Цветные стекляшки под призмой калейдоскопа. Очерки исхода

— Не очень. Пару раз в год. Гуляю.

— Кого-то ждёте?

— Себя ищу.

— Грустно. Потерялись? — строго посмотрел он, сведя брови.

— Похоже на то. Между эпохами…

— Обычное дело. Тяжело привыкать к этой?

— Да, не в своей тарелке, знаете ли, — иронично ответила я.

— Ну-ну, я вас уверяю, этой эпохе тоже нужен голос, он должен продолжаться, — Владимир утешительно похлопал меня по плечу. — Смотрите, видите, кто-то поставил табличку со стихотворением Есенина?

У подножия памятника действительно стояла табличка с напечатанными строками.

— Да, вижу.

— Известнейшее. Не так ли? А как много его работ так и не стали известными. Не увидели свет. — Мужчина снова посмотрел в небо, задумавшись на мгновение. Я тоже перевела туда взгляд. А рукой полезла в карман за сигаретой.

— Вы не против… — не успела задать вопрос я.

— Курите! — утвердил он.

— Разрешите я вам почитаю?

— Читайте! — утвердила я.

Владимир с упоением, глядя мне прямо в лицо, начал читать стихи. Одно за другим. Делая между ними небольшие паузы, в которые вставлял пояснительные репризы: «Это тоже неизвестное, скорее всего, вы его нигде больше не услышите» или «А это нигде не печатали». Я слушала с должным упоением и, вероятно, с глупейшей улыбкой, едва сдерживая слёзы радости.

— А ваши стихи? Почитайте ваши, — решительно потребовала я.

— А как вы угадали? — спросил он.

— Так же, как и вы угадали, — рассмеявшись, ответила я.

— Ах да, это чёртов пиджак сдал меня с потрохами?

Мой новый знакомый читал мне уже свои стихи. Которые звучали очень знакомо, слегка щекоча что-то в глубине грудной клетки. Я никогда не слышала, чтобы так читали стихи. Грубые слоги и звуки так мягко обволакивал воздух его выдохов, что голос казался бесконечным, как морской горизонт. Он читал снова и снова, иногда переходя на шёпот, словно посвящая меня в какие-то тайны. Мои мысли путались с эмоциями, и я с трудом верила, что всё это происходит в реальной жизни.

— Я не буду настаивать, чтобы и вы мне почитали. Я уверен, вы ещё напишетесь и начитаетесь. Мне больше хочется с вами поговорить, если не возражаете? — смущённо произнёс Владимир.

— Да, конечно, мне очень интересно, — согласилась я.

— Тогда, может, вы будете не против пройтись? — Владимир деликатно взял меня под руку, а другой рукой указал вперёд, в сторону храма. — Знаете, у меня уже взрослый сын. Взрослые внуки. Но все они как-то не проявляют интереса к литературе. Моя молодость уже покинула меня, как и многие мои товарищи. Оттого, очевидно, и нехватка в общении. Я вас не задерживаю?

— Ну что вы? Я рада пообщаться с вами. Особенно о литературе. У меня тоже нехватка.

Так мы медленно шли к центральному выходу. Только в процессе нашего шествия я вдруг поняла, что мой спутник действительно очень стар, несмотря на выправку, голос и мимику. Его шаги были мелкими и наделены невероятной тяжестью и скрипом в коленях. Взять меня под руку — это не жест внимания, теперь я ощущала это как необходимость в опоре при ходьбе.

Владимир рассказал мне немного о своей семье, открыл тайну своего возраста (оказалось, ему восемьдесят семь лет), говорил о поэзии «своего века», что напрямую пересекалось с моим восприятием «моей эпохи».

Пока мы говорили, казалось, что петля времени, в которой я ощущала себя долгие годы, затянулась так плотно, что лопнула, не выдержав этого напряжения.

— Василиса, что вы увидели, когда вышли на аллею и обнаружили там меня? Что подумали? — хитро поинтересовался Владимир.

— Я увидела контраст. Отражение. Только не зеркальное, а от серой глыбы. Это был контраст живого монумента и каменного, где живое превалирует.

— Почему?

— Потому что у живого есть рука из кармана старого пальто, теплом которой можно поделиться. Потому что у живого есть голос, который читает стихи, а не табличка с распечатанными буквами, разбухшая от дождей.

