяла, что он что-то "увидел"в тебе? Кроме барской дочки с охраной, нарушившей его охоту? Твои чувства затмили разум!

– Ты не понимаешь! – Милава сжала кулаки под кольчугой. – Там… в лесу… я была собой. Не Милавой Милович. А просто… девкой с луком. А он… он видел ту девку. Ненадолго. А сегодня… – Она махнула рукой в окно, где на подворье слуги суетились вокруг отцовской тяжелой кареты, груженной несколькими бочонками вина и тюками с "дарами"(дешевыми платками и гребнями). Десяток стрельцов в добрых кольчугах и с арбалетами строились под командованием сурового мужчины с седыми висками и шрамом через бровь – сотника Глеба. Лица чужие, жесткие. Несколько стрельцов с топорами уже рубили кусты, пытаясь расширить тропу для кареты. – Сегодня он увидит боярыню. Дочь человека, который пришел отнять его лес, его хлеб, его воздух. Что если… – Голос сорвался в шепот. – Что если он отвернется? Что если та искорка… погаснет? И окажется, что это была лишь моя глупая выдумка?

Страх, холодный и липкий, сдавил горло. Агафья смотрела на нее, и усмешка медленно сошла с ее лица. Вместо нее появилось что-то вроде… жалости.

– Искорка? От промысловика? – Она покачала головой. – Милавочка, ты больна. Лесной лихорадкой. Это опасно. И смертельно глупо. Забудь этого Ярона. Он – пыль под копытом твоего коня. И как неблагодарная дурочка, ты плюешь на золото, что у тебя под ногами, чтобы гоняться за пылью. Смотри на княжеский терем! Или… на кузнеца. – Она томно вздохнула, потом кивнула в сторону Рудовара, который ловко вскочил в седло. – Он, по крайней мере, знает, как обращаться с оружием… и не только. – Ее взгляд на мгновение стал затаённо-страстным.

* * *

Дорога… С каждым шагом вглубь Светобора она все больше походила на дорогу в ад. Воздух пах и гнилью, и свежей древесиной, как рана на теле земли. Еще неделю назад здесь пахло диким медом и шалфеем. Милава почувствовала, как желудок сжался от тошноты, а в горле встал ком. Места, знакомые по прошлым охотам, были изуродованы. Где шумели дубравы, зияла чудовищная рана. Гектары вырубок. Пни, как обрубки конечностей, торчали из грязного месива земли, щепы и растоптанного папоротника. В глубине, копошились дровосеки с волами, оставляя за собой черные шрамы вырубок, валя сосны-великаны. Грохот падающих гигантов, скрип лебедок, грубые крики – все сливалось в мерзостный гул, заглушавший птиц. Горький запах смолы и смерти висел в воздухе.

– Широко шагает артель! – довольным басом прокомментировал Боян, выглянув из окна кареты. Он не видел смерти. Он видел штабеля бревен – золотые монеты в его кошельке. – До Черной Гривы – рукой подать! Прибыль будет знатная!

Милаву скрутила тошнота. «Он видел это? Знает, что это работа моего отца?» Ее вороной конь нервно захрапел, учуяв страх и чуждые запахи. Рудовар, ехавший рядом, сузил глаза, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. Он чувствовал то же, что и ее конь – скрытую угрозу, таящуюся в этом искалеченном лесу.

– Ужас… – прошептала Агафья, брезгливо морща носик. – И вонь… Как после мора.

– Это не мор, – тихо, но с ледяной яростью сказала Милава. – Это люди. Наши люди.

Она вонзила шпоры в бока коня, рванув вперед, прочь от кощунства. Но картины разрушения преследовали ее, как кошмар.

Дорога сузилась в грязную колею. Карета Бояна, неуклюжий символ власти, застряла по оси в глубокой рытвине, несмотря на усилия стрельцов, рубивших кустарник впереди.

– Чертова грязь! Сукины корни! – Боян высунулся, багровый от злости. – Глеб! Вытаскивай! Живо! Милава! Скажи этим болванам – карету бросать! Коня мне, живо! А дары… Щепа! – Он крикнул управляющему артелью, тощему, вертлявому человечку с хитрой физиономией, ехавшему на понурой кляче. – Распорядись! Выгружай бочонки и тюки! Пусть несут на носилках! Не растеряй, смотри!

