Когда умирают маки

— Вечером, — поправила я.

— Один хрен, — матрац снова выпрямился, звякнула молния — Катя сменила уличные джинсы на домашние, которые отличались лишь тем, что имели потёртости с внутренней стороны бёдер и грозись вот-вот порваться. — Ты выучила анатомию?

Я вновь недовольно пробурчала. Катя прицокнула языком и вышла из комнаты, не сказав больше ни слова.

Остаток дня я провела в кровати за учебником, борясь со сном и возникающим желанием порвать книгу к чёртовой матери. Информация запоминалась с трудом, но всё же основные моменты я повторить самостоятельно могла. Катя, несколько раз заглядывала в спальню, чтобы проверить, не уснула ли я часом. В очередной раз материализовавшись в дверном проёме, она, облокотившись о косяк, застыла. Я невольно подняла на Катю глаза. Её лицо с чёткими крупными чертами, выражающими волевой характер, отразило нерешительность.

— Думаю, — пояснила она, — может, здесь поужинать?

Такое внезапное решение удивило меня: раньше мы неизменно ели на кухне.

— Угу, — кивнула она самой себе, не дожидаясь моего ответа, и ушла.

Вскоре мы уже ужинали макаронами по-флотски — блюдом, которое Кате давалось неизменно хорошо. Сидели друг напротив друга, прислонившись к спинкам кровати, радовались неожиданно пришедшей Кате идее.

— Хорошо придумано, — похвалила я, накручивая на вилку макаронину. Порцию подруга мне положила солидную. Больше половины придётся оставить: не полезет.

— Согласна! Такая атмосфера здесь особая. Сколько живём вместе, а на кровати, кроме как сном, ничем не занимаемся.

— У-ля-ля, — протянула я, играя бровями. Катя так засмеялась, что чуть не подавилась.

— Фу! Ну ты и пошлячка! — сказала она, откашливаясь.

— На самом деле, я согласна. Представь, как можно было бы играть здесь в настолки, например.

— Да!

— Только меня отчего-то напрягает дверь в тёмный коридор за твоей спиной.

— М? — Катя удивлённо оглянулась. — А что не так?

У меня вдоль позвоночника пробежали мурашки:

— Давай закроем, а? Кажется, что оттуда сейчас кто-то выскочит.

Катя закатила глаза, но послушно встала и закрыла дверь.

— Так лучше?

Я кивнула, хотя невнятная необоснованная тревога никуда не делась.

Катя, усаживаясь, указала вилкой на стоящий у стены завешанный плотной тканью мольберт с начатым полгода назад портретом, который я никак не могу закончить:

— Как успехи?

— Так же. Как видишь, краски по-прежнему пылятся под прошлогодними конспектами.

Решившись убедиться, Катя перевела взгляд на стол, где действительно под аккуратной стопкой тетрадей лежала деревянная коробка с масляными красками.

— Да, давно я тебя за делом не видела.

Я с горечью вздохнула.

— Я тебя, кстати, тоже.

Брови Кати взметнулись вверх.

— Давно не пишешь, — пояснила я.

Подруга пожала плечами:

— Оставила в прошлом. Хочется в жизни состояться, а быть писателем… Я тебе Ван Гог что ли? Я не из тех людей, которые могут отказаться от материальных благ и посвятить себя творчеству.

— Я думала, писательство — это настоящая ты.

Катя нахмурилась:

— Не понимаю.

— Я думала, это то, что тебе по-настоящему нравится. Область, в которой ты как рыба в воде.

Катя не спешила отвечать. Какое-то время она молча перекатывала фарш от одного бортика тарелки к другому. Затем, отставив её на кровать, тихо произнесла:

— Рыба рыбой, но мясо-то есть хочется…

Когда свет погас, и мы пожелали друг другу приятных снов, я ощутила, как в опустившемся мраке во мне просыпается паника. Хотелось спрятаться, забиться в угол. Тьма давила. Луна, пробирающаяся сквозь плотно стоящие деревья, назойливо вторгалась в моё личное пространство, мучила, душила блёклым светом. Всё тело объяла дрожь до стука зубов. Я вжалась в подушку, напрягла мышцы, но от этого было только хуже: страх нарастал, ноги холодели, и по ним то и дело будто пробегал разряд тока. Катя, слава богу, этого не чувствовала и стука зубов не слышала, поэтому успела погрузиться в сон, когда я встала за успокоительным.

