Солнце в зените

Она хотела узнать точно. А узнать точно можно было только одним способом.

Утро службы выдалось особенно ясным — ни облачка, ни дымки над городом, — солнце с самого рассвета обещало тот вид зноя, что даже привычные к жаре старики предпочитали пережидать в тени. Гвира восприняла эту ясность как знак — не потому что верила в знаки в старом, детском смысле, а потому что решила, что если сегодня, значит, сегодня.

Семей с младенцами пришло больше обычного — слух об указе разошёлся быстро, и матери, отцы, бабушки вели или несли детей к храму с той робкой надеждой, с какой ведут ребёнка на праздник, а не на испытание. Гвира стояла у входа, встречая их лично, — жест, который сам по себе казался милостью, — и вглядывалась в каждого младенца по очереди, будто выбирала не случайно, а взвешенно, хотя настоящий критерий её выбора не смог бы, наверное, объяснить и она сама.

Она остановилась на девочке — месяцев шести, не больше, — спящей на руках у молодой матери, худой женщины с потрескавшимися от солнца губами.

— Дай мне подержать её во время службы, — сказала Гвира, протягивая руки с той теплотой, что давно научилась изображать безукоризненно. — Это честь — нести самого младшего к алтарю. Солнце особо отмечает тех, кто протягивает дитя первым.

Женщина замялась — на миг, не больше, — потом, польщённая и напуганная одновременно, передала ребёнка. Девочка не проснулась, только тихо вздохнула во сне, устраиваясь на чужих, непривычных руках.

Служба началась как обычно — молитвы, гул голосов, запах пота и раскалённого камня, — но ближе к середине, когда солнце поднялось в самую высокую, самую немилосердную точку, Гвира вышла вперёд, к алтарю, держа спящую девочку на вытянутых руках, и толпа затихла, почувствовав, что происходит что-то, выходящее за пределы привычного порядка.

— Сегодня, — сказала Гвира громко, так, чтобы услышали даже в задних рядах, — солнце получит дар от самой чистой из нас. Той, что ещё не знает лжи, не знает греха, не знает даже собственного имени в полной мере. Чище этого дара мы не можем предложить.

Она положила девочку на чёрный, гладкий камень алтаря — осторожно, почти нежно, — туда, где желобки по краям блестели от многолетних капель, впитавшихся в самую породу камня. Девочка проснулась от смены тепла — от прохлады рук на раскалённый камень — и захныкала, но её плач потонул в гуле молитвы, которую Гвира тут же начала громко читать нараспев, увлекая за собой голоса всей общины.

Солнце било прямо на маленькое тело, не находя тени — Гвира заранее выбрала именно тот час, когда алтарь не закрывала ни одна тень от стен, — и минуты потянулись, каждая длиннее предыдущей, каждая ближе к тому пределу, который взрослое тело выдерживает, а детское — нет.

Тамар протиснулась через толпу, когда плач ребёнка сменился хриплым, задыхающимся всхлипом, — не тем звуком, что издают от испуга, а тем, что вырывается из тела, теряющего силы бороться.

— Гвира! — крикнула она, перекрывая молитву. — Хватит! Ты убьёшь её!

Она бросилась к алтарю, протянула руки, чтобы забрать девочку, — но Гвира перехватила её запястья с неожиданной, отработанной твёрдостью.

— Не мешай службе, — сказала она тихо, только для Тамар, хотя вся община уже смотрела на них двоих. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь! — Тамар вырвала руку, снова потянулась к ребёнку, но между ней и алтарём уже встали двое служителей — те самые, кого Ципора тихо расставила заранее, — и оттеснили её на шаг назад.

— Отпустите её! — закричала Тамар, теперь уже не только Гвире, но и всем собравшимся. — Посмотрите, что она делает! Это не дар, это убийство ребёнка на глазах у вас всех!

По толпе прошёл ропот — но не тот, на который рассчитывала Тамар. Часть людей, привыкших верить обещанному указу, восприняли её крик как кощунство, как попытку сорвать святое подношение, — и голоса, вместо того чтобы поддержать её, зашикали, требуя тишины, требуя не мешать молитве.

— Она отдаёт дитя солнцу, — сказала одна из женщин рядом с Тамар, крепко держа собственного ребёнка за руку. — Разве не за этим мы все сюда пришли?

Гвира воспользовалась паузой — повернулась к толпе, раскинула руки, будто обнимая всех разом.

