Гостиница между мирами

Рыжая за спиной перестала дышать. Темноволосая — кажется, тоже.

Я подумала о комнате на Кривом переулке. Двенадцать квадратных шагов. Трещина на потолке с семью изгибами. Солнце — сорок минут в день. Оплачено на неделю вперёд.

Я подумала о молодом человеке с напомаженными волосами. «Видите ли». «Я лично очень сожалею».

Я подумала о бабушке Луизе в чёрном кружевном чепце. «А Жозефина всех встречала, всех селила, всех кормила».

Я взяла ключ.

Он был тёплый. Как будто его долго держали в руке. Хотя Дария держала его не больше минуты.

— Временно. Посмотреть. Я ничего не решила.

— Разумеется.

Рыжая всё-таки засмеялась.

* * *

Их звали Вера и Лидия. Вера держала лавку забытых вещей — ту, с синей дверью, — и говорила мало, ровно, с лёгким незнакомым акцентом, как будто родилась не здесь. Лидия держала пекарню — ту, с драконом на крыше, — и говорила много, быстро, эмоционально, тоже с акцентом, тем же самым. Обе, как я поняла из пары фраз, были не из Лавье. Откуда — не сказали. Я не спросила. У меня было правило: не задавать вопросов, на которые не готова услышать ответ.

Обе пошли со мной. Я не просила. Они просто пошли.

— Вы же не будете одна туда заходить, — сказала Лидия. Утверждающе. — После такого грохота? Одна? Ни за что. Вера, скажи ей.

— Она взрослая женщина, — сказала Вера. — Она сама решит.

— Вот я и говорю — она не будет одна заходить.

Я посмотрела на них. На рыжую в муке. На темноволосую с карандашом за ухом.

— Благодарю. Буду признательна.

Ключ повернулся в замке легко. Неожиданно легко для двери, которая, если верить вывеске и облупленной краске, не открывалась лет двадцать. Механизм щёлкнул — мягко, масляно, как в хорошем сейфе. Медная лапа под моей рукой оказалась тёплой.

Я толкнула дверь.

* * *

Первое, что я почувствовала, — запах.

Не пыль. Не сырость. Не плесень — хотя всё это тоже было, конечно. Под всем этим, глубже, сильнее — соль.

Морская соль. Йод. Водоросли. Мокрый песок. Так пахнет на пристани в Сен-Море, куда мы ездили с Жюльеном в наше первое лето. Так пахнет утро у моря, когда отлив.

Я остановилась на пороге.

Холл был огромный. Больше, чем казалось снаружи. Гораздо больше. Высокий, в два этажа, с галереей по второму ярусу, с широкой парадной лестницей посередине, которая расходилась наверху на два крыла. Пол — мраморный, в шахматную клетку, чёрное с белым, под слоем пыли толщиной в палец. Стены — деревянные панели, тёмный дуб. Камин — огромный, в рост человека, с резной полкой. Конторка портье у левой стены — длинная, полукруглая, из того же дуба, с медными уголками и десятками маленьких ячеек для ключей позади неё.

А посреди холла, на шахматном полу, лежала люстра.

Огромная. Бронзовая. Позеленевшая. Ярусов в пять, с сотней рожков, хрустальными подвесками — когда-то хрустальными, сейчас просто грязными стекляшками, разлетевшимися во все стороны. Цепь, на которой она висела, лежала рядом, змеёй, ржавая, с разорванным звеном. Мрамор под люстрой треснул звездой.

— Вот он, грохот, — сказала Лидия тихо.

— Не весь, — сказала Вера. Она смотрела не на люстру.

Я проследила за её взглядом.

Возле люстры, на чёрно-белых клетках, растекалась лужа.

Вода. Прозрачная, чуть зеленоватая. Пахнущая солью. В ней плавали пряди водорослей — тёмно-зелёных, длинных, как волосы. И песок. Белый, мелкий, тёплый — я наклонилась и потрогала: тёплый. Как будто только что с солнца.

А в самой середине лужи, раскинув лучи, лежала морская звезда.

Оранжевая. Живая. Она медленно, едва заметно шевелила одним лучом.

Я выпрямилась. Достала из сумочки записную книжку и карандаш. Открыла на чистой странице.

«Холл. Люстра упала. Цепь — проржавела, разрыв звена. Пол — трещина под люстрой. Лужа — морская вода, водоросли, песок. Звезда — 1 шт., живая».

Подумала. Дописала:

«Источник воды — не установлен».

Вера смотрела на меня. Внимательно. Очень внимательно.

— Вы всегда так? — спросила она.

— Как?