— Не потеряйте эту способность, Василиса. Фиксировать образ. Это редкость. Уж я-то знаю, — с этими словами Владимир остановил меня у ворот и грустно посмотрел мне в глаза, взявшись обеими руками за мои плечи. — Многие полагают, что литература — это способ зафиксировать и передать информацию. Это не так, моя дорогая. Это орган. Функционирующий орган. Живой, пульсирующий. Его задача — улавливать образ и фиксировать его. А образ уже передаёт информацию. Я спросил у вас, что вы увидели, понимаете? Я — старик, но вы не увидели дряхлого деда, вы уловили суть. Берегите это. И никому не отдавайте. Обещаете?

Я почувствовала, как этот монолог что-то перевернул во мне. Или, точнее сказать, вычеркнул. Я посмотрела на собеседника, но слов не нашла. И в этот раз я молча кивнула.

— Я был рад встрече с вами. Извините за моё занудство, это годы сделали меня таким, — он улыбнулся дрожащими губами. Я заметила, как он старательно напрягал челюсть, чтобы скрыть это. — Вы мне напоминаете одного человека. И рад был повидаться с ним в вашем лице. До свидания.

На этот раз он протянул мне свою тёплую руку. Я пожала её. И медленно направилась к выходу, перебирая всё произошедшее. Выйдя за кованые ворота Ваганьковского кладбища, я вдруг почувствовала одиночество и желание поблагодарить Владимира. Я обернулась. Но Владимира уже не было.

Я выдохнула. Почувствовав дуновение осеннего влажного ветра, я подняла ворот своего полупальто. И задумалась, глядя ввысь, где уходящий день оставил розовые мазки заходящего солнца, отдаваясь во власть сгущающихся сумерек. Я смотрела куда-то далеко, приподняв лицо к небу и опустив руки в карманы. Думаю, я простояла так не менее пятнадцати минут, поймав себя на мысли, что полностью повторяю монументальность позы Владимира, с которой и началось наше знакомство.

Приехала я в общежитие уже затемно. Мои соседки с любопытством начали расспрашивать:

— Ну что на этот раз? Встретила кого?

— Да. Владимира.

— Какого ещё Владимира?

— Восьмидесятисемилетнего.

Глава 7. Странные

Часть 1

«Привет, меня зовут Василиса, и я недолюбливаю собак», — такими словами я начну новую главу моего цикла, а вы сядете на стульчик, образуя окружность, и будете внимательно слушать и иногда неодобрительно кивать. Но помните — в этом «анонимном клубе» очередь дойдёт и до вас.

Итак, я недолюбливаю собак… Когда я говорю это кому-либо, то происходит подобный диалог:

— Как так? Как можно не любить собак? — широко раскрыв веки и слегка выпучив глазные яблоки из орбит, спрашивают меня.

— Так сложилось исторически, — стойко держу удар я.

— Нет, ну почему? Должна же быть причина! — не унимаются эти некто.

— Например? — требую конкретики я.

— Ну, когда мне что-то не нравится, то не нравится почему-то. Например, форма, цвет, запах, вкус…

— Хорошо. Я не люблю собак, потому что мне не нравится их форма, цвет, запах и вкус.

Конечно, объективно говоря, всё не совсем так. Я хорошо отношусь к братьям нашим меньшим. Мне нравятся собаки. Я никогда их не обижу и всегда постараюсь помочь, если животное оказалось в беде. Всегда готова разделить свой скромный перекус с любым бродячим псом, приласкать или найти дружелюбные слова. Просто я их не завожу. Тут уж извините, я — глубоко травмированный человек, неоднократно пострадавший от действий этих животных.

В раннем детстве, в мой день рождения меня чуть не разорвал соседский огромный пёс, внезапно сорвавшийся с цепи. Чуть позже на улице, по пути в школу на меня агрессивно накинулась чья-то собака. Спустя какое-то время, когда, по воле судьбы, я с мамой жила в Рязани у своей тётки, меня терроризировал взрослый доберман, доводя моё детское существо до крайнего исступления. Да что там — несколько лет назад на моей ягодице сомкнула пасть уличная собака, оставив на поверхности кожи необычайный космический узор. Конечно, это не посеяло во мне ненависти к животным, но определенную настороженность оставило. И я не вижу в этом ничего ненормального, а тем более того, за что следует оправдываться. Если поддаться процессу саморефлексии, то с уверенностью могу сказать, что нечто подобное выработалось и в отношении многих людей.

