Князь из Китежа. Часть вторая

Я подошла к столу и произнесла четко, но громко:

– Нафтихина.

– Что, простите? – переспросил ассистент.

– Моя фамилия Нафтихина, а не Нифтихина. Вы ошиблись, когда ее произнесли. Или же есть еще в аудитории студенты с такой фамилией?

Ну вот почему? Почему меня несет, когда я так сильно волнуюсь. Подошла бы спокойно, без этих вот эмоциональных выплесков. Узнала бы, все что он от меня хотел, и пошла бы в библиотеку…

Вот и сейчас я чувствую, как профессор буравит меня взглядом сквозь свои темные очки, вызывая прилив неимоверного стыда.

– Садитесь, Софья Архиповна, – выдержав паузу, все-таки проговорил профессор. Голос у него отличался от того, что я слышала через приложение, приятнее что ли стал.

Да и смотреть на него было куда интереснее, чем на черный квадратик.

Я взяла стул, на котором недавно сидел бледный студент, и аккуратно присела.

– Когда вы планировали посетить библиотеку, Софья Архиповна? – продолжил он все в той же манере.

– Сегодня, в восемь утра, – и последние слова я особенно выделила интонацией.

– Хорошо, и почему же вы не в ней? – продолжил он.

Он издевается?

– Вы хотели бы уточнить, почему я не в библиотеке? – как можно спокойнее начала я, потому что мне хотелось кричать и бить кулаками. Я с трудом добралась до этого долбаного третьего корпуса, потеряла проездной, моя мама из-за меня попала в аварию, а этот щеголь, почему-то приходило только это слово, спрашивает, почему я не в ней?

– Да, именно это я спросил, – ответил он, а посмотрел на меня так, будто это я Г.В., а не он.

– Это я вас хочу спросить, уважаемый Георгий Всеволодович, сокращенно Г.В., почему я нахожусь в 120 аудитории в третьем корпусе, если мое обучение проходит на удаленке!

Про «Г.В.» даже не знаю, зачем добавила. Наверное, перенервничала.

В аудитории и так-то была тишина, а теперь было слышно, как ток идет по лампе.

Георгий Всеволодович растянулся в улыбке, которая преобразила его лицо, но из-за ситуации была очень зловещей.

– Жду сегодня вечером первую главу, со всеми замечаниями, которые были внесены прежде, дорогая моя С.А., полностью София Архиповна.

Это несколько недель работы, а не часов…. Боже… Что же я наделала! Но сдаваться и молить его не хотелось.

– Я могу идти? Консультация закончена? – сквозь зубы произнесла я.

– Конечно! – очень добродушно произнес он, – только, материал приму в распечатанном виде. От электронных у меня устают глаза.

В распечатанном?

– Я не успею, – твердо отвечаю. А про себя думаю, что он неадекватный.

– В 20:20, в 104 аудитории. Двенадцать часов более чем достаточно для правки того, что у вас есть.

– У меня даже материалов с собой нет.

– А это не проблема, София Архиповна. Все что нужно, вам дадут.

Я не успеваю ничего сказать, как на мое место уже зовут другого студента.

Зверь? Нет, это хуже зверя. Звери никогда не будут жестоки без причины, а у него какая причина, так злиться на меня?

Ну, причина, как бы была, я немного перегнула, когда назвала его Г.В. Ну так это не ко мне вопросы должны быть, а к его родителям.

Глава 4

Я уже битый час исправляю то, что, по мнению Псковского, является мракобесием. В библиотеке мне принесли мой вариант курсоча, буквально весь исписанный красной пастой. Сначала я злилась, потому что мою работу просто обесценили… И хотела ему доказать, что он напрасно так со мной…Я очень трудолюбивый человек… Потом начала терять веру в себя, потому что был уже обед, а я все сидела в библиотеке с ноутбуком, и заново создавала текст, который уже даже отдаленно не напоминал мой курсовой проект.

Поговорить с мамой нормально не получилось, потому что в библиотеке нельзя этого делать, да и отрываться на постоянные СМС, тоже не вариант. Как только мама услышала, что Псковский заточил меня на двенадцать часов в библиотеку, все вопросы отпали, как только я сдам свои главы, папа будет ждать меня возле корпуса.

Я не успела спросить, что с машиной, но по ее тону было ясно, что этот вопрос улажен.