В голове странным видеорядом сменяли друг друга никак не связанные между собой мысли, которые, как бесцеремонные голоса, проникали в мой мир и не давали сосредоточиться. Я пыталась выровнять дыхание. Четыре секунды вдыхаю. Семь не дышу. Восемь выдыхаю. По новой. Надела носки, в которых при обычных условиях спать невозможно, которые ощущаются как нечто инородное и не дают погрузиться в сон, отвлекая на себя внимание.

Случайно услышанные реплики.

Nervus vagus.

«Рыба рыбой»

Nucleus motorius nervi trigemini.

Что-то бессвязное, сказанное голосом Светы.

Приступ закончился около трёх ночи. Ноги потеплели, мышцы налились тяжестью. Я погрузилась в сон.

Глава 5. Культ добродетели.

Проснувшись, я какое-то время лежала, привыкая к резко сменившейся локации. Чёрные доски потолка, старенькие, пожелтевшие обои в мелкий цветочек, ажурный тюль ручной работы. Я лежала у стены в чужой комнате, которую, могу поклясться, никогда в жизни не видела. Но что-то мне смутно подсказывало, что дом этот я посещала.

Послышался скрежет: кто-то царапался в дверь и поскуливал. Снова собака? Как же часто мне снятся собаки!

Проворные шаги и рассерженный шёпот:

— Лайла! Где твои манеры?!

Лайла? Неужели я снова оказалась у Мая?

Я села и обнаружила, что мой наряд со вчерашнего сна ничуть не изменился, только помялся немного от долгого лежания. Если искать во всём этом закономерный сюжет, то, наверное, вчера после того, как наплакалась, я тут же уснула.

Комнатка была небольшой, со скромной обстановкой: односпальная кровать у самого окна, письменный стол у стены под потрёпанной картой, стул с накинутой на спинку белой полотняной рубахой и лакированный шкаф, в чьей гладкой поверхности отражалась зелень деревьев за ещё одним окном. Форточка была приоткрыта, и со двора доносилось чириканье.

Должно быть, это действительно волшебное место: время летнее, а комары до меня ещё не добрались.

Пол был шероховатым, непокрытым, что хорошо чувствовалось босыми ногами. Кроссовки, в которых я была всё это время, были прислонены к ножке кровати, в каждом из них ютился аккуратно свёрнутый носок. Это сделал Май? В любом случае, мне такое отношение к вещам не свойственно: с Катей у нас частенько вспыхивают конфликты на почве моей неряшливости.

Зеркала в спальне не оказалось, поэтому я наугад собрала хвост и направилась на выход.

Мая я застала за работой. Он, должно быть, уже несколько часов сидел на кухне, перемалывая коренья и растирая их с душистыми ягодами. Их аромат в сочетании с запахом свежеиспечённого хлеба был чудесным, и моё настроение несколько поднялось.

Он стоял ко мне спиной, и взору моему открывались только позолоченные утренним солнцем собранные наспех волосы и энергично двигающиеся мышцы плечевого пояса.

Май, заслышав шаги, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Доброе утро! Как тебе спалось?

— Доброе. Хорошо, я как будто проспала вечность и почти полностью восстановилась.

— Это хорошо! — совершенно искренне воскликнул Май. — Ты извини, я несколько раз проведывал тебя, чтобы убедиться, что твой сон крепкий и спокойный. Иначе я бы раскурил полынь или разложил лаванду у изголовья кровати. В наших краях ещё растёт мак, но это длинная история… Его тебе никто не даст, тем более в такие времена.

Проведывал, пока я спала? Вообще, это вполне естественно: каким ещё образом я могла очутиться в комнате Мая, как не с его же помощью? Наверняка, я могла заставить его волноваться, и то, что он проверял меня ночью, — вполне естественно и даже приятно. Такого рода объяснениями я пыталась унять зародившуюся тревогу от осознания того, что я заснула в доме малознакомого мужчины и каким-то чудесным образом оказалась у него в кровати… Дурында.

— В такие времена? — переспросила я, стараясь придать голосу уверенности. Май не заметил, что что-то не так.

— Не бери в голову. Просто мак нынче в дефиците, маковые поля, которыми мы раньше славились, сейчас по непонятной причине медленно увядают. Это очень печально, но тебе об этом нечего заботиться.

