Кто во мне решает?

Василь Пиксель

Кто во мне решает?

ПРОЛОГ. МЫСЛЬ, КОТОРОЙ ЕЩЁ НЕТ

Попробуй сделать одну простую вещь.

Не думай о том, что будет дальше.

Не пытайся остановить мысли. Не заставляй себя молчать. Просто прислушайся к следующей мысли, которая появится в твоём сознании.

Ты ещё не знаешь, какой она будет. Можешь предположить. Можешь попытаться направить её. Можешь даже решить подумать о чём-то определённом. Но тогда появится другой вопрос: откуда возникло само намерение подумать именно об этом?

Где находится начало мысли? В тот миг, когда ты её заметил? Или раньше — в памяти, сохранившей нечто важное, в ощущении, ещё не ставшем словом, в переживании, о котором ты давно забыл, хотя оно продолжает влиять на тебя?

Мы привыкли считать себя авторами собственных мыслей. Я подумал. Я захотел. Я решил. Три короткие фразы, которые кажутся совершенно очевидными. Но присмотрись к ним. Когда ты говоришь «я подумал», ты описываешь уже случившееся. Мысль существует. Ты её обнаружил, узнал, назвал своей. Однако был ли ты её автором в том же смысле, в каком художник является автором картины? Знал ли заранее, какой именно она станет? Или только встретил её в момент появления?

Представь, что идёшь по знакомой дороге. В какой-то момент тебе неожиданно хочется свернуть. Ты останавливаешься. Почему? Возможно, вспомнилось место, где ты давно не был. Возможно, ты заметил нечто, чего не успел осознать. Возможно, тело устало от привычного маршрута. А возможно, всё началось с причины, которую ты никогда не сможешь восстановить.

Перед тобой две дороги. Можно пойти прямо. Можно свернуть. И вдруг обнаруживается, что одна уже кажется предпочтительнее. Когда именно возникло это предпочтение? До того, как ты остановился? Пока смотрел на поворот? Или когда спросил себя, куда хочешь идти?

Допустим, ты сворачиваешь. Через несколько минут расскажешь кому-нибудь, что решил изменить маршрут. И это не обязательно будет ложью. Ты действительно изменил его. Но означает ли это, что тебе известно всё, из чего сложилось решение? Вряд ли.

Более того, возможно, человеку вообще не дано осознавать каждую причину собственных поступков. Здесь возникает соблазн сделать слишком быстрый вывод: раз решение начало складываться раньше, чем мы его осознали, значит, сознание ничего не решает. Но почему? Почему автор обязательно должен присутствовать при первом движении мысли? Почему мы не допускаем, что решение продолжает формироваться после осознания, что человек способен встретить возникшее желание, исследовать его, отказаться от него или превратить в действие?

Между желанием и поступком иногда проходит целая жизнь. Можно однажды захотеть уйти — и остаться. Можно захотеть причинить боль — и промолчать. Можно испугаться — и всё-таки сделать шаг. Что происходит в этом промежутке? И если первоначальное желание появилось без нашего разрешения, становится ли последующее действие менее нашим?

Возможно, мы слишком долго искали свободу не там. Мы пытались обнаружить её в точке рождения мысли, в самом первом импульсе, в неуловимом мгновении, когда ещё ничего не было — и вдруг появилось намерение. Но что, если свобода не обязана находиться только в начале? Что, если она проявляется также в способности изменять то, что уже начало происходить?

Это только предположение. Оно оставляет открытым самый трудный вопрос: если способность изменять решение тоже имеет предшествующие причины, в каком смысле мы свободны?

Не будем отвечать слишком рано. На перекрёстке ты ещё стоишь перед двумя дорогами. Та, которую ты называешь своей, уже кажется чуть ближе; другая ещё не исчезла. Вопрос не в том, удастся ли поймать первое мгновение склонности. Вопрос в том, что произойдёт после того, как ты её заметил.