Сегодня у меня день открытий. А ведь буквально несколько часов назад, меня беспокоило, что я мало взаимодействую с внешним миром. Теперь, я буквально утопала в новой информации. Надеюсь, нервная система не пошлет меня к черту.

Я никак не могла вычеркнуть из своей головы того мотоциклиста, он словно ангел, появился в нужный момент и спас меня… Даже имя мое знает…

Телефон завибрировал, сидящие рядом косо на меня посмотрели, я готова сквозь землю провалиться, но все-таки смотрю на дисплей. Сообщение от неизвестного номера:

Встретимся сегодня вечером?

Я чуть из штанов не выпрыгнула. Не знаю, почему я решила, что это именно он. Ведь знал же он мое имя, почему и номер не должен знать. Конечно, я хотела встретиться, но этот долбанный курсач.

Сегодня не могу, – набрала быстро.

И тишина. Я несколько раз посмотрела на экран, перепроверила. Может быть, он подумал, что я его отшила. Но это не так. Может быть, написать ему, что я имела в виду, что я сегодня занята, но в другой вечер свободна. Или это будет слишком вызывающе. О… Боже! Почему так сложно?!

Я пытаюсь снова переключится на главы, но после этого сообщения мне стало только хуже, мысли не просто крутятся вокруг того, почему он молчит, а в голове уже целая космическая воронка образовалась. И я не придумываю ничего лучше, чем сделать перерыв.

Допивая уже третий стакан из кулера, все-таки решаюсь написать:

Но я свободна завтра.

Где встретимся? – незамедлительно прилетает сообщение.

Где же нам встретиться? И, главное, во сколько? Родители меня, естественно, не отпустят, если только, я не скажу, что сдаю что-то очередное Псковскому. Отец может высадить меня возле главного корпуса, а там рядом есть небольшая кофейня. Кстати, раньше, мы часто с Маринкой там обедали, не нужно было ждать очереди в столовой. Почему бы не встретиться там? Во-первых, людное место. Во-вторых, недалеко от остановки, да и обзор хороший, так как панорамные окна кофейни выходят на все четыре стороны.

В Стекляшке, возле универа в 18:00. Сможешь?

Не проходит и минуты, как приходит ответ:

Договорились.

Я пищу от восторга, пытаясь приглушить свою радость, все-таки я в библиотеке.

Снова возвращаюсь к параграфам, а думаю опять не о том, а что надеть на завтра, как сообщить родителям, прокручиваю кучу вариантов. Время уже давно перевалило за четыре, а я все жую первый параграф. К шести я все-таки доделываю часть работы и даже горжусь собой, ведь осталось всего-то ничего, как мне кажется, два с половиной параграфа. И поначалу радость от проделанной работы меня как-то бодрит, я не чувствую усталости и голода, что не мало важно, обманывать желудок теплой водой, еще получается, жаль мочевой пузырь не обманешь. Придя из очередного похода в туалет, я снова сажусь за работу, но продвигаться быстрее не получается, слишком много нового материала, голова начинает гудеть… А буквы сливаются в одну строчку… я изо всех сил бодрюсь, но чувствую, как глаза закрываются…

***

Мне кажется, что я закрыла глаза на пару минут, даже какие-то выводы успела сделать… Зодчество – непростой вид искусства, в каждой отдельной губернии, да что там губернии, в каждой отдельной семье применялись свои техники по обработке материала ну и рисунку.

После того, как я перелопатила новые источники и внесла правки в свои параграфы, предыдущие выводы мне не кажутся убедительными. А я ведь потратила много времени на них. И мой предыдущий руководитель был со мной согласен.

Я поднимаю голову и просто не могу поверить, передо мной сидит профессор. Пытаюсь связать все в единое целое: зачем он пришел? Мы же договорились, что я принесу ему лично первую главу, так еще и в распечатанном виде.

На лице мужчины застыла улыбка, сквозь темные стекла очков невозможно понять, злорадная она или нет. Но я склоняюсь к злорадной. Почему-то мне хочется поддеть его.

– Мы договорились, что у меня есть двенадцать часов на доработку, не так ли, профессор?

– Все так, София Архиповна. Но дело в том -, он поднимает свою руку с часами, показывая их мне, а я замечаю какие у него изящные пальцы, такие выразительные, но наваждение быстро сходит, когда он произносит:

– Они уже, как пятнадцать минут назад, истекли. И я решил узнать, по какой причине вы не выполнили свои обязательства.