Его спокойствие, невовлечённость в обсуждение прошлого вечера немного уменьшили моё волнение. Я не знала и не могла представить, что значат для этих мест маковые поля, поэтому промолчала на сей счёт, не высказывая ни беспокойства, ни сожаления.

Подойдя к перегородке, отделяющей кухню от комнаты, служащей и прихожей, и залом, и столовой, я облокотилась на неё и невольно обратила внимание на записную книжку, на ней лежащую. Крупным, размашистым почерком на верхнем листке были выведены неразборчивые слова. Только первое читалось чётко: «Принц». Но я посчитала, что читать чужие записки неприлично, поэтому полностью переключила внимание на Мая, который тем временем достал из голубого посудного ящика над раковиной большую глиняную кружку. Пара выверенных движений — и передо мной дымился свежезаваренный чай.

— Вот, попей. Завтрак скоро будет готов.

— Спасибо, — я приняла ароматный напиток и села за стол, чтобы не стоять у Мая над душой. — Май, я хотела у тебя спросить…

— Спрашивай.

— Вчера… вчера я слышала мелодию. Такую трагическую, глубокую. Что это было?

Май затих, движения его остановились: видимо, он обдумывал ответ. Спустя короткий промежуток времени вышел нахмуренный, протянул мне два бутерброда с маслом и вареньем и сел напротив.

— Всё же тебе придётся рассказать чуть подробнее о маковых полях, — он потёр затылок. — Мак, как я уже сказал, — это наша визитная карточка. Какие чудесные поля окружали наши земли! Ты бы видела! Я бы обязательно сводил тебя туда, потому что это красное море нужно видеть, слова — словами… — было видно, как воодушевлён Май рассказом о цветах, и я не хотела прерывать его, прося конкретики. Наверное, ему редко выдаётся возможность поделиться чувствами, которые его переполняют. Я не хотела ему в этом препятствовать, потому что видела, насколько для него это ценная информация. Так же, как к ценности, я старалась отнестись к ней сама. — В общем, не так давно маки чем-то заболели. Какой-то жуткой болезнью, с которой ничто и никто не может справиться. У нас правит король Феликс, сам ещё достаточно молодой, лет тридцати, не более. А у него есть младший брат Флоренс, может, мой ровесник или чуть старше, человек, я бы сказал, таинственный. Вообще не ясно, что у него на уме и что — на сердце. На публике он не показывается, в правлении страной не участвует. Думали, он слабоумный, но подтверждений тому не было, лишь догадки. Да и я с ним знаком и ничего такого не замечал. Единственно, что известно: его истинная страсть — цветы. При дворе он самолично высадил целый сад, который уже много лет славится своей красотой. Мне удалось там побывать, и, хочу сказать: он великолепен! Вдаваться в подробности не буду, но просто знай: это живое произведение искусства. Флоренс всерьёз заинтересовался судьбой маковых полей и взял их под своё шефство, если можно так выразиться. Он долго искал лекарство от этого цветочного недуга и ему это почти удалось. Он написал мелодию для флейты, которая оживляет погибшие цветки и даёт им ещё немного пожить. Это, конечно, не лекарство, но уже хоть что-то! Так вот именно эту мелодию ты вчера слышала. Он играет каждую ночь на флейте, делая обходы своих так называемых владений.

— Выходит, он настоящий гений, раз его музыка воздействует не только на цветы, но и на людей. Я чувствую себя исцелённой.

Май взглядом предложил мне ещё чаю. Этот был уже из другого травяного сбора, он бодрил, наделял энергией. На вкус же был сладковатым, с земляничными нотками. Я с удовольствием приняла очередную кружку и поблагодарила Мая.

— Как долго ты этим занимаешься? — спросила я, помешивая бурого цвета жидкость.

Май пожал плечами.