Когда ты скажешь «я выбрал», что войдёт в эти слова? Желание, которое возникло само? Сомнение, которому нашлось место? Действие, за которым теперь последуют последствия? Возможно, искать отдельного автора для каждого мгновения — значит неверно сформулировать задачу.

Ты делаешь шаг. У него уже есть предыстория, но ещё нет завершённого смысла. С этого различия и начинается наше исследование.

ЧАСТЬ I. ДО ТОГО, КАК Я ПОДУМАЛ

«Мысль приходит раньше, чем мы успеваем спросить, откуда она.»

ГЛАВА 1 МЫСЛЬ, КОТОРУЮ НИКТО НЕ ПРИГЛАШАЛ

Проснувшись, человек редко начинает утро с решения о том, какую мысль ему позволено иметь первой. Чаще мысль уже здесь. Иногда она приносит тревогу, которой не было в последнюю секунду сна. Иногда — неожиданную радость. Иногда — имя. Человек ещё не открыл глаза, а внутри уже идёт разговор, на который его никто не приглашал.

Это удивительно только до тех пор, пока мы рассматриваем себя как маленького хозяина, который сидит где-то за глазами и распоряжается всем происходящим. Стоит отказаться от этой картинки, и внезапность мысли перестаёт быть чудом. Мозг не останавливается по команде сознания. Память, ощущения тела, ожидания, привычные ассоциации, следы прошедшего дня — всё это продолжает участвовать в нашей жизни без обязательного объявления о начале работы.

Но объяснение ещё не ответ. Допустим, мысль возникла из множества причин. Почему мы узнаём её как свою? Почему мысль «надо позвонить» не воспринимается как голос чужого прохожего? И почему другая мысль — жестокая, нелепая, пугающая — иногда переживается как нечто чужеродное, хотя появилась в том же сознании?

Мы склонны путать два значения слова «мой». Первое означает происхождение: событие возникло в системе, которую я называю собой. Второе означает согласие: я считаю содержание события правильным и готов действовать в соответствии с ним. Между ними лежит огромная область человеческой жизни. Страх может быть моим, но я не обязан ему подчиняться. Раздражение может быть моим, но оно не обязано становиться моей речью. Нежность может возникнуть без приказа, но я всё равно могу решать, выражать ли её и как.

Первая свобода, о которой здесь стоит говорить, — не власть над появлением мысли, а возможность не принимать её сразу за приказ. Страх принадлежит человеку, но не обязан определять его действие. Нежность может возникнуть без намерения, однако требует решения о том, как быть с другим. Между внутренним событием и поступком не всегда есть пауза. Но когда она возникает, в ней можно увидеть, как человек относится к собственному желанию.

Представим мальчика, впервые услышавшего слово, которым унижают другого. Он не изобретал это слово. Его принёс мир. Позже мальчик может произнести его, даже не задумавшись, а может однажды услышать собственную речь и испытать стыд. Что изменилось? Вероятно, не появился отдельный правитель души. Внутри той же личности возникло новое отношение к старому способу реагировать. Услышанное когда-то стало предметом выбора, пусть и несовершенного.

Так постепенно становится заметно, что человек состоит не только из содержимого своих мыслей. Важна и история того, что с этими мыслями происходило. Некоторые он отвергал. Некоторые превращал в дела. Некоторые повторял настолько часто, что они перестали требовать отдельного усилия. Стало привычно поддерживать. Или перебивать. Стало привычно оправдываться. Или слушать. И то, что вчера требовало сознательного труда, сегодня уже может происходить как будто само.

Однажды вечером человек получает сообщение, в котором нет ничего обидного. Несколько коротких строк: встречу перенесли, обстоятельства изменились, ответить можно завтра. Но при чтении внутри вспыхивает такая резкая злость, словно ему только что объявили, что он ничего не значит. Рука уже тянется к клавиатуре. В голове готов целый обвинительный монолог. А затем он замечает: собеседник не написал ни слова из того, на что он собирается отвечать. Между текстом на экране и смыслом, которым он его наделил, помещается целая история его прежних разочарований.