Теперь я была уверена, что улыбка была злорадной. Смотрю на экран монитора и офигеваю в двойне: действительно уже 20:35. Но меня пугает даже не это, а то, что я вижу абсолютно белый лист, и где же мои параграфы?

– Надеюсь, вы хоть строчку написали, а не отсыпались здесь? Я, конечно, не смею судить, насколько у вас бурные ночи, но было бы интересно почитать вашу главу.

Какие ночи? Я просто переутомилась и заснула, а он выставляет все так, будто, я где-то шаталась без дела и пришла сюда поспать.

Снова смотрю на экран и вижу 16000 страниц. Что за бред? У меня столько не было!

– Понимаю, не очень приятно слышать о себе некоторые вещи, но все-таки у нас будет диалог? – уже несколько не скрывая своего язвительного отношения, начал напирать он.

Объяснить этому старому козлу, что я просто зажала клавишу Enter и заснула, не собиралась, во-первых, глупо, во-вторых, все равно найдет к чему прицепиться.

Слегка прочищаю горло, потому что после этого внезапного сна, в горле пересохло. Надеюсь, я не спала с открытым ртом. И решаю об этом спросить, чтобы дезориентировать собеседника, да и страницы нужные найти.

– Я очень рада, что вы не беретесь судить как проводят ночи ваши студенты, но не могли бы вы мне подсказать, как долго вы наблюдаете за тем, как они спят? – выдаю я, при этом даже не смотрю на него, потому что тщетно ищу кнопку, которая уберет эти тысячи лишних страниц.

– Изобретательно, – отвечает он, расплываясь еще в большой улыбке. И я даже на какой-то момент залипаю на ней. Мне кажется она знакомой. Такое ощущение, что я где-то ее видела, и не только видела, но и любовалась, потому что-то внутри что-то отзывается на нее.

– Зажмите «Ctrl + Z», – спокойно говорит он.

– Что? – не понимаю я.

– Разверните ноутбук в мою сторону, я посмотрю, – продолжает он.

А я не хочу, потому что демонстрировать белый экран совсем не хочется. Может быть, просто выйти из ворда, но я не помню сохраняла ли я последние правки. Боже мой!

Псковский видит мои колебания, еще бы! У меня, наверное, на лице все написано. Он переворачивает комп к себе, усмехается, нажимает что-то на клавиатуре и возвращает его мне.

Я вижу, что все мои страницы на месте, и бесконечных белых листов нет.

– Спасибо, – немного растерянно шепчу я. Потому что мне уже жутко неудобно за свои предыдущие слова.

– Жду остальную часть завтра, в 8:20, надеюсь, вы прекрасно поспали, аж на 16000 страниц.

Зараза такая! Но я молчу, вижу, он прочитал по выражению моего лица, что я о нем думаю.

– Всего вам доброго, София Архиповна. Можете быть свободны.

Я незамедлительно сбрасываю материалы на флешку, беру свой телефон, который я оставила на столе и иду к библиотекарю, чтобы сдать все материалы.

А профессор словно прирос к своему месту, пока я относила талон к стойке, ждала, пока сдавала ноутбук, он был неподвижен. Было не понятно, куда он сморит, а может быть, и дремлет уже. У него была какая-то расслабленная поза.

Библиотекарь начал все перепроверять, а я, не теряя времени, зашла в журнал звонков, чтобы позвонить отцу. И просто вхожу в ступор от количества пропущенных от мамы. Библиотекарь отпускает меня, так как все в порядке. И я пулей вылетаю на лестницу. Быстро набираю ее, пока спускаюсь вниз, в холл университета.

Готовлюсь к весьма неприятному разговору, ведь у мамы и так выдался день не из простых. А тут и дочь не отвечает битый час. Но на удивление голос у нее спокоен, как никогда, что больше меня страшит.

– Мама, что-то случилось?

– Нет, папа уже подъехал и ждет тебя. Ты сдала? – спрашивает она, делая акцент на последней фразе.

Будто это самое важное.

– Не совсем, – пытаюсь дать правдивый ответ. Врать у меня всегда плохо получалось.

– Как же так? Профессор сказал, что вы почти закончили, – с какой-то горечью произносит она.

– Что значит сказал? – не понимаю я.

Они не дозвонились до меня и поэтому взяли в оккупацию Псковского?!