— Она боится, — сказала Гвира о Тамар, и в её голосе звучало не осуждение, а нечто похожее на сострадание, отработанное так же безукоризненно, как всё остальное. — Страх — это то, что мешает нам отдавать честно. Но подумайте — сколько раз мы отдавали солнцу пот, который всё равно бы высох, слёзы, что всё равно бы пролились напрасно? Сегодня мы отдаём то, что по-настоящему дорого нам, — и только поэтому солнце наконец ответит достатком, дождём, урожаем, которого мы все так ждём. Только так мы будем жить не в страхе перед завтрашним днём, а в достатке, заслуженном честной жертвой.

По толпе прошёл новый гул — на этот раз ближе к согласию, чем к протесту. Слишком много было тех, кто устал бояться завтрашнего дня, слишком заманчиво звучало обещание достатка, чтобы отмахнуться от него ради одного детского плача, который уже почти стих.

Тамар предприняла последнюю попытку — рванулась мимо служителей, оттолкнув одного плечом, — и на секунду её пальцы коснулись раскалённой кожи ребёнка, коснулись края алтаря, — но было уже поздно. Девочка не издавала больше ни звука. Её маленькая грудь то поднималась, то опускалась — всё реже, всё слабее, — пока не остановилась вовсе, тихо, без всякой драмы, без того, что можно было бы назвать борьбой, — просто тело, не выдержавшее того, что от него потребовали.

Тамар упала на колени перед алтарём, всё ещё держа в ладонях безжизненное, обмякшее тельце, — и в желобки, о которых столько раз упоминалось за последние главы этой истории, натекла не кровь ребёнка, а кровь самой Тамар — тонкая струйка из ссадины на ладони, оставленной краем камня, когда она пыталась удержать девочку слишком поздно.

Служба стихла окончательно. Даже те, кто минуту назад кивал словам Гвиры, теперь молчали, не зная, куда девать глаза, — и в этой тишине Гвира стояла неподвижно, глядя на маленькое тело на алтаре с тем же выражением, с каким смотрела на любую другую свою работу: не с торжеством, но и не с раскаянием, — с тем спокойным, почти научным удовлетворением человека, наконец получившего ответ на вопрос, который мучил его слишком долго.

«Это был не отклик, — подумала она, глядя на неподвижное тельце. — Значит, дело не в чистоте одной жертвы. Дело в масштабе». Мысль пришла быстро, холодно, деловито, — и где-то внутри неё, там же, за той же самой дверью, что-то содрогнулось от того, как легко эта мысль сложилась, — но дверь, как и всегда в последние месяцы, не открылась.

☼

— Ты чудовище, — сказала Тамар тихо, не поднимая глаз от тела на алтаре. Голос её был не громким — в нём не осталось сил на крик, — но каждое слово падало в наступившей тишине тяжелее, чем могло бы упасть, будь оно криком. — Я знала тебя всю жизнь. Я делила с тобой лежанку, хлеб, каждую тайну, которая у меня была. И я не узнаю тебя больше. Совсем.

Гвира долго смотрела на неё — и на мгновение, одно короткое, почти незаметное мгновение, что-то в её лице дрогнуло, будто девочка у колодца, всё ещё живущая где-то на самом дне, попыталась подать голос в последний раз.

— Мне жаль, что ты не можешь этого понять, — сказала Гвира наконец, и в этих словах не было лжи — ей действительно было жаль, только не о том, о чём думала Тамар. — Может быть, однажды поймёшь.

— Не пойму, — сказала Тамар, поднимаясь, всё ещё прижимая к себе безжизненное тельце, будто отказываясь отдать его даже сейчас, даже когда отдавать было уже некому. — Никогда.

Она пошла прочь — через расступившуюся, притихшую толпу, — не оборачиваясь, и это было, кажется, единственное, что она могла ещё сделать: унести ребёнка сама, своими руками, туда, где о нём позаботятся по-человечески, раз храм не сумел.

Гвира смотрела ей вслед, пока фигура Тамар не скрылась за поворотом коридора, — и когда та исчезла из виду, повернулась обратно к общине, всё ещё стоящей в растерянном, испуганном молчании, и подняла голос — ровный, торжественный, будто ничего из произошедшего не выбило её из привычного русла службы.

— Продолжим молитву, — сказала она. — Солнце приняло дар. Теперь наш черёд ждать его ответа.

Никто не осмелился возразить. Молитва возобновилась — тише, чем обычно, голоса дрожали там, где раньше звучали уверенно, — но она возобновилась, и это было, пожалуй, единственным доказательством, которое требовалось Гвире: даже после того, что произошло на глазах у всех, никто не ушёл. Никто не отказался остаться и молиться дальше.