В этот момент возникает соблазн произнести: «Это не я, это моя травма», «Это не я, это усталость», «Это не я, так сработал мозг». Но слово «не я» слишком легко освобождает нас от необходимости разобраться. Разве пережитое не стало частью нашей жизни? Разве усталость не принадлежит нашему телу? Если признать собственной только ту мысль, которую мы одобрили, то значительную часть человеческого опыта придётся объявить ничьей. Это было бы удобно, но неверно. Быть своим и быть оправданным — разные вещи.

Он откладывает телефон. Не потому, что обнаружил в себе безошибочного внутреннего судью. Ему просто удаётся сделать ещё одну вещь: прочитать сообщение повторно, не добавляя к нему собственных предположений. Раздражение не исчезает. Воспоминания не становятся ложными. Даже возможность несправедливого ответа остаётся. Но между первой вспышкой и отправленным сообщением появляется новая процедура — проверка. Вопрос теперь не в том, кто создал раздражение, а в том, на каком основании человек готов превратить его в слово, которое услышит другой.

При этом мы не должны превращать такую сцену в моральный рецепт. Иногда реакция оказывается справедливой: короткое сообщение действительно может быть очередным звеном в цепи унижений. Иногда человек слишком истощён, чтобы провести внутреннюю проверку. Иногда его «не спеши отвечать» — вовсе не мудрость, а выученная покорность. Ценность примера не в призыве всегда сдерживаться. Она в том, что появление мысли, её оценка и социальная цена действия — различимые события, хотя между ними нет внешнего хозяина.

Труднейший вопрос возвращается именно здесь. Откуда взялась способность перечитать без гнева? Из прошлого воспитания, опыта, привычки, случайно услышанного совета? Несомненно, у неё есть своя предыстория. Но если всякий навык мы перестанем считать человеческим только потому, что он чему-то обязан, то человек исчезнет из собственной биографии. Останется требование невозможного: признавать автором лишь того, кто ни у кого ничему не научился.

Но возникает неприятная ловушка. Если мысль возникает без моего сознательного согласия, а способность оценивать её тоже складывается из опыта, разве можно сказать, что именно я что-либо изменил? Может быть, разговор о внутренней работе лишь украшает причинную цепь красивыми словами?

Ответ пока не нужен. Достаточно заметить: объяснение действия через причины не делает действие автоматически чужим. Мы говорим, что дерево растёт благодаря почве, воде и свету, не утверждая, будто рост ему не принадлежит. Но аналогия имеет предел: дерево не может объяснять свои поступки и отвечать перед другими. Почему человеку это бывает доступно — отдельный вопрос.

Представь, что человек услышал в толпе собственное имя. Он оборачивается раньше, чем успевает решить, стоит ли оборачиваться. Может оказаться, что имя произнесли вовсе не ему. И всё же тело уже отозвалось. Впечатление вошло в жизнь без разрешения. Если позднее человек расскажет: «Я услышал, меня позвали, я повернулся», история будет правдивой, хотя ни одно из трёх событий не потребовало отдельного внутреннего приказа. Наша речь об «Я» гораздо шире перечня полностью сознательных распоряжений.

А теперь другое событие. Вечером человек замечает, что весь день мысленно возвращался к разговору, который давно закончился. Ему кажется, будто он специально обдумывал услышанное. Но когда именно начал? Он не знает. Разговор словно продолжался в нём, пока он занимался другими делами. И внезапно нашёлся ответ, который следовало дать утром. Человек может испытать злость за собственную медлительность — или благодарность за мысль, которая всё-таки пришла. Ни то ни другое не устанавливает, кем и когда она была произведена.

Одна мысль может быть приглашённой: мы садимся за стол, открываем тетрадь, ставим вопрос. Другая — незваной. Но и приглашённая возникает не по нашему точному чертежу. Даже писатель, решивший написать определённое предложение, нередко удивляется слову, которое только что выбрал. Это не унижает автора. Возможно, творчество и состоит отчасти в том, чтобы работать с материалом, появление которого не подчиняется полной предварительной власти. Автор не создаёт каждый звук языка; однако он способен услышать фразу, зачеркнуть её и написать другую.