— Записываете.

— Если не записывать, — ответила я. — Забудешь. Если забудешь — не сделаешь. Если не сделаешь — к утру будет хуже.

Вера помолчала.

— Я понимаю, — произнесла она. И я почему-то поверила, что она действительно понимает.

Лидия тем временем присела у лужи на корточки. Осторожно взяла звезду в ладони, вместе с горстью воды.

— Её надо в море. Она же умрёт.

— Моря в Лавье нет.

— А откуда она тогда?

Я посмотрела на лужу. На песок. На водоросли. Потом — на лестницу, на галерею второго яруса, на коридоры, уходящие в темноту направо и налево.

— Сейчас узнаем.

* * *

Под парадной лестницей была дверь.

Я заметила её не сразу — она пряталась в тени, в нише, которую образовывал изгиб ступеней. Низкая, полукруглая сверху, из тёмного дерева, почти чёрного. Вся в резьбе. Резьба — тот же узор, что на вывеске: дороги, переплетающиеся, расходящиеся во все стороны. А в центре двери — круг. Серебряный, вделанный в дерево. Внутри круга — три маленьких углубления. Как для ключей. Или для пальцев.

Ручки не было.

Я подошла. Протянула руку.

— Не надо, — сказала Дария Вель.

Она стояла на пороге холла. Не входила. Смотрела на меня — и на дверь под лестницей.

— Что это? — спросила я.

— Центральная дверь. Дверь Орианы. Не трогайте её. Не сейчас, — она помолчала. — Он вам расскажет. Если захочет.

— Постоялец?

— Постоялец.

— Где он?

— Где-нибудь здесь, — ответила Дария. И, кажется, это был исчерпывающий ответ.

Я опустила руку.

Но запомнила. Достала книжку и записала: «Под лестницей — дверь. Не трогать (со слов нотариуса). Выяснить».

* * *

Обход занял четыре часа.

Я делала опись. Всегда, в любой гостинице, первое, что нужно сделать, — опись. Что есть. Что сломано. Что пропало. Что нужно купить. Что можно продать. Без описи — ты слепая. Ты не управляешь, ты барахтаешься.

Вера помогала. Молча, точно, профессионально. Она, оказывается, тоже умела делать опись — и делала её быстрее меня, бросая на каждую вещь один взгляд и называя цифру: «Комод, вишня, лет сто пятьдесят, ножка подклеена, крон двадцать». «Зеркало, венецианское, амальгама поплыла, восстановить — сорок, продать как есть — пятнадцать». «Ковёр — моль. Выбросить». Я записывала. Иногда переспрашивала. Она ни разу не ошиблась — я проверяла.

Лидия помогала иначе. Она отнесла морскую звезду в ведро с водой, которое нашла на кухне, и пошла следом за нами, заглядывая во все углы, ахая, охая, комментируя. «Ой, какие обои! С птичками!» «Ой, здесь мышь! Нет, две! Надо Апельсина позвать!» «Ой, а это что, камин? В каждом номере камин? Господи, это сколько дров!»

Сколько дров — это был правильный вопрос. Я записала.

Тридцать две комнаты. Номера с первого по тридцать третий. На трёх этажах, по два крыла на каждом — восточное и западное, коридоры от холла. На первом этаже, кроме номеров с первого по шестой, — кухня, столовая, прачечная, кладовые, контора администратора за конторкой. Подвал — винный погреб, угольный, ледник. На втором — с седьмого по двадцатый. На третьем — с двадцать первого по тридцать третий.

Каждый номер — пыльный, тёмный, с заколоченным окном. Мебель — под серыми чехлами. Кровати, шкафы, умывальники, кресла, ковры, камины. Всё старое. Всё добротное. Почти всё — в порядке, если не считать пыли, моли и мышей.

Это было странно. Двадцать лет — или больше — пустое здание. Без отопления. Без присмотра. Я видела такие здания. В них гниёт всё. Обои отходят пластами, потолки проседают, полы вспучиваются, трубы лопаются в первую же зиму.

Здесь ничего не сгнило.

Как будто гостиница не умерла. Как будто она спала.

— Номер шестнадцать, — сказала Вера на втором этаже, в западном крыле. Открыла дверь. Заглянула. — Как все.

Я записала.

Следующая дверь была с номером «18».

Я остановилась.

— Подождите.

Вера обернулась.

— Шестнадцать, — сказала я, показывая назад. — Восемнадцать, — показала вперёд. — Где семнадцать?

Вера посмотрела на стену между двумя дверями. Гладкая. Дубовые панели. Ни двери, ни следа двери. Ни проёма, заложенного кирпичом. Ничего.