— Всю жизнь. На самом деле, я точно не могу сказать, так как учился этому с самого детства: моя бабушка хорошо разбиралась в травах, была известным в округе лекарем. После её смерти я унаследовал это ремесло, теперь я собираю целебные травы, изготавливаю сиропы и настойки, засушиваю травы и иногда делаю саше (но это в праздничные дни, не всегда). Сегодня у меня выходной, а завтра я с десяти утра и до шести вечера принимаю людей. Кстати! — он так громко воскликнул, что я вздрогнула. — Флоренс завтра пригласил меня к себе на аудиенцию. Он написал мне письмо, — с этими словами Май достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный лист кремового цвета и развернул его; я уловила изящно выведенные строки, разительно отличающиеся от почерка Мая, но разобрать содержание не смогла. — Флоренс получил из-за границы книги по музыкальной медицине и травологии. Их настолько много, что он физически не успевает изучить их, поэтому хочет поделиться со мной несколькими экземплярами. Он пишет, что мне единственному может доверить такое дело, цитирую: «Вы можете понять растения так же хорошо, как и я. За все эти годы у меня сложилось впечатление, что только мы с вами способны найти выход из сложившейся ситуации».

Я видела, как Май гордился оказанной ему честью, он буквально светился изнутри, с придыханием произнося эти строки.

— Я планирую взять тебя с собой во дворец. Тебя нужно показать, по крайней мере, дворцовой охране: это мой гражданский долг. Если у тебя нет нехороших помыслов, тебе помогут вернуться отсюда домой. Ну а если они есть...

Меня охватила паника: во дворец! Как я, простая и не умеющая вести себя с высокопоставленными людьми, смогу правильно держаться? Но можно ли было действовать иначе? Если я откажусь, Май меня заподозрит в коварных планах.

— Ты как? Испугалась что ли? — Май заглянул мне в глаза.

Я выдержала паузу, обдумывая слова.

— Понимаешь, я ведь в ваших краях совершенно чужая. Не могу и представить, что обо мне подумают, как меня примут. Да и с властью никогда в своей жизни не общалась. Я не могу не переживать.

Май понимающе кивнул, но поспешил меня успокоить:

— Не переживай, это всего лишь охрана. Она ничем не отличается от нас с тобой. Перед встречей с Феликсом я бы тоже занервничал, конечно, но если и такой сценарий возможен, то уверен на все сто, что ты при дворе всем понравишься. Ты скромная, вежливая, так что всё пройдёт, как по маслу. Стой. Ты почему не ешь?

И тут только я обратила внимание на стоящую передо мной тарелку с бутербродами.

— Какие у тебя планы на сего… — не успела я договорить, как во дворе послышался шум. По ощущениям несколько сотен человек собралось под окнами и закричало наперебой:

— Мудрейший! Мы пришли внимать твоим речам!

— Мудрейший! Я исполнил твои указания и совершил три добродетели! Какое задание дашь на этот раз?!

— Мудрейший! Освяти взором родниковую воду!

На лбу Мая выступила испарина. Он с тяжёлым вздохом закрыл глаза и проговорил:

— Сегодня четверг?

Я ответила положительно.

— Почему они так рано?

Я обратила на Мая непонимающий взор:

— Кто они?

Май не ответил, лишь жестом указал на окно, выходящее во двор, а сам, сняв с себя холщовый фартук и закинув его на перегородку, расправил плечи, принял непринуждённый вид и открыл входную дверь. Как только его фигура показалась во дворе, толпа загалдела с большим жаром:

— Мудрейший!

— Старейшина Май!

«И какой он старейшина в свои двадцать с небольшим?» — подумалось мне, но я с интересом продолжила наблюдение.

— Тихо! Всем тихо! — голос Мая, неожиданно обретший силу и глубину, прогремел над людьми. Все тут же замолчали. — Почему вы пришли так рано? Недели не прошло.

— Старейшина, — подал голос сгорбленный старик с жиденькой бородкой, — сегодня мы получили дурные вести: река за лесом обмелела. Скоро не будет воды!

После этих слов толпа за забором снова закипела от нетерпения. Она представляла собой разных людей: и молодых, и старых, и совсем ещё детей, которые с особым рвением пытались подойти к Маю ближе. Среди людей были как мужчины, так и женщины, как бедные, так и богато одетые. Мне показалось даже, что среди множества голов мелькнуло лицо стражника городских ворот. Вчера оно было хмурым, сегодня же исходило благоговением.

— Кто вам сказал, что не будет воды?

— Ну так реки не будет — и воды не будет! Где убывает, там больше не станет! Других источников у нас нет.

Май спокойно ответил:

— Успокойтесь! У нас есть и горная речка, и подземный источник. В них вода даже чище.

— Они тоже скоро иссякнут, — отозвался некто из народа.Как Май не терял самообладания?