– Будьте спокойны, боярин! – засуетился Щепа, прыгая с седла. – Все донесем, до зернышка! Эй, вы! Ленивые задницы! За работу! Бочонки княжеские – бережно! Носилки – сюда!

Пока отец с руганью выбирался, а стрельцы под командой Глеба и Щепы возились с каретой и дарами, Агафья, подобрав шелковые полы, шептала Милаве:

– Ну что, "княгиня лесная"? Еще хочешь мою компанию до опушки? Хотя бы здесь не слышно, как твой батюшка ругается, как погонщик вьючных ослов. А кузнец… неплохо выглядит в седле. – Она бросила долгий взгляд на Рудовара, который помогал стаскивать тяжелый бочонок.

– Лучше грязь, чем вонь отцовского гнева и пота стрельцов, – парировала Милава, но без злобы. Она смотрела в чащу. Он там?

– Ты все еще надеешься его увидеть? Твоего… лесного духа? – Агафья понизила голос.

– Если боги милостивы – нет, – ответила Милава, глядя куда-то вдаль. – Но если он там… если увидит меня рядом с отцом…

– Он плюнет под ноги и отвернется, – констатировала Агафья. – А ты будешь реветь в подушку, пока княжич Вячеслав выбирает тебе свадебный венец. Хотя… может, Рудовар утешит?

– Или… – Вдруг на губах Милавы появилась дерзкая, почти безумная ухмылка. – Или он схватит меня за руку и утащит в чащу. И никто не найдет.

– Ты… ты в своем уме?! – Агафья ахнула, отшатнувшись. – Он же дикарь! Он может… может сделать с тобой что угодно!

– Может что? Привязать к сосне? Украсть, как куницу из ловушки? Продать купцам за море? – Милава рассмеялась, но в глазах не было веселья. – Агаша, если бы ты видела его… Он не из тех, кто крадет. Он из тех, кто забирает. Силой. Если захочет.

Агафья смотрела на нее, словно впервые видела. Потом ее взгляд стал острым, анализирующим.

– Ты… ты влюблена. По уши. И это страшно.

– Нет! – резко оборвала ее Милава. – Я не хочу быть разменной монетой! А он… он единственный, кто увидел не дочь Бояна, а меня. И я…

– Может… – Агафья скрестила руки на груди, ее дыхание стало заметно чаще. – А может и нет, он просто увидел в тебе удобную мишень для своей ненависти к княжеской власти. Если нет, тогда беги, – неожиданно тихо сказала Агафья. Ее глаза сверкнули азартом заговора. – Прямо сейчас. Пока батюшка возится с каретой. В лес. К нему. Я скажу, что ты поехала вперед разведать дорогу. Рудовар, наверное, погонится… но не сразу.

Сердце Милавы бешено заколотилось. «Бежать? Сейчас? Найти его?» Она посмотрела на густую стену деревьев, манящую и пугающую.

– Милава! Коня, я сказал! Или ты оглохла?! – рев Бояна, похожий на медвежий рык, разрушил миг безумной надежды.

* * *

У опушки, где дорога окончательно терялась в тропах, их встретили двое егерей из Вележичей. Старший – коренастый, с седой щетиной и лицом, как дубовая кора (Степан). Молодой – долговязый, с колчаном через плечо (Мирон).

– Боярин, – кивнул Степан без тени подобострастия. – Ждали. Народ на сходе. У священного колодца. Неспокойно. Вести ваши… недобрые.

– На сходе? – Боян нахмурился, но в глазах мелькнуло беспокойство. – Кто собрал? Велемир?

– Велемир. Да и сами волнуются, – Степан бросил взгляд на группу стрельцов, несущих на самодельных носилках бочонки и тюки, на Милаву в простой одежде, на вертлявого Щепу, суетящегося рядом. Его взгляд на миг задержался на кольчуге Милавы – удивление? – Лес – жизнь наша. Черная Грива – святое. Вести ваши… как нож в сердце.

– Чего нож? – Боян фыркнул, пытаясь взять важный тон, но голос предательски дрогнул. – Князь жалует лес разработать – честь им! Золотая жила! Радоваться надо! Везем дары! – Он махнул рукой в сторону носилок. Щепа засуетился еще пуще.