Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка

Усевшись на лавку в хибарке деда Луки, я принялся рассказывать машинисту о наших мытарствах и о болезни Мити.

Он меня внимательно слушал.

– Чем же вам помочь, бедные мои бродяжки? – задумался он, когда я закончил невеселый рассказ. – Ладно, так уж и быть…

Он достал из-за висевшей в углу иконы небольшой завернутый в тряпицу сверток. В нем были деньги.

– Вот, – сказал машинист, подавая мне две новенькие кредитки, –  держи, матрос, только с одним уговором: как только поправится твой друг, чтоб в тот же день и духу вашего здесь не было. Немедля отправляйтесь домой, слыхал?

Я не знал, как благодарить деда Луку, и, пряча за пазуху деньги, дал ему слово уехать в Севастополь, как только Митя выйдет из больницы.

– А то долго ли до беды, – добавил он, – гляди, кончите так, как Гришка Баклажан, царство ему небесное…

– А что с Гришей, дядя Лука? – вскрикнул я, не веря своим ушам.

– Да ты и не знаешь? Так вот, слушай… Дед набил табаком трубочку, закурил.

– Так вот… Вскоре после вашего с Митькой ухода в город Баклажан переключился на железную дорогу. С взрослыми ворами связался, понятно? – пояснил дед Лука. – Когда я об этом узнал, стал уговаривать Гришку бросить нехорошее дело. Но, – вздохнул старик, – уговоры мои и просьбы ни к чему не привели. Тогда пришлось их прогнать отсюда, с водокачки… От греха подальше… И заметь, – продолжал дед Лука, – они при этом не сказали мне ни одного грубого слова, еще даже поблагодарили за приют и с этим перекочевали в другое место. Хорошие были бы ребята, да жизнь их покалечила, – задумчиво сказал машинист. – Ну так вот, слушай дальше. Совсем на днях увидел я одного паренька из Гришкиной компании. Вот он и рассказал мне, чем ихние темные дела закончились.

Слушай же, Васька! И запомни на всю жизнь, к чему такое баловство приводит! – взволнованно проговорил старик, строго глядя на меня. – В одну из темных дождливых ночей они залезли в вагон с сахаром, конечно, на ходу. Охранник заметил и поднял стрельбу. А в тот момент состав уже перевалил через подъем и стал набирать скорость. Ну, Баклажан и решил тут же дать стрекача, прямо на насыпь… Ну и…

Дед часто заморгал глазами, достал из кармана носовой платок и громко высморкался.

– То ли контрольный столбик тут подвернулся, то ли что другое, но покатился он с насыпи не вниз, а под колеса… и был таков… Вот как свою жизнь закончил бедный сиротинка Гриша Корж! Царство ему небесное! – проговорил, перекрестившись, старик.

Мы долго сидели молча. За окном темнело, приближался вечер.

– Ну, засиделся я с тобой, – спохватился дед Лука и встал. – Пойду покачаю трохи водички. А ты оставайся у меня ночевать. Ложись вон на те нары. А то глянь, как темно на дворе, да и дождь опять надвигается.

Грустный, подавленный страшным рассказом деда Луки, я залез на нары. За окном шумел осенний ветер, и крупные капли дождя, барабаня по стеклам, вторили моим невеселым думам. Перед глазами неотступно стояло растерзанное колесами тело Гриши Коржа.

Скоро я забылся тревожным и неспокойным сном.

На другой день я пошел в больницу к Мите и не удержался – рассказал ему все, что узнал о Баклажане.

Выслушав мой рассказ, Митя разволновался, побледнел и сел на своей койке, испуганно глядя на меня широко открытыми голубыми глазами.

– Вот видишь, Вася, – проговорил он слабым голосом, – как хорошо, что мы тогда не поехали с Баклажаном. Вдруг бы и с нами что-нибудь такое случилось?

– Конечно, хорошо, – ответил я. – А кто первый сказал: «Давай уйдем от Баклажана»? Кто?

– Ты, – покорно согласился Митя.

– Ложись, ложись, хлопчик, а то сейчас придет доктор, скажу, что опять вскакиваешь, – сказал, прервав наш разговор, Митин сосед по койке. – А ты, приятель, – сердито обратился он ко мне, – не приходи больше сюда с такими новостями. Соображение надо иметь. Твоему другу еще поправляться и поправляться, а ты его расстраиваешь – нехорошо.