– Ну то и значит! Я звонила тебе сотни раз, хотела уже МЧС вызывать, но тут твой профессор перезвонил, сказал, что не позволяет пользоваться телефонами студентам во время консультаций. И уточнил, что вы скоро закончите.

– Обалдеть, – только и смогла сказать я.

Мало того, что он пялился на то, как я сплю, теперь я в этом не сомневалась, так еще и родителям моим умудрился позвонить. Может быть, и в телефоне моем капался… Нет, Соня… спать в библиотеке – это самое гиблое дело…

– Что за слова, София? – теперь обалдевала мама.

Родители старались не использовать подобные словечки, да и меня всячески порицали за это.

– Извини, просто день тяжелый, да и доделать много чего надо.

– Да, это точно… Денек ещё тот, ты только папе не рассказывай всё. Хорошо?

А вот это удивительно. Мама никогда не просила меня об этом, и тем более ничего никогда не скрывала.

– Скажи, что я довезла тебя до места, и уже потом врезалась, хорошо?

– Эээ, хорошо, мам…– мямлила я, потому что уже увидела нашу машину и папу, который докуривал очередную сигарету.

– Я приготовила твою любимую запеканку, – лилейным голосочком начала мама.

– О! Супер! Я как раз вижу папу, значит скоро будем! – радостным голосом произнесла я.

Обожала мусаку, тем более в исполнение мамы. Бабушка ее тоже, часто готовила, так как это любимое блюдо и папы тоже. Мама, конечно, лисичка! Решила умаслить отца и меня за одно.

– Люблю вас!

–Любим тебя! – прощаюсь с мамой.

– Чего трубку-то не взяла? – ворчит папа вместо приветствия.

– Профессор строгий, – шепчу я, как будто Псковский был где-то рядом.

– Бабушке бы твоей понравился! – шутит он.

– О, да! – произношу с особым придыханием.

Бабушка вообще любитель всего советского, а этот точно оттуда! Попахивает от него какой-то вышколенностью: выглаженная рубашка, запонки на манжетах, точно повторяющие узор на пуговицах жилета, галстук идеально завязанный и подобранный в тон к костюму. Даже ремешок часов и тот не выбивался из общей картины.

Сейчас я поймала себя на мысли, что в нем сочеталась какая-та былинная мощь и утонченное чувство вкуса. И почему-то мне захотелось посочувствовать его жене, у таких мужчин, как правило, были завышенные требования… хотя…

Мы уже подъезжали к дому, когда я услышала рев мотоцикла и тут же прильнула к окну.

– Смертники, – пробубнил отец.

Он всегда называл так мотоциклистов, ведь риск погибнуть на дороге у них был выше. Хотя в молодости, тоже был не прочь погонять, за что неоднократно был поруган бабушкой.

Конечно, я уже ничего не увидела, только удаляющуюся вдаль фигуру.

Глава 5

После вкуснейшей мусаки я плетусь снова в свою комнату и сажусь за компьютер… И только сейчас до меня доходит! Что редактировать последующие параграфы без книг, просто не получится… Вот! Как? Где были мои мозги, когда я соглашалась утром принести готовый вариант.

Так, начну с того, что перенесу наработанные файлы на комп, открываю флешку, начинаю искать файл, и вижу какой-то левый архив, которого у меня точно не было. И подписан он как-то странно «Для Софии Архиповны». Что это за шуточки? Незамедлительно копирую и извлекаю содержимое. И когда я вижу содержимое, то у меня горят даже пятки от гнева. Я вижу, всю литературу в оцифрованном виде с которой я работала сегодня. То есть, этот говнюк, а другого слова, я просто не могу подобрать. Дернул меня из дома, заставил провести двенадцать часов в библиотеке, имея оцифрованные книги из этой потайной секции, в которую хрен запишешься!

Я издаю такой истошный стон! Что на него прибегают родители! Наверное, думая, что я сошла с ума.

– Соня, что случилось?

– Всё но-рма-льно, – по слогам произношу я.

– Точно? – переспрашивает папа.

– Точно! Просто удалила нужный файл, – вру я. Не рассказывать же им, что мой профессор самый настоящий идиот, каких поискать нужно.

– Может быть, как-то можно еще восстановить? – пытается успокоить меня мама.

– Все нормально! Я уже все сделала, не волнуйтесь, – пытаюсь успокоиться я.

– Ладно, – произносит мама, посматривая на папу.

– Ты занимайся, – говорит отец, разворачивая маму в сторону выхода.