Значит, дело было сделано правильно. Значит, оставалось только повторить — в большем масштабе, — когда придёт время.

ГЛАВА 15: «МАЛЕНЬКОЕ СОЛНЦЕ»

— Вопрос в том, зачем вы сюда пришли — и стоит ли вам разрешить уйти обратно.

Закар не ответил сразу. Человек стоял по другую сторону догорающего костра, и теперь, когда глаза привыкли к темноте, Закар наконец смог рассмотреть его как следует. Он всю жизнь слышал о Диких.Их именем пугали детей, когда те забирались слишком далеко от дома. Стражники рассказывали, что за стенами живут люди, забывшие солнце и человеческие законы. В казарме говорили, будто они едят мёртвых, режут путников ради воды и прячутся под землёй, потому что свет причиняет им боль.

Их именем пугали детей, когда те забирались слишком далеко от дома. Стражники рассказывали, что за стенами живут люди, забывшие солнце и человеческие законы. В казарме говорили, будто они едят мёртвых, режут путников ради воды и прячутся под землёй, потому что свет причиняет им боль.

Закар когда-то верил в это. Потом перестал задумываться. Теперь он смотрел на Дикого и не видел ничего из того, что должен был увидеть.

Мужчина был худым, но не измождённым. Старше Закара, хотя насколько — определить было трудно. Кожа на открытой части лица потемнела от ветра и солнца, возле глаз залегли глубокие складки. Волосы были коротко обрезаны. Обычное лицо. Человеческое. Странной была одежда.

На первый взгляд Закар принял её за несколько слоёв тёмной ткани, наложенной один поверх другого, чтобы защищаться от песка. Но чем дольше смотрел, тем больше замечал неправильностей. Материал нигде не висел свободно, плотно облегая руки и ноги. Поверх него шли более толстые полосы, соединённые непонятными застёжками. Грудь прикрывали тёмные твёрдые куски, исцарапанные и потёртые; на одном виднелась длинная заплата.

Перчатки казались слишком толстыми. На предплечье что-то поблёскивало. Закар сначала решил, что украшение, но украшений на Диком больше не было.

Остальные выглядели похоже и всё же по-разному. У одного половину лица закрывала плотная тёмная накладка. Другой носил поверх одежды длинную выцветшую накидку. У третьего один из твёрдых кусков на груди был заметно светлее остальных, будто его когда-то сняли с другого человека и приспособили себе.

Ни одна вещь не выглядела новой. Но и ветхими они не казались. И ещё Закар заметил странность. Никто из них не приближался. Они могли навалиться всем скопом. Могли убить спящих ещё до того, как Закар открыл глаза. Вместо этого стояли полукругом, оставляя проход из расщелины свободным.

Будто хотели, чтобы он видел: уйти можно. Закар посмотрел на Аарона. Старик уже сидел. Одна рука лежала возле пояса, другая упиралась в землю. Лицо оставалось спокойным, но Закар слишком долго шёл с ним рядом, чтобы не заметить напряжения в плечах.

— Мы стража города, — сказал Закар.

Человек у костра перевёл взгляд на знак солнца на его груди.

— Это мы поняли.

— Нас отправили в дальний патруль.

— Зачем?

Закар хотел ответить, но понял, что ответа у него нет. Начальник просто приказал идти. Проверить пустошь. Вернуться.

— Такой приказ.

Дикий некоторое время смотрел на него, затем на Аарона.

— Ваш город часто посылает людей туда, где им нечего искать?

— Это не твоё дело, — сказал Аарон.

Человек пожал плечами.

— Теперь наше.

Один из стоявших позади него что-то произнёс. Слова были знакомыми, но Закар не разобрал фразу — слишком быстро и с тем же странным произношением. Говоривший указал куда-то за расщелину. Дикий у костра ответил коротко. Закар поймал себя на том, что пытается найти в их голосах то, чего ожидал.

Злость. Грубость. Безумие. Хоть что-нибудь. Не нашёл. Они говорили между собой так же, как стражники во время патруля.

— Что он сказал? — спросил Закар.

— Что вы пришли со стороны каменного человека.

Закар вспомнил гигантскую статую.

— Демона.

Несколько Диких переглянулись. Человек перед ним нахмурился.

— Кого?

— Демона. Каменного. С рогами.