Сейчас мне кажется, что я была довольно нелюдимым и интровертным ребёнком с ярко выраженной стеснительностью. В детский садик я любила ходить, но мало с кем там общалась или дружила. Или со мной мало кто общался и дружил? Риторический вопрос для нового витка рефлексии. По существу, теперь это не имеет никакого значения, но я вспомнила забавный случай, способный откупорить заслон ответа на мой риторический вопрос.

В моей группе детского сада была девочка. Назовём её Уля. Маленькая, с каштановыми вьющимися волосами, локоны которых обрамляли круглое фарфоровое личико. У неё были крупные голубые глаза, а веки щедро усыпаны длинными тёмными ресницами, рисовавшие на её лице томный, но выразительный взгляд. Она была похожа на хорошенькую куколку. Всегда очень красиво одета. И мне очень хотелось с ней дружить. В детстве жизнь ещё не внедряет условности по отношению к людям по их социальному статусу, в данном случае – по положению в обществе родителей. Тогда о классовой разобщённости я ничего не знала.

Однажды воспитательница предупредила, что у Ули скоро день рождения. Я решила, что это идеальный способ завести с ней дружбу, вручив какой-нибудь милый подарок. Этим я озадачила свою маму. В результате поисков мы битый час ходили по местному рынку, подбирая «милый презент». Вдруг мне на глаза попадается нечто. Нечто симпатичное и необыкновенное — мягкий, словно кашемир, кипенно-белый носовой платочек с изображёнными на нём крупными, ярко-жёлтыми розами. Прелесть же!

Это сокровище я приношу в детский сад и с торжественным видом, практически при всех вручаю имениннице. Я ждала если не восторга, то хотя бы тёплой улыбки, с кротким дружелюбным «спасибо». Однако вместо этого получила ядовитое: «Фу, что это?» — и жёлтые розы полетели мне в лицо.

Помню, что только дома я позволила себе расплакаться. Я испытывала некое чувство вины за свою недальновидность в выборе подарка, раз он её оскорбил. Сейчас я понимаю, что это действительно был странный подарок и дарить его не следовало — по крайней мере, предварительно хорошенечко не высморкавшись в него.

Но на деле я уговорила маму купить что-то на замену, чтобы реабилитироваться. Мама купила набор цветных ручек. Когда я пришла с ними в сад, я поняла, что сомневаюсь, стоит ли вручать их этой капризной девчонке. Решение моей дилеммы пришло само собой: я посмотрела на Улю, которую окружали девочки, отвешивающие завистливые дифирамбы её нежному платьицу и сияющей короне-тиаре на её голове. Тогда я и сказала себе: «Какого чёрта? Дарёному коню в зубы не смотрят!», и оставила ручки себе. Я весь день рисовала.

Более у меня не возникало желания подружиться с этой девочкой, её натура уже тогда стала для меня очевидной и предельно понятной. И здесь, конечно, нет очернительного пафоса о том, что она — плохой человек. Она — другой человек, из другой среды.

Финальным подтверждением этого стало событие, когда в детский сад пригласили фотографа для портретной съёмки каждого воспитанника. Уля была в симпатичном золотом платье и с пышным бантом размером с её маленькую хрупкую головку. А я была в платье болотистого цвета, с изображением ежей, усердно тянущих на своих шипованных спинках яблоки. Кармашек моего платья был неизлечимо надорван: накануне я, с тем же усердием, что и ежи, запихивала в него большое садовое яблоко. Для фото меня переодели в одежду Ули. Было противно. Ненавижу эту фотографию.

Двумя годами позже в нашу детсадовскую группу перевели новенькую. Рослую девочку с хитрым прищуром. Её кучерявые волосы всегда были туго сплетены в две озорные косички, торчащие в разные стороны. Она обычно находилась в двух состояниях: либо бурчала себе что-то под нос, либо задорно смеялась так, что на игровой площадке оборачивались все. Её не одевали в платья принцессы, чаще всего это были трикотажные или вязаные сарафаны, иногда костюмчики с растянутыми карманами, в которых, держу пари, всегда находилось что-нибудь интересное: косточки от абрикосов, пара погнутых скрепок или кусочки липкой ленты, а может быть даже сухая собачья какашка.