Мне стало стыдно за свою несообразительность, и я, положив Мите на кровать узелок с гостинцами, поторопился уйти.

Вспоминая по дороге домой бледное, прозрачное лицо Мити с темными кругами под глазами, я думал с тоской: «Когда-то он поправится? Когда-то мы сможем уехать в Севастополь?»

У хозяина

Митя выздоравливал очень медленно. И доктор, к которому я все время приставал с вопросом, скоро ли он выпишет моего друга, сердито отмахивался от меня.

Денег, которые дал добрый дед Лука, хватило ненадолго. Опять я в своей старой кофте и в опорках бродил по рынку. Ярмарка давно уже закрылась, и на базарные заработки надеяться было нечего.

Дни становились все холоднее и холоднее. Наступала зима. Я совсем приуныл.

Однажды, когда я шлепал по лужам мимо одной из базарных лавок, меня окликнули.

– Ну, певчая птичка, что же ты думаешь дальше делать? – спросил лавочник, осматривая меня с головы до ног.

– Думаю, где бы найти хоть какую-нибудь работу, дядя, – невесело проговорил я.

– Иди ко мне! Хлопчик ты не вороватый, я знаю, – предложил лавочник. – Положу тебе рубль с полтиной в месяц, харч, сапоги, одежду и теплое жилье… А? Переживешь зиму, а там куда хочешь, если не понравится.

Узнав, что надо у него делать, я согласился. «Ладно, – решил я, – пробуду у купца, пока Митя окрепнет после болезни. А там сбегу».

К вечеру того же дня я уже шел на Холодную гору, в дом Семена Семеновича Ферапонтова.

Купец второй гильдии Ферапонтов был небольшого роста, щупленький пожилой человек с реденькой бородкой и такими же реденькими с проседью усами. Злые и хитрые, всегда беспокойно бегающие глаза выдавали его характер. Мне сразу показалось, что он похож на паука, осторожно подбирающегося к своей жертве.

Жена Ферапонтова, хилая, болезненная женщина, постоянно хворала, и потому в доме всем хозяйством правила стряпуха Авдотья – старуха лет шестидесяти.

В дворовом хозяйстве у купца были две выездные лошади, корова, овцы, много индеек и кур, амбар со всевозможными продуктами и соленьями в одной половине и мукой, овсом и прочим – в другой.

В мои обязанности по дому и двору входило наполнять водой стоявшие в прихожей бочки, колоть и приносить дрова и уголь в дом, к печам. Кроме того, я должен был ежедневно мыть полы, помогать старухе готовить обед, месить тесто для хлебов и калачей. Каждое утро я чистил сапоги, ухаживал за всей живностью двора, был на побегушках.

Труд оказался тяжелым и изнурительным для моих детских сил. Он скоро довел меня до отупения и опротивел так, что я не знал, куда деваться.

Спал я на большом сундуке в кухне за печью, на каком-то тряпье. День у меня кончался обычно поздно вечером, и я падал и засыпал как убитый.

Через месяц хозяин выдал мне старые, залатанные сапоги неимоверных размеров, в которых я, бегая целый день, натирал ноги до крови.

У Мити жизнь сложилась удачнее моей.

В больнице он подружился со своим соседом по койке Митрофановым, который меня пристыдил за несвоевременный рассказ о Баклажане. Митрофанов был мастером пряничного дела и работал в мастерской фабриканта Павловского.

Своими вкусными изделиями Митрофанов завоевал в Харькове известность. Так и говорили тогда в городе: «Митрофановские пряники».

Кроме того, Митрофанов оказался человеком доброй души.

В последнее время я стал реже бывать в больнице и потому очень обрадовался, когда однажды дверь кухни, где я в это время мыл посуду, открылась и на пороге появился Митя.

Он был уже совсем здоров, хорошо одет и сиял, как новый пятак.

Сунув мне в руки полный узелок митрофановских пряников, он, торопясь и захлебываясь, стал рассказывать, что с ним произошло.

Оказывается, Митрофанов, присмотревшись к Мите и узнав, кто он и откуда, решил взять его к себе. Жили они с женой без нужды, детей не было, а Митя им понравился.