Дикий посмотрел на товарищей. Один тихо усмехнулся. Не зло. Скорее удивлённо.

— У него есть имя? — спросил Закар.

Улыбка исчезла.

— Было, наверное.

— Вы не знаете?

— Нет.

Ответ прозвучал так просто, что Закар не сразу понял, что именно его удивило. В городе люди редко говорили «не знаю». Особенно жрецы. Особенно о чём-то древнем. Всегда находилась легенда. Предание. Ответ. Этот человек не знал. И его это не беспокоило.

— Значит, вы не охраняете статуи? — спросил Закар.

— Зачем нам охранять камень?

Аарон пошевелился рядом.

— Хватит.

Закар повернулся к нему.

— Что?

— Мы ответили на вопрос. Теперь пусть скажут, чего хотят.

Дикий посмотрел на Аарона.

— Чтобы вы ушли.

Закар моргнул.

— И всё?

— А чего ты ждал?

Он не нашёлся с ответом. Дикий поднялся. Оказавшись в полный рост, он выглядел ещё менее страшным. Немного ниже Закара. Хромал на левую ногу. На боку висел короткий предмет непонятной формы, но человек даже не прикоснулся к нему.

— Когда станет светло, идите назад, — сказал он. — Не на восток.

— Почему? — спросил Закар.

— Земля там пустая внутри.

Закар вспомнил белые участки, о которых предупреждал Аарон.

— Проваливается?

— Иногда.

Он указал в противоположную сторону.

— Обойдёте каменного человека с запада. Потом прямо. До города дойдёте.

Вот и всё. Закар почувствовал почти разочарование. Столько лет одно слово — Дикие — означало что-то огромное и страшное. А теперь Дикий стоял перед ним и объяснял дорогу домой. Закар вдруг понял, что всё это время искал в нём дикость. В лице. В руках. В одежде. В голосе.

Хоть что-нибудь, что оправдывало бы название. Не нашёл.

— Вставай, — сказал Аарон.

Закар посмотрел на него.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Он сказал утром.

— Я слышал.

Аарон поднялся. Дикие напряглись. Не двинулись ближе, но что-то изменилось сразу во всём полукруге. Руки опустились ниже. Один шагнул в сторону, другой повернулся боком. Закар тоже поднялся.

— Аарон.

— Собирай вещи.

Старик нагнулся за своей сумкой. Закар увидел, как Дикий возле костра следит за его рукой.

— Мы уйдём, — сказал Закар. — Нам не нужны неприятности.

— Хорошо.

Дикий сделал шаг назад. И в этот момент Аарон выпрямился. В его руке было что-то, чего Закар прежде не видел. Маленькое. Тёмное. Слишком короткое для палки стражника и слишком ровное для ножа. Закар успел подумать, что Аарон всё это время нёс эту вещь под одеждой. Потом в его руке родилось солнце.

Крошечное. Белое. Ослепительное. Оно вспыхнуло всего на мгновение, но Закару показалось, что свет заполнил всю расщелину и тут же исчез, забрав с собой лицо человека напротив. Грохот пришёл следом. Не удар. Не треск. Гром, возникший прямо между ними. Закар оглох.

Он отшатнулся, зажал ухо ладонью. Мир превратился в тонкий непрерывный звон. Дикий ещё стоял. Всего мгновение. На его лице было выражение удивления. Потом ноги подогнулись. Он упал рядом с костром. Закар смотрел на тело и не понимал. Никто не двигался.

А потом ночь взорвалась.

Дикие бросились в стороны. Кто-то закричал. Один упал за камень, другой исчез в темноте. Аарон развернулся, держа перед собой маленькую чёрную вещь. Закар увидел, как тот повёл рукой вслед за одной из убегающих фигур. И понял.

— Нет!

Он ударил Аарона сбоку. Они рухнули вместе. Аарон выругался. Чёрная вещь осталась у него в руке. Закар вцепился в запястье.

— Ты что творишь?!

Аарон ударил его локтем в лицо. Перед глазами вспыхнуло.

— Отпусти!

— Они нас отпустили!

— Закар!

Старик оказался сильнее, чем выглядел. Он перевернулся, подмял Закара плечом, попытался выдернуть руку. Закар держал. Перед глазами всё ещё стояло лицо упавшего человека. «Не на восток». Вот и всё, что тот сделал. Сказал им, куда не ходить.

— Он ничего тебе не сделал!

— Ты им поверил?!

— Они нас отпускали!

— Ты не знаешь этих людей!