Но и с этой девочкой дружбы не задалось. В один из осенних дней при прогулке на территории учреждения я сидела на бортике песочницы и самозабвенно плела одеяло из опавших осенних листьев. Я не помню, насколько хорошо шла моя работа, но помню, что девчонка с двумя косичками налетела как ураган на моё изобретение и вихрем изорвала его в хлам. Недолго думая, я побежала за ней. Нарезав несколько кругов друг за другом, я настигла её и быстрым взмахом ноги отвесила ей пинок. Она упала. А я была отомщена. Через пару дней воспитательница сообщила, что у неё перелом ноги. Не было никаких разборок и скандалов между родителями, не было жалоб. Девочку звали Лиля.

Впоследствии мы крепко дружили с Лилей более двадцати пяти лет.

Глава 7. Странные

Часть 2

Когда в среде малознакомых, но враждебно настроенных людей тебя замечают – это не вызывает облегчения. Наоборот. Напрягается каждая клетка и каждый флюид организма.

Звонок с урока пропищал десять минут назад. Я поспешила в школьную раздевалку незамедлительно после него, предвосхищая действия одноклассников, которые потенциально могли добраться до моих вещей раньше. Да, мои школьные принадлежности и одежда уже оказывались выброшенными в помойку, спрятанными, щедро украшенными харчками или пропитанные мочой хулиганов.

Такова была для меня Рязань в те годы. И таковыми были рязанцы. И дело даже не в моих сверстниках. Я всматривалась во взрослых и, в большинстве из них находила только пассивную агрессию и страх, что их хитрожопость всплывёт на свет божий, аки говно из проруби. Но и мне взрослеть приходилось быстрее, чем хотелось бы.

- Ну что, пойдёшь сегодня с нами из школы? – с фальшивой вежливостью обратился ко мне голосок одной из одноклассниц.

- Куда вы идёте? – недоверительно интересовалась я.

- В окружную улиц, через сады, – объяснила она мне, потом повернулась вполоборота к остальным и спросила, как бы в подтверждение, - Идём?

Ребята дружно улыбчиво закивали, начали размашисто махать руками по направлению к себе, словно зазывая: «Да, идём-идём!». Признаться, мне стало от этого не по себе. Но и показать я этого не могла. В таком положении любое «неверное движение» и ты – враг народа навсегда. Но вдруг они действительно хотят со мной подружиться?

Меня повели по незнакомой местности, рассказывали страшилки и сообщили, что на самом деле мы движемся к зловещему заброшенному дому. Я уже знала, что беды не миновать. Всю дорогу я готовила себя к этому. А ребята беззаботно шутили и смеялись, их шаг иногда переходил на весёлые подскакивания. Так мы и пришли к некоему дому. Да, он действительно выглядел заброшенным и располагался в глубине редких веток зарослей, торчащих словно скрюченные артритом персты из рук старухи.

Опуская душещипательные подробности, изложу — меня пропихнули внутрь помещения, заперли, какое-то время радовались этому снаружи, а потом разбежались кто куда. Выйти я смогла не сразу. Честно скажу, что сначала я надеялась, что ребята засели где-то неподалёку в шутливой засаде и вскоре просто выпустят меня, поняв, что шутка не удалась. Мои надежды оказались тщетными. Но проблема не исчерпала себя даже после того, как я выбралась — я не знала, где я нахожусь, и понятия не имела, куда идти. Я начала вспоминать свои ощущения по дороге сюда, на что обращала внимание. Это и стало ориентирами, так я вышла к школе. А оттуда уже добралась домой, где получила нагоняй от мамы.

И нет, эта часть не о глумлении и унижении средь школьных будней. Об этом уже написал Владимир Железников. Ничего нового я не поведаю. Кроме того, что никогда не питала гнева и не питаю ненависти к людям, которые были причастны к этому. Я убеждена: обижает только обиженный!

Таким образом прошёл мой первый месяц в новой школе. Иногда я украдкой рассматривала своих одноклассников, силясь понять, что они такое. Меня понять они вряд ли стремились, они знали наверняка: я из другой вселенной или чужеземка по меньшей степени.

I.

Как-то раз медленно проводила взором по классу, пока голос учителя глухим фоном вещал о том, что мне точно пригодится в жизни, и подмечала: один протыкает себе швейной иголкой кожу на ладони, восторженно похваляясь впередисидящим; другой, зевая, смотрит в окно, разглядывая первые снежинки; девичья когорта хихикает, игриво подпихивая друг друга своими изящными локоточками; некоторые беззаботно передают по классу крамольные записки, а иные принимают самоотверженный вид участия в учебном процессе.