— Послушайте! — громко воскликнул он. — Кто-то из вас уже испытал неудобства или лишения из-за нехватки воды?

Толпа неуверенно начала перешёптываться, но никто не ответил утвердительно. Май, выждав какое-то время, сказал:

— Не переживайте о возможном. Живите сегодняшним днём! Будьте экономны и помогайте тем, кто беднее и слабее вас. Большего от вас не требуется!

Толпа единой волной обрушилась на колени и отдала Маю земной поклон, отчего тот вздрогнул.

— Мудрейший, — обратился молодой парнишка, немногим младше Мая, — скажи, что мне делать? Наставь меня на путь истинный.

Май подошёл к нему чуть ближе, всё ещё сохраняя приличное расстояние, и глубоким, спокойным голосом праведника ответствовал:

— Истинно то, к чему лежит твоя душа. Истинно то, что не сеет зла и не оскорбляет других людей. Истинно всё, что дарует благо тебе и ближним.

Глаза парнишки были на мокром месте. Он смотрел на Мая, словно на божество, будто не дышал, боясь того спугнуть, и внимал каждому слову. После того, как Май закончил, парнишка ударился лбом о землю и воскликнул:

— Благодарю! Благодарю!

— Мудрейший! Освяти воду из родника! — сказала полнолицая женщина, прижимающая к груди железный бидон.

Май тяжело вздохнул:

— Я не обладаю полномочиями освящать воду. Только твоя вера в её живительную силу может возыметь вес.

И в таком духе продолжалось ещё около двух часов. К Маю обращались с самыми разными просьбами: и о даровании здоровья, и о помощи в зачатии ребёнка и так далее, и тому подобное. Для каждого он находил индивидуальный подход, не только не делая то, что не в его силах, но и перекладывая ответственность на вопрошающего. И каждого он непременно просил совершать благие дела.

— На этом всё! — под конец выжатый, как лимон, сказал Май. — В субботу не ищите меня. Вы пришли раньше, поэтому придётся ждать дольше. До следующей недели!

Его провожали счастливые возгласы воодушевлённого народа.

Закрыв за собой дверь, Май обессилено сполз по стенке.

— Что это было? — не могла не спросить я.

Май поднял на меня полные отчаяния глаза:

— Помнишь, я говорил, что здесь бывает людно? Это… кажется, я случайно создал культ.

Глава 6. Праздник очищения души.

— Как можно случайно создать культ?

Май пожал плечами. В этот момент из приоткрытой двери в спальню показалась настороженная морда Лайлы.

— Девочка моя, испугалась? — участливо поинтересовался Май у собаки.

Она, заслышав тёплые нотки голоса хозяина, подошла к нему и улеглась рядом, положив при этом голову Маю на колени. Он настолько был вымотан, что не стал сопротивляться, так и остался сидеть у двери, поглаживая белоснежную шёрстку Лайлы.

Мне было неловко оставаться одной на ногах, поэтому я села рядом. Май встрепенулся:

— Майя! Ну-ка вставай! Пол холодный.

Пол не был холодным, на самом деле. Стояла жара, которая действовала и на доски в том числе.

— Мне не холодно.

Май какое-то время продолжал сверлить меня обеспокоенным взглядом, будто пытаясь таким образом заставить подняться. Но я осталась на своём месте.

— Как так вышло, что ты организовал культ?

Май протяжно выдохнул.

— Сам не знаю. Я ничего такого не делал, работал, помогал людям. Потом ко мне начали приходить не только за снадобьями. Почему-то стали спрашивать советы, просить благословения. Ума не приложу, почему это произошло, и в чём моя ошибка.

— А во время леченья ты часто философствуешь и даёшь наставления?

— Не обращаю внимания. Всегда проходит по-разному, но каждый раз я поддерживаю разговор с пациентом. Во-первых, нужно успокоить человека и расположить к себе, чтобы он не боялся; во-вторых, все мои пациенты на удивление интересные люди. Все без исключения. Я получаю удовольствие от каждого диалога.

Язык мой — враг мой? Наговорил ты, Май, себе на голову.

— И давно это продолжается?

— Год? — он будто обратился к собаке с этим вопросом, она приоткрыла глаз, но ничего не ответила. — Да, как раз год. Первый раз ко мне пришли ровно на праздник очищения души. Спрашивали о его истории и значении каждого ритуала.

— Сегодня какой-то праздник?