— А ты знаешь?!

Закар дёрнул его руку на себя. Что-то хрустнуло — то ли палец, то ли застёжка на одежде. Аарон вскрикнул. Закар увидел чёрный предмет совсем близко. На одном конце — короткое отверстие. Из этого отверстия только что появилось маленькое солнце. Он ударил запястье Аарона о камень. Раз. Ещё.

Пальцы старика разжались на мгновение, но тут же сомкнулись снова.

— Прекрати! — прохрипел Аарон.

— Зачем?!

— Потому что я хочу, чтобы мы вернулись домой!

Закар замер всего на долю мгновения. Этого хватило. Аарон вывернулся. Чёрное отверстие оказалось возле живота Закара. Он увидел глаза старика. В них не было ненависти. Только страх.

— Не надо, — сказал Закар.

Маленькое солнце вспыхнуло снова. На этот раз гром пришёл изнутри. Закар не почувствовал боли. Сначала — только удар. Будто кто-то со всей силы ткнул раскалённым прутом в живот и вышиб из тела воздух. Он отпустил руку Аарона. Посмотрел вниз. На одежде расползалось тёмное пятно. Потом пришла боль.

Закар согнулся. Воздух исчез. Он пытался вдохнуть и не мог. Аарон отполз от него, всё ещё держа странную вещь.

— Закар…

Тот поднял голову. Впервые за всё время, что они шли вместе, старик выглядел старым. По-настоящему. Испуганным.

— Я не хотел…

Закар бросился на него. Не потому что решил. Тело решило раньше. Он врезался плечом в грудь Аарона, и они снова покатились по земле. Каждое движение разрывало живот изнутри. Закар чувствовал тепло под одеждой. Слишком много тепла. Аарон бил его свободной рукой.

— Остановись!

Закар не слышал собственного дыхания из-за звона. Он видел только руку. Ту самую. Чёрное отверстие снова повернулось к нему. Аарон прижал его почти вплотную к груди. Палец дёрнулся.

Щёлк.

Закар зажмурился.

Солнце в руке старика не зажглось.

Аарон замер. Нажал снова.

Щёлк.

На его лице появилось неверие. Закар не понимал, почему вещь перестала подчиняться хозяину. Ему было всё равно. Он схватил Аарона за запястье обеими руками и ударил им о камень. Чёрная вещь выпала. Закар потянулся к ней. Пальцы коснулись холодного металла. А потом рука перестала слушаться.

Он рухнул на бок. Мир качнулся. Аарон что-то говорил. Закар видел, как движутся его губы, но звон в ушах съедал слова. Старик потянулся к чёрной вещи. Закар попытался подняться. Не смог. Тогда просто навалился на неё всем телом. Она оказалась под ним. Холодная. Твёрдая. Аарон остановился.

За его спиной из темноты появились фигуры. Одна. Вторая. Третья. Дикие. Аарон увидел их тоже. Несколько мгновений никто не двигался. Потом один из Диких сделал шаг вперёд. Аарон отступил. Ещё шаг. Дикий не преследовал. Он даже не смотрел на него. Прошёл мимо. К лежащему у костра человеку.

Аарон понял раньше Закара. Развернулся и побежал. Закар хотел крикнуть ему вслед. Не смог. Хотел сказать Диким, чтобы остановили его. Они не остановили. Никто даже не пошёл следом.

☼

Человек, которого убил Аарон, лежал на спине. Двое Диких опустились рядом. Один приложил пальцы к его шее. Потом к груди. Закар видел всё будто через мутную воду. Хотел закрыть глаза. Почему-то не мог. Дикий возле тела медленно покачал головой. Второй ничего не сказал.

Просто положил ладонь погибшему на лоб. Несколько мгновений они сидели неподвижно. Потом начали его раздевать. Закар моргнул. Не понял. Один расстегнул что-то на груди мертвеца. Не пуговицы — маленькие тёмные застёжки, которые Закар раньше принял за украшения. Второй снял твёрдый кусок с плеча.

Работали быстро. Уверенно.

— Что…

Голос не получился. Только воздух. Один из Диких услышал. Посмотрел на него. Потом снова на мёртвого. Снял перчатку. Под ней оказалась ещё одна — тонкая, плотно облегающая руку. Другой отсоединил что-то возле пояса. Закар услышал короткое шипение.

Из-под одежды погибшего вырвалась тонкая струйка воздуха. Он не понимал. Дикие снимали с товарища слой за слоем, но под каждым обнаруживалось что-то ещё. Ткань. Застёжки. Тонкие полосы непонятного материала. На груди — маленькие твёрдые части. На спине — что-то жёсткое, соединённое с одеждой.