— Капитон! — оглушительным громом прокатился строгий голос учителя. — Ты меня слышишь? Выйди сюда!

Взъерошенный мальчик с худосочным лицом (причём взъерошенным казался даже его пиджак) робко поднялся из-за парты и отправился к доске. Развязанный шнурок ботинка звонко шуршал по старому линолеуму кабинета, сопровождая ритм его ленивых шаркающих шагов. Он что-то неодобрительное бубнил себе под нос.

— Капитон, ты меня достал уже. Ты срываешь мне урок. Ты понимаешь? — настойчиво и раздражённо выговаривала учительница. Капитон кивал, не сопротивляясь.

Какое-то время она отчитывала его за поведение, припоминая все выходки, оценить которые я могла только с её слов. Периодически она обращалась к классу, словно артистка эстрады, привлекающая аудиторию на подпев: Ребята, вам мешает Капитон? И ребята дружно галдели и поддакивали, также кивая без сопротивления. Позже она переключилась на его внешний вид, подбирая красочные эпитеты непринуждённости его образа. Я лишь заметила, что озорной хулиганский блеск в огромных выпученных глазах мальчишки становился всё тускнее, а плечи, сворачиваясь, опускались вниз, словно ему на спину водрузили все учебники, что нашлись в классе.

Почему-то мне стало очень неприятно и тяжело. Я заёрзала на стуле. Сейчас было очевидным, что урок срывает сама учительница, долго зачитывая о прегрешениях Капитона, прежде чем приступить к приговору. Она явно увлеклась. Я опустила взгляд в ожидании окончания этого нелицеприятного шоу. Но сразу подняла его, когда учительница начала новый обвинительный монолог:

— Капитон, смотри, ты всем мешаешь. У тебя вообще есть друзья? Неудивительно, что у такого, как ты, нет друзей. С кем ты общаешься в классе? — она сыпала вопросами, на которые даже не давала возможности ответить. Глаза Капитона растерянно бегали из стороны в сторону, руки сжимались в кулаки. — Ну так что? С кем ты тут общаешься? Ты хоть знаешь своих одноклассников по имени? Ты ж с ними уже не первый год учишься…

— Знаю… — тихо прошипел хулиган.

— Да неужели? Кого ты знаешь? Назови! — с иронией в интонации произнесла она.

— Василису, — громко произнёс Капитон, направив в мою сторону свой указательный палец.

Учительница в недоумении смотрела на меня, а вместе с ней и весь состав класса с оглушительным щелчком межпозвоночных хрящей обернул головы. Капитон смотрел широко открытыми глазами, немного расправив плечи и постукивая ботинком, шнурки которого весело клацали по полу. Меня тронул его жест. Я сдержала слёзы.

Спасибо тебе, Капитон. Ты крутой.

II.

Ещё через какое-то время меня посадили с девочкой, которая часто и подолгу отсутствовала. Поэтому я не успела с ней познакомиться сразу. Тихая, незаметная. В сером шерстяном платьице с незатейливым чёрно-белым орнаментом, походившим на узоры ковров, которые вешали на стенах. Смуглое лицо источало отрешенность, поэтому даже когда меня с ней посадили, я не решилась заговорить. Я ощущала её напряжение и замечала, что она будто стремится отодвинутся. В этом коллективе подобное поведение для меня было привычным, но она была не похожа на всех остальных девочек. Никакой наглости. Напротив, будто испуг.

— Привет. У меня нет учебника. Поделишься? — обратилась я к ней.

Она молча смотрела на меня пару минут, сжимая руки в «замок». Потом резко разжала их и подвинула учебник на середину парты, немного придвинувшись ко мне.

— Спасибо. – прошептала я.

Её звали Алей. И она была очень странная. Поэтому мы с ней очень подружились. Она ни с кем не общалась в классе, да и вообще вряд ли с кем-то общалась. Жила и воспитывалась с бабушкой и дедушкой, которые очень её опекали и даже не пускали гулять. Помню, что, когда в первый раз я пригласила её на прогулку, мне пришлось отпрашивать её. Отпустили с условием, что я заберу её от порога квартиры и приведу к порогу квартиры.