— Нумерация сбита, — предположила Лидия. — Бывает. У нас в Нижнем в доме не было тринадцатой квартиры. Суеверие.

— Тринадцатый номер здесь есть, — возразила я. — Я записала. Первый этаж? Нет, второй. Восточное крыло. А семнадцатого нет, — я провела пальцем по своему списку. — Тридцать три номера по нумерации. Тридцать два — по факту. Одного не хватает. Семнадцатого.

Вера медленно подошла к стене. Положила на неё ладонь. Замерла — как-то особенно, будто прислушиваясь.

Потом отдёрнула руку.

— Там кто-то есть, — сказала она тихо.

Я посмотрела на стену. На гладкие дубовые панели.

— Там стена.

— Там кто-то есть, — повторила Вера. — За стеной. Я… я слышу. Вещи. Чашка. Книга. Перо. Кто-то пишет. Сейчас. Прямо сейчас.

Я не стала спрашивать, как она это слышит. Правило: не задавать вопросов, на которые не готова услышать ответ.

Я достала книжку и записала: «Номер 17 — отсутствует. Стена. Нумерация: 16, 18. Со слов В. — за стеной кто-то пишет».

Подумала. Дописала: «Постоялец?»

* * *

Номер восемь был на втором этаже, в восточном крыле.

Я открыла дверь.

И зажмурилась — так резко ударил свет. Не серый, весенний, лавьерский — а яркий, слепящий, белый с золотом. Жара. Сразу, волной, в лицо. И шум — ровный, мерный, рокочущий. И ветер — тёплый, солёный, влажный, пахнущий йодом и цветами, которых я не знала.

Я открыла глаза.

За дверью номера восемь был пляж.

Белый песок. Бесконечный, сверкающий, ослепительный. Пальмы — такие, как те, что умирали у нас в зимнем саду «Короны», только живые, огромные, с листьями, которые качал ветер. Небо — синее, такое синее, какого не бывает в Лавье никогда. И море. Бирюзовое у берега, тёмно-синее дальше, с белыми гребнями волн, которые набегали на песок и откатывались, набегали и откатывались, с тем самым рокочущим шумом.

На песке, у самого порога — у самого порога номера восемь, где кончался дубовый паркет и начинался песок, — лежала морская звезда. Оранжевая. Такая же, как та, что в холле.

Я стояла на пороге. Ветер шевелил мне волосы под шляпкой. Подол платья стал тёплым от солнца.

За моей спиной Лидия выдохнула:

— Ох ты ж…

Вера не сказала ничего.

Я смотрела на море. Долго. Секунд десять. Может, двадцать.

Потом закрыла дверь.

Тихо. Аккуратно. Как закрывают дверь в номер, где спит гость.

В коридоре было темно, пыльно и прохладно. Пахло мышами.

Я постояла. Сосчитала до пяти.

И снова открыла дверь.

За дверью был номер. Обычный. Пыльный. Тёмный. С заколоченным окном, кроватью под серым чехлом, умывальником, креслом у камина. На полу — у самого порога — немного песка. Белого. Мелкого. И больше ничего.

Я закрыла дверь.

Достала книжку. Открыла. Нашла строчку «Номер 8».

И записала, ровным почерком, без единой помарки:

«Дверь 8. Вызвать мастера».

Поставила точку.

Убрала книжку в сумочку.

Обернулась.

Вера и Лидия смотрели на меня. Обе. С одинаковым выражением на очень разных лицах.

— Что? — спросила я.

— Вы… — начала Лидия. — Вы просто… записали? «Вызвать мастера»? Там же море! Там… там пальмы! Там другой мир, наверное! А вы — «вызвать мастера»?

— А что, по-вашему, нужно было сделать?

Лидия открыла рот. Закрыла.

— Ну… — замялась она. — Ну, закричать. Упасть в обморок. Заплакать. Я бы заплакала. Я плакала, когда в первый раз дракона увидела. И когда Ренара. Ну, от злости, но всё равно.

— Это неисправность двери. Дверь открывается не туда, куда должна. Значит, нужен мастер. Который знает, как это чинить.

— А если такого мастера нет?

— Тогда я его найду. Или научусь сама.

Вера смотрела на меня. Долго. Своими серыми, оценивающими глазами.

И вдруг — чуть заметно — улыбнулась.

— Элиза. Мастер-артефактор. Дом напротив пекарни. Лицензия номер один. Она чинит всё. Даже то, что не чинится.

— Благодарю. Я её навещу, — и записала: «Элиза. Артефактор. Напротив пекарни».