— Осторожно, — сказал один.

Другой замедлил движение.

— Вижу.

— Не порви.

Закар смотрел на них и чувствовал, как вместе с кровью из него уходит последняя уверенность в том, что он вообще понимает происходящее. Они грабили мёртвого? Нет. Так не грабят. Слишком бережно. Слишком точно. Они знали каждую застёжку. Каждый слой. Каждую вещь.

Один из Диких снял с мертвеца странную тёмную перчатку и прижал её к своей груди. Не как добычу. Как что-то слишком ценное, чтобы оставить лежать в песке. Закар вспомнил, как незадолго до этого рассматривал их одежду. Одежду. Теперь это слово казалось неправильным.

☼

Боль стала другой. Не острой. Тяжёлой. Она растеклась по животу, спине, груди. Закар почувствовал холод. Это было хуже всего. В пустоши было тепло даже ночью. Но его трясло. Он попытался перевернуться. Под боком что-то мешало. Чёрная вещь Аарона. Закар вспомнил маленькое солнце. Падающего человека.

Свой живот. Он протянул руку, хотел вытолкнуть вещь из-под себя подальше. Пальцы не слушались. К нему подошёл Дикий. Совсем молодой. Может быть, моложе самого Закара. На нижней части лица у него была тёмная накладка. Он опустился рядом, посмотрел на живот. Закар напрягся.

— Не трогай.

Дикий ничего не ответил. Разрезал ткань на животе возле раны маленьким ножом. Закар попытался ударить его. Рука поднялась на ладонь и упала. Дикий посмотрел на него.

— Если хочешь умереть — продолжай.

Закар перестал сопротивляться. Тот раздвинул края ткани. Нахмурился. Позвал остальных. Подошла женщина. Закар только сейчас понял, что среди них были женщины: одежда скрывала фигуры, а в темноте он не различал лиц. Она присела рядом. Пальцы коснулись живота. Закар застонал.

— Насквозь? — спросил молодой.

Женщина покачала головой.

— Не вижу.

Она нажала чуть выше раны. Мир побелел. Закар закричал.

— Тише.

— Сам… попробуй…

Женщина посмотрела ему в лицо. И неожиданно усмехнулась. Совсем немного.

— Значит, пока живой.

Она потянулась к краю разрезанной ткани. И остановилась. Её взгляд изменился. Закар проследил за ним. Рядом с раной, под разошедшейся тканью, виднелся край круглой металлической вещи Нахаша. Наверное, во время драки она выскользнула из внутреннего кармана и застряла между одеждой и телом.

Женщина осторожно вытащила её. Закар сразу потянулся.

— Отдай.

Она не отдала. Поднесла находку ближе к глазам. Провела пальцем по треснувшему стеклу. Перевернула. Закар видел, как её уверенность исчезает. До этого она знала всё. Как проверить рану. Как снять странную одежду с погибшего. Как обращаться с каждой непонятной Закару застёжкой.

Теперь она просто смотрела.

— Что это? — спросил молодой.

— Не знаю.

Закар услышал эти слова второй раз за одну ночь. И почему-то именно сейчас они испугали его. Женщина повернула металлический круг ещё раз. Под треснувшим стеклом две тонкие тёмные черты оставались неподвижными.

— Видел такие? — спросила она.

Молодой покачал головой. Подошёл третий. Находка перешла к нему. Тот смотрел на неё дольше остальных.

— Она что-нибудь делает?

— Не знаю.

— Что внутри?

— Не здесь.

Закар попытался приподняться.

— Это моё.

Трое посмотрели на него.

— Моё, — повторил он.

Женщина снова посмотрела на рану.

— Откуда?

Закар закрыл глаза. Перед ним возник Нахаш. Не мёртвый. Живой. Стоящий во дворе казармы и ругающий его за неправильно затянутый ремень.

— От отца.

— Твой отец сделал это?

Закар хотел ответить. Не смог. Он вдруг понял, что никогда не спрашивал себя, откуда эта вещь появилась у Нахаша. Она просто была. Как солнце. Как стена. Как город. Вещи, существовавшие раньше вопросов.

— Нет, — прошептал он. — Не знаю.

Женщина посмотрела на остальных. Молодой указал на Закара.

— Он долго не протянет.

— Вижу.

— До укрытия далеко.

— Знаю.