Я слышу, как они о чем-то перешептываются, но я сейчас так зла, что даже не хочу знать, что они обо мне думают, сейчас у меня одна цель, дописать эту долбанную главу.

Ночь проходит незаметно, да еще и за кружками кофе, которые я хлебаю как в не в себя. К трем часам ночи я наконец-то завершаю, и даже выношу отдельные выводы. Долго думаю, печатать сейчас, или все-таки дождаться утра. Но все-таки решаю дождаться утра. Открываю окно, наслаждаясь ночной прохладой, ложусь на кровать, обдумывая, как я вручу завтра первую главу, и задаюсь вопросом: а почему я все-таки должна это делать? Почему должна играть по-честному, когда он использует такие приемчики. Добираюсь до компа и отправляю ему на почту готовый вариант и добавляю постскриптум: Я веду с вами честную игру…

И с мыслями, что я завтра не явлюсь на консультацию, заваливаюсь на кровать и засыпаю…

***

Утро начинается не с кофе, потому что получилось поспать всего четыре часа, и мне этого явно мало. Я все еще пытаюсь осознать, почему меня все-таки разбудили в семь. Ведь я твердила, что пойду на консультацию вечером. Но после того, как мне сообщили, что моим родителям снова позвонил куратор, я поняла, что где-то нагрешила в прошлой жизни. Собираться пришлось быстро, и распечатать я, естественно, не успела.

Отец завез нас в кофейню, где мы попросили на вынос три кофе и круассаны.

Я не просто бегу в университет, я стараюсь успеть в библиотеку, чтобы распечатать главу курсоча. Передо мной парень, у которого куча флешек, я понимаю: если он начнет, то к обеду, может быть, закончит. Обмениваю свой круассан, и первой становлюсь в очередь. Мне кажется, что печать длиться очень долго, хотя это не так. Хватаю свои документы, в другой руке недопитый кофе, потому что с ним, я даже под страхом смерти не хочу расставаться. Влетаю на второй этаж, заруливаю в коридор и блин! Я врезаюсь со всего маха в какого-то. Естественно, чертыхаюсь про себя. Жалею свой кофе…Гневаюсь, откуда этот идиот взялся в темном коридоре на мою голову. Идиот так же думает обо мне. Кофе стекает по его белой рубашке. В одной руке он держит кожаный портфель, а в другой трость с огромным набалдашником, я перевожу взгляд на его лицо и понимаю, что вчера была белая полоса, а вот сегодня началась черная… Выражение лица Псковского не сулит ничего хорошего…

– Извините, Георгий Всеволодович, – бормочу я. – Я вас не заметила…

– Если бы вы просто извинились, было бы не так обидно, – с большой иронией отвечает он.

Да уж… Ну хотя бы как-то я тебя задела…

– Надеюсь, вы принесли мне первую главу в распечатанном виде? – продолжает он.

– Конечно, Георгий Всеволодович, – стараюсь не выдавать свой гнев, говорю я. А у самой уже начинает подкипать.

– Хорошо, пройдемте в аудиторию, – спокойно говорит он, пропуская меня вперед.

Я захожу на удивление в светлую аудиторию, с хорошими широкими партами, где можно спокойно расположиться, плохо только то, что стол лектора находится вплотную к учебным партам. Раскладываю свои вещи на первой парте слева от лекторского стола и сажусь за нее.

Псковский заходит позже, прихрамывая и опираясь на трость. Укладывает свой чемодан на лекторский стол и переводит взгляд на меня, пятно на его рубашке явно не затереть и даже не застирать…

– Давайте обсудим выводы по проделанной работе, – прерывает он молчание.

Я быстро пытаюсь найти нужные листы, ну как нарочно всё путается.

– Первый, и самый важный на сегодняшний день – у всего должен быть порядок, даже у страниц в курсовой, – произносит он, при этом расстёгивая запонки на манжетах…

– Но…

– Даже у черновика, – не дает завершить он мне, переходя к пуговицам на рубашке.

– Второй, не менее важный вывод, который предстоит сделать. Жизнь – это не игра, а если даже и так, то я играю по своим правилам, – продолжает он, несколько не смущаясь, оголяя свое тело.

– Ааа..– пытаюсь возмутиться я.

– И третий, самый интересный на сегодня вывод. По моим правилам, тот кто ошибается, тот и исправляет.