Митя рассказал, что уже работает учеником у Митрофанова, мастер и его жена добрые люди и заботятся о нем.

– Если уж очень соскучишься по матери, – сказали они Миге, – не будем держать, поедешь домой, а пока живи. Выучишься, будешь мастером, получишь специальность.

Я был рад за своего друга.

Мы вволю наговорились и напились чаю с пряниками, угостив и бабушку Авдотью.

Проводив Митю, я задумался. «Ведь он счастлив, – размышлял я, – нашел себе пристанище, живет в достатке. Разве он теперь захочет возвращаться в Севастополь к беспросветной нужде?»

…Дни мои в доме Ферапонтова тянулись однообразно. По вечерам к купцу часто приходили гости. Бабушка спала, а я долго сидел в кухне на своем сундуке-постели, ожидая, когда хозяева велят накрывать на стол. Подавал в столовую шумевший самовар, который еле мог поднять. Приносил всевозможную снедь; гости долго и много ели, а я дремал в кухне, ожидая их разъезда.

Иногда в свободные вечера при тусклом свете маленькой коптилки я читал «Жития святых» – единственную книгу, которая оказалась в доме у купца, или, забравшись на печку, слушал бабушкины сказки. Иной раз и я рассказывал о моей бродячей жизни, стараясь выдумать что-нибудь смешное. Бабушка Авдотья любила посмеяться «с озорника Васютки», как она меня называла.

Деньги мне хозяин платил исправно, но с одеждой и обувью, обещанной при найме, тянул, жадничал.

Бегая иногда по поручению хозяев в магазины, я заходил на Каретную улицу к Мите, и, если он бывал дома, мы забирались куда-нибудь в укромный уголок и сидели, вспоминая свой родной Севастополь.

Я чувствовал, что Митя тоже сильно скучает по Севастополю. Но неожиданно выпавшее ему счастье утешало его, и он принимался уговаривать меня скорее покончить с Ферапонтовым и переселяться к нему в комнатку. Об этом говорила и жена Митрофанова, женщина добрая и сердечная.

Но я стеснялся принять это предложение.

Домой

В один из вечеров, когда у хозяев были гости, я сильно устал за день и незаметно задремал, сидя за шумевшим самоваром у себя на сундуке. Разбуженный громким криком хозяина, который звал меня накрывать на стол, я вскочил, схватил блюдо с пирогами и помчался в столовую. Глаза слипались от сна, и я, не доглядев, споткнулся о порог: тяжелое блюдо выскользнуло из рук и разбилось вдребезги. Пироги рассыпались по всему полу.

Поднялся переполох. Я начал было подбирать осколки, но свирепый окрик хозяина заставил меня вернуться в кухню.

Как рассказывала потом бабушка Авдотья, блюдо, которое я разбил, было какое-то особенно ценное, кроме того, хозяин был уже порядочно пьян: он повалил меня на пол и до полусмерти избил ногами, обутыми в тяжелые кованые сапоги.

Очнулся я на своем сундуке. В кухне было темно. Меня тошнило, дрожь пробегала по всему телу. Все ныло и болело, мучительно хотелось пить. Попытался приподняться, но голова закружилась, и я снова потерял сознание… Мне все время слышался какой-то приятный тихий гул, напоминавший вечерний шум моря, грезилась Северная бухта, а по тихой воде бухты, улыбаясь и протягивая ко мне руки, шла моя любимая мама.

Я бегу навстречу ей, бросаюсь в воду – и снова проваливаюсь в темноту.

Придя в себя, я почувствовал, что кто-то, поддерживая мою голову, поит меня студеной водой. Потом голову опустили, и я ощутил под ней что-то мягкое. Подушка… Мягкая подушка, которой давно уже у меня не было.

Однажды, очнувшись, я уже ясно увидел перед собой лицо бабушки Авдотьи.

– Что, больно, касатик? – негромко спросила она, наклоняясь надо мной. – Ничего, ничего, родненький, бог терпел и нам велел. Вот искупаю тебя, оно и легче будет, – ласково проговорила старушка и стала возиться с посудой. Затем я услышал, как кто-то на носках вошел в кухню, справился у старухи: «Жив?» – и стал что-то шептать ей.