Эта аналогия не должна стать дешёвым доказательством. Мы не утверждаем, что сознание редактирует мозг как внешний пользователь редактирует документ. Сравнение всего лишь позволяет заметить: происхождение материала и работа с ним различимы. Даже если обе деятельности принадлежат одной природной системе, из этого не следует, что различие между ними лишено смысла. Чтобы понять его границы, придётся выйти от письменного стола к приборам, которые способны заглянуть в подготовку движения.

Представим, что исследователь сообщает участнику: «Мы знали, какую кнопку вы нажмёте, ещё до того, как вы об этом подумали». В обычной речи это звучит как раскрытие тайного плана. Но научная формулировка могла бы быть гораздо осторожнее: определённый рисунок активности содержал статистическую информацию, позволяющую угадывать будущий выбор чаще случайного уровня. Разница между двумя предложениями огромна. Первое описывает обнаруженную судьбу. Второе — измеренную зависимость с определённой погрешностью.

Если при двух равновероятных вариантах прибор угадывает шесть ответов из десяти, в четырёх случаях он ошибается. Даже верный прогноз не означает, что в момент измерения уже существовало окончательное решение. По утреннему давлению можно предположить погоду, не объявляя дождь неизбежным. Прогноз следует отличать от предопределения.

Проблема усугубляется тем, что участнику приходится сообщать момент осознания намерения. Что он сообщает на самом деле? Самое раннее неуловимое ощущение готовности? Первый оформленный образ действия? Момент уверенности, что уже не передумает? Точка на циферблате кажется точной, но название измеряемого события способно оставаться спорным. Один человек замечает желание как импульс в пальце. Другой — как словесную фразу «сейчас нажму». Третий только потом понимает, что готовность была. Внешняя точность приборов не отменяет этой сложности определения.

Теперь изменим опыт. Пусть человек не нажимает кнопку, а решает, говорить ли старому другу о поступке, который разрушил доверие. Здесь нет двух равноценных вариантов и нет одного короткого времени действия. Его решение включает страх, оценки, воспоминания, возможные последствия для другого человека. Необязательно отвергать эксперименты с кнопками. Следует лишь сказать: исследование свободного движения пальца и вопрос об авторстве жизненного поступка имеют разный предмет. Между ними ещё предстоит построить объяснительный мост.

В научном разговоре особенно важно слово «раньше». Оно обозначает последовательность наблюдений, но не обязательно порядок причинной власти. Событие, возникшее раньше, может подготовить, усилить или ограничить то, что произойдёт позже. Из этого не вытекает, что более позднее событие бессильно. Человек сначала видит дорожный знак, затем тормозит: позднее действие не становится иллюзией из-за того, что предупреждение предшествовало ему. Для сознания это лишь сравнение, не готовая модель механизма. Но оно напоминает: «позже» ещё не означает «бесполезно».

За завтраком женщине вдруг приходит в голову странная мысль: что, если ей совсем не хочется ехать на встречу, которую она сама назначила? Накануне она готовилась, записывала вопросы, даже испытывала воодушевление. Сейчас же, едва увидев часы, чувствует отвращение. Не к человеку, с которым должна встретиться. Не к содержанию разговора. Просто к предстоящему выходу из дома. Первая её реакция — обвинение: «Почему я такая непостоянная?» Вторая — поиск настоящей причины. Она перебирает вчерашний день, недосып, тревожный звонок, неприятный сон. Находит несколько объяснений, ни одно из которых не кажется достаточным. А встреча тем временем приближается.