Он подходит ко мне и протягивает рубашку. Я аккуратно беру ее, и не потому, что я хочу ее стирать, а потому что я поражена. Его тело мне кажется знакомым, как будто я не только его видела, но и трогала. И все его рубцы и шрамы, как будто на своих местах. У меня нет желания отвернуться, смутиться, я даже хочу их потрогать, убедиться, что они настоящие.

– София Архиповна, я понимаю, что зрелище не для слабонервных, но вы постарайтесь так не смотреть, я все-таки живой человек, могу и засмущаться или, Боже упаси, словить гипертонию.

Я все-таки отвожу взгляд, и аккуратно складываю его рубашку в сумку.

– А теперь к вашему сочинению, потому что иначе, я не могу это назвать.

К сочинению? Это его обесценивание труда, меня реально бесит. Я вообще с таким не сталкивалась. Если бы на моем месте была Марина, я даже не знаю, что она ему сказала, но точно не сдалась.

Марина… Меня буквально пронзает мысль, как я раньше не соотнесла этого.

– Георгий Всеволодович? – с вызовом начинаю я.

– Я понимаю, что вы недовольны, но скандалить бессмысленно, – спокойно сообщает он, что-то доставая из своего портфеля.

– Нет, Георгий Всеволодович! Я хочу спросить о другом! – введя в явный ступор Псковского, продолжаю я.

– О чем же? – немного растерянно спрашивает он.

А я не могу усидеть на месте, от волнения я всегда начинаю ходить.

– В прошлом году, осенью наша группа побывала в Китеже…

– Многие группы приезжают в Китеж, – проговорил он, вытаскивая запасную рубашку из портфеля.

Но меня сейчас это не волнует, я слишком сконцентрирована на той мысли, что меня посетила.

– Да, многие, но многие ли оттуда возвращаются? – с какой-то угрозой в голосе спрашиваю я.

– Что вы имеете в виду, Соня? – проговорил он с какой-то тревогой, набрасывая рубашку на плечи.

– Я лишь хочу сказать, что той осенью моя подруга не вернулась домой, и как я понимаю, ваши шрамы тоже появились не случайно, как и мои.

Шрамов у меня никаких не было, даже не знаю зачем приплела это, наверное, хотела быть ближе к нему, чтобы он раскрылся.

Надо было видеть лицо Псковского, от улыбки не осталось и следа.

– Я жду сегодня вечером вторую главу. Где библиотека вы уже узнаете, —как-то резко произносит он. Застегивает запонки и переходит к пуговицам на рубашке.

Наверное, если бы дело касалось только меня, то я молча пошла в библиотеку и делала все что он потребовал, но здесь была замешана Марина.

Псковский уже взял свой портфель со стола и повернулся в сторону выхода, твердо сжимая трость в руке.

Не нахожу ничего лучше, чем схватиться за его ладонь. На ощупь она очень приятная, а мое тело словно пропускает разряд тока, и я замираю, сумасшедший пульс бьет по вискам, а в груди тесно и жарко.

Я никого и никогда так не держала, тем более не испытывала таких эмоций.

– Георгий Всеволодович, вы должны мне сказать! – настаиваю я, понимая всю абсурдность ситуации, но ладонь не отпускаю. Он тоже не стремиться ее выдернуть, но произносит хлёстко, и даже не повернувшись ко мне:

– Не уверен, что я вам что-то должен.

После таких слов мне бы отпустить его и идти себе спокойно в библиотеку, не теряя чувства собственного достоинства. Но не могу.

– А при каком условии будете должны? – не отпускаю его я.

Мой вопрос явно его веселит, потому что он едва сдерживает себя, чтобы не расхохотаться.

– При каком условии спрашиваете? – сквозь смех произносит он.

А меня это приводит в бешенство, потому что все что касается Марины, не может быть смешным. Тем более что я чувствую, что он что-то знает, но пытается скрыть, иначе невозможно объяснить эту перемену настроения.

– Вы что оглохли? – не сдерживаюсь я.

– Нет, не оглох ещё, но если будете говорить таким тоном, то могу, – произносит он строго.

Хочется прикусить язык и извиниться, и уже отпустить его ладонь, но меня будто приклеили к нему, и я не только не собираюсь отступать, а продолжаю кидать вызов:

– Так при каком условии?

Псковский все-таки поворачивается ко мне и очень вкрадчиво произносит:

– Вы когда постскриптум писали, вы хотя бы посмотрели откуда вы его взяли?