Вера кивнула. И сказала Лидии, тихо, но я услышала:

— Она мне нравится.

— Мне тоже, — шепнула Лидия. — Только она страшная немножко.

— Это хорошо, — сказала Вера. — Здесь нужна страшная.

* * *

К вечеру я сидела в конторе администратора, за конторкой, на скрипучем стуле, и смотрела на свои записи.

Четырнадцать страниц мелким почерком.

Вера ушла — её ждала лавка. Лидия ушла — её ждало тесто на завтра. Перед уходом она принесла мне корзинку: хлеб с тмином, ещё тёплый; пирожки с капустой; кусок сыра; яблоко; бутылку молока. «Вы ж не ели, — сказала она. — Я вижу. Вы такая же, как Вера. Обе не едите. Ешьте. Я завтра ещё принесу». Я хотела сказать, что заплачу, — но она уже ушла, хлопнув дверью.

Я съела пирожок. Потом второй. Потом, не заметив как, половину хлеба.

Это был лучший хлеб, который я ела в своей жизни. А я восемь лет пробовала хлеб от лучших пекарей Лавье для ресторана «Короны».

Потом я сидела и считала.

Крыша — сорок крон. Водостоки — пять. Окна — семьдесят две, это только фасад; со двора ещё двадцать окон, итого сто тридцать две. Крыльцо — восемь. Люстра — поднять, повесить на новую цепь, отмыть, заменить подвески — пятнадцать, если подвески не хрусталь, сорок — если хрусталь. Пол в холле — трещина, заменить плиты — десять. Ковры — моль, выбросить три четверти, новые — сто крон минимум. Бельё — нет. Совсем нет. Шкафы в кастелянской пустые. Тридцать два номера, по два комплекта на номер, плюс запас — сто комплектов. По три серебрушки… нет, хорошее бельё — по пять. Пятьдесят крон. Посуда — есть, но половина битая. Кухня — плита огромная, но не топлена двадцать лет, надо проверить дымоход. Дрова на тридцать два камина. Уголь. Свечи — или ламповые камни, если на улице они есть. Персонал: портье, горничные, повар, посудомойка, прачка, истопник, посыльный — минимум восемь человек, по пять крон в месяц каждому, и это скромно.

Я сложила всё.

Шестьсот сорок крон. Чтобы открыться. Хоть как-то. Не роскошно — просто прилично.

У меня было четыре кроны и шесть серебрушек.

Я положила карандаш. Откинулась на спинку стула. Стул скрипнул.

За окнами — заколоченными, но с щелями между досками — темнело. В щелях загорелся жёлтый свет — фонари на улице. Где-то вдалеке, в другом конце улицы, хрипло ругалась сорока, и кто-то огромный — дракон? — отвечал ей ворчанием, от которого дрожали стёкла.

Шестьсот сорок крон.

Два года я отдавала семьсот четыре. Теперь мне нужно найти шестьсот сорок.

Я закрыла глаза.

Это временно, сказала я себе. Посмотрю. Посчитаю. Пойму, что это невозможно. Отдам ключ Дарии Вель. Вернусь на Кривой переулок — оплачено на неделю вперёд. Пойду в «Белый лебедь». В «Приют путника». К вдове Пуаре экономкой. Восемь часов сна.

Это временно.

Я встала. Взяла масляную лампу, которую нашла в конторе и заправила маслом из кладовой. Пошла наверх — искать комнату, где можно переночевать. Номер первый на первом этаже был ближе всего к конторе, но там был сломан замок. Номер второй — протекал потолок. Я поднялась на второй этаж.

И в западном коридоре, проходя мимо гладкой стены между шестнадцатым и восемнадцатым, — остановилась.

Из-под стены пробивался свет.

Тонкая полоска. Тёплая, жёлтая, ровная. Внизу, у самого пола, там, где дубовые панели сходились с паркетом. Как из-под двери.

Двери не было. Была стена.

А из-под неё — свет. И тихий звук. Скрип пера по бумаге.

Я стояла с лампой в руке и смотрела на эту полоску.

Потом подняла руку. Подумала. И постучала.

Три раза. Вежливо. Костяшками пальцев. Прямо в дубовую панель.

Скрип пера прекратился.

Тишина.

А потом — изнутри, из-за стены, из-за несуществующей двери — мужской голос. Низкий, спокойный, с очень странным, мягким, незнакомым акцентом:

— Войдите.

Я посмотрела на стену.

На ней была дверь.

Тёмная. Дубовая. С медной табличкой. С медной ручкой. Как будто всегда была.

На табличке, тонкой гравировкой:

«17».