Май посмотрел на меня удивлённо:

— Как? Ты не знала о празднике очищения души? Это никуда не годится! — с этими словами он вскочил на ноги, немало испугав Лайлу — Он проходит каждый год в середине лета. Суть его в том, чтобы избавиться от груза грехов, обид и ошибок, накопленного с момента последнего празднества. В рощице неподалёку проходит ярмарка, на которую съезжается вся округа. Там столько всего! Торговцы диковинными вещами, актёры, циркачи! А в полночь разжигают огромный костёр, вокруг которого хороводом нужно обойти тридцать три круга, после чего каждый без исключения должен через костёр перепрыгнуть. Это финальный аккорд, так сказать. Сама суть праздника. Огонь как раз и является способом нашего очищения.

— И ты идёшь?

— Конечно! Все обязаны идти.

— И все прыгают?

Май кивнул.

— А если нет возможности у человека, например, если он немощен или слишком мал, вокруг него обходят с факелом тридцать три круга в одну сторону и тридцать три — в другую.— Любопытно. Я бы на это посмотрела.

— Не «бы»! Ты посмотришь. И даже примешь участие.

Май достал из сундука бабушки почти что новое льняное платье с длинными рукавами. Грудь его украшали вышитые листочки и объёмные рюши. Подол был простым, без изысков, но струился по ногам крупными волнами.

— Точно ничего, что я его надену? — в очередной раз спросила я. Сон это или нет — не важно, надевать платья чьих-то бабушек, несмотря на их изысканность, я считала недопустимым.

— Точно-точно! Ты должна соответствовать. Оно тебе, кстати, очень идёт.

В облике Мая изменилась лишь рубаха. В этот раз он надел расшитую крупными цветами, кажущимися живыми. Они удивительным образом оттеняли его золотистую кожу, отчего Май представал настолько ярким и прекрасным, что дух захватывало. Но я постеснялась делать комплименты.

— Лайлу оставим дома. Она боится больших толп людей, — после этих слов Май повернулся к печально смотрящей на него собаке и наказал: — Теперь ты за главную. Не скучай и не проказничай, договорились?

Было видно, что Лайла будет скучать. Она настолько была привязана к Маю, что не желала расставаться с ним и на минуту. Но иначе ей пришлось бы столкнуться со своим главным страхом — толпой.

Когда Май закрыл за собой калитку, я спросила:

— Почему она боится людей?

— Мы подобрали её на улице. Вероятно, над ней издевались прохожие. Я не знаю наверняка, об истинной причине осведомлена лишь она сама.

В сгущающихся сумерках блистали факелы и фонарики, напоминающие чем-то китайские. Они освещали зелёную дорогу к маленькой рощице. Чем ближе мы подходили, тем больше людей на дороге встречали. Нарядных, весёлых, с масками и венками, с напитками в чашах. Они сбивались по группкам, разговаривали, смеялись. Системы не было, каждый делал, что пожелает.

— А мы наденем маски? — поинтересовалась я.

— Если хочешь, можем приобрести. Сегодня, к слову, всё бесплатно. Единственный день в году, когда ты можешь не тратить ни секунды!

Взгляд упал на лавку, ломящуюся от венков всех возможных расцветок: здесь были белые лилии и синие ирисы, жёлтые розы и отливающий фиолетовым цикорий, алые гладиолусы и розовые пионы. К навесу были прикреплены белоснежные хризантемы, словно хлопья снега, спускающиеся вниз на тонких лесках. Источали цветы ни с чем несравнимый аромат.

— Девушка! — женщина за прилавком перехватила мой заинтересованный взгляд. — Не проходите мимо! Не откажите себе в удовольствии быть самой красивой на сегодняшнем вечере!

Я оглянулась на Мая.

— Конечно! — он понял мой беззвучный вопрос и первым направился в сторону лавки. — Какой тебе нравится?

Голова закружилась от цветочного великолепия, но взор мой неизменно притягивал венок из массивных воздушных пионов.

Когда я надела его, золотистые глаза Мая, отражающие сотни огней факелов и фонарей, выразили восхищение.

— Ты просто сказочная! По-настоящему сказочная.

— Ваш молодой человек совершенно прав, — улыбнулась женщина.

В лицо ударило жаром.

— Он не…

— Я не…

Мы с Маем одновременно запротестовали, из-за чего тут же одновременно и рассмеялись.