Мы много болтали, часто фантазировали и выдумывали чуть ли не целые миры. Для меня это было тренажёром воображения, а для неё — чем-то реальным. Я никогда её не переубеждала. Однажды Аля начала пытаться меня убедить, что владеет телекинезом, и даже демонстрировала свой навык.

— Видишь ворону на ветке? — загадочно спрашивала она.

Я кивала.

— Смотри, сейчас я заставлю её сдвинуться с места…

Я терпеливо ждала финала, а она долго и сосредоточенно смотрела на птицу. И когда та вдруг улетала, она радостно кричала:

— Видела? Это я её заставила!

Я знала, что ворона отправилась по своим вороньим делам, но, конечно, подыгрывала подруге. Мне несложно, а ей приятно. По правде сказать, через какое-то время нас так увлекло это занятие телекинезом, что я едва и впрямь не поверила.

III.

Тогда, в Рязани, мы с мамой жили дома у её родной сестры, моей тёти, с её сыном — моим двоюродным братом и весёлым взрослым доберманом, который ежедневно очень дружелюбно смыкал створки пасти на моих частях тела. Справедливости ради замечу, что так было не всегда. Пёс появился спустя какое-то время после нашего приезда, так что я помню и спокойные вечера.

Мне нравилось засыпать под звуки радио с трансляцией песен по заявкам, где люди из разных городов передавали приветы и пожелания близким. Это погружало в теплоту.

А вот рязанские морозы почему-то ощущались особенно злыми. Вечерами часто приходилось выходить во двор, на другом конце которого, смежном с территорией выросших многоэтажек, гордо стоял обледеневший уличный туалет. Биологическая потребность справить свою нужду заставляла преодолевать весьма хтоническую полосу препятствий, которая начиналась с момента, когда я погружала ноги в огромные тяжёлые валенки тётки и перешагивала скользкие ступеньки, обманчиво припорошенные искрящимся снежком. Зато, на финише этого пути, открывался потрясающий вид на многоэтажные дома, окна которых мерцали теплым светом, иногда доносились фрагменты задушевных бесед с балконов, а кружащиеся редкие снежинки отражали отблески уличных фонарей.

Однако по причине обстоятельств непреодолимой силы я и мама были вынуждены перебраться во вторую половину дома. Она принадлежала моему деду, который как раз был в долгосрочном отъезде, и жилплощадь оказалась в нашем распоряжении на этот период.

Удивительно, что кот наших родственников решил переехать вместе с нами. Очевидно, у него тоже были обстоятельства непреодолимой силы, имя которым - Бой (так звали добермана). Побег кота был очень кстати: дедовское крыло дома, насколько я помню, из ряда вон плохо отапливалось, и этот мягкий питомец неплохо согревал меня по ночам.

Позже мы завели ещё одного питомца. Мама принесла горшок с большой розовой фиалкой. Я больше никогда и нигде не встречала подобной. Иногда я стояла у окна и гладила её мохнатые листья и бархатистые лепестки, напевая слова из песни Визбора «Милая моя, солнышко лесное».

Но самым великолепным развлечением было – крутить верньер и ручки регулировки старого радиоприёмника в поисках волн и частот. Этим я могла заниматься часами. Бедный пожилой «Маяк» хрипел и не успевал отдышаться от моей активности и целеустремленного желания добыть что-то интересное. Тогда мне казалось, что этот приёмник ловит волны из прошлого. Моментами это было жутковато. Поэтому меня выручал старый телевизор. Он давно не работал, зато пыль на себе накапливал феноменальную. Посему на толстом выпуклом экране всегда красовалось что-нибудь забавное, походившее на наскальную живопись.

Так шли дни, недели и месяцы. Происходили различного рода ситуации, оставившие различного рода впечатления. Но, несомненно, лучшим эпизодом остается момент, когда я и мама сели в поезд, доставивший нас обратно домой.

Завершающее.

Иногда люди — это не люди, не человеки, не объекты, а особенный способ бегства. Иногда люди — это спасательный круг, канат, трос, анальгетик. И даже не сами люди, а их образ, их особенность проявления отношения, которая не делится на бесконечные дроби или на ноль.

Но иногда спустя время, прожив маленькую жизнь или даже несколько маленьких жизней, понимаешь, что всё, что происходило, сделало тебя самого тем самым спасательным кругом или хотя бы наделило силой руку, которую теперь можно подать другому. Как бы пафосно это ни звучало.