Здесь легко совершить две противоположные ошибки. Первая — решить, будто внезапная мысль открыла скрытую истину: если сейчас не хочется идти, значит, вчерашнее согласие было самообманом. Вторая — объявить новую мысль ничтожным шумом и насильно выполнять любой прежний план. Но желание не является ни безошибочным сообщением о нашей сущности, ни бесполезной помехой. Оно может содержать информацию о состоянии человека, хотя не обязано определять его действие. Женщина может прислушаться к нежеланию, признать его и всё-таки поехать. Может перенести встречу, не придумывая уважительной причины. Может обнаружить, что за внезапной усталостью скрывается страх конфликта. Каждое продолжение меняет смысл первоначальной мысли.

Попробуем задержаться в том месте, где ещё не произошло ничего внешне заметного. У человека есть переживание, но ещё нет поступка. Он может произнести про себя: «Мне хочется избежать разговора». А может: «Мне не нравится, что я хочу избежать разговора». Во второй фразе возникает отношение к собственному желанию. Однако не стоит сразу возводить это отношение на престол. Откуда взялось само недовольство желанием? Возможно, из привычки не подводить людей. Возможно, из страха выглядеть слабым. Возможно, из искренней заботы. Над каждым новым этажом объяснения можно построить следующий.

Если мы будем искать первую полностью независимую причину, лестница никогда не закончится. Но с этого не следует, что все её ступени одинаковы. Одно дело — едва заметный импульс, другое — решение, принятое после разговора с человеком, которого оно затронет. Одно дело — мысль, мелькнувшая во время усталости, другое — убеждение, выдержавшее несколько дней проверки. Мы ещё не знаем, создаёт ли такая проверка свободу в строгом метафизическом смысле. Но она точно делает описание действия богаче, чем фраза «мозг захотел».

Есть особый соблазн назвать своей только ту мысль, которая понравилась. Тогда неприятные мысли становятся чужими, а приятные — доказательством характера. Это удобная, но ненадёжная бухгалтерия личности. Бывает, человеку приходит ужасное желание, которое он никогда не поддержал бы. Бывает, возникает благородный порыв, который исчезает, едва появляется цена. Ни первое не делает человека окончательно чудовищем, ни второе — окончательно праведником. Между появлением мысли и тем, какое место она займёт в жизни, пролегает область, которую мы будем исследовать дальше.

Вечером женщина всё-таки вернулась со встречи. Она может сказать: «Я не хотела идти, но пошла». Может — «Мне не хотелось именно начинать, а потом разговор оказался важным». Может — «Надо было перенести; я не услышала себя». Ни одна формула не отменяет утреннюю мысль. Но каждая показывает, что эта мысль не существовала в одиночестве. У неё было продолжение. И, возможно, именно продолжение делает вопрос об авторстве по-настоящему человеческим.

Есть мысли, которые приходят к человеку так тихо, что он не замечает самого появления. Он просто обнаруживает: уже несколько минут мысленно спорит с кем-то, кого рядом нет. Есть другие — резкие, почти чужеродные, будто кто-то уронил предмет посреди комнаты. И есть третьи, которые он годами называет собственными убеждениями, хотя давно не помнит ни момента их рождения, ни того, когда в последний раз подвергал их сомнению. Эти три случая отличаются по времени и силе, но соединены странным обстоятельством: ни один не предоставляет своему обладателю полного отчёта о происхождении.

Однажды библиотекарь разбирает коробку с возвращёнными книгами и находит между страницами листок. Всего несколько слов, написанных детской рукой: «Когда вырасту, буду человеком, который никого не боится». Сначала библиотекарь улыбается. Затем почему-то вспоминает, как много лет назад сам не решился выступить в защиту друга. Он не намеревался возвращаться к той истории. День был обычным, коробка — одной из десятков, листок принадлежал неизвестному ребёнку. Но память уже соединила чужое обещание и его собственное молчание. Внутри возникло неприятное чувство. Он мог отмахнуться: мало ли что вспоминается. Мог объявить себя трусом. Мог наконец написать другу, с которым давно не общался. Событие, запустившее мысль, не определяет единственного продолжения.

И здесь необходимо не потерять разницу между неожиданностью и отсутствием авторства. Появление воспоминания не было запланировано. Однако его присутствие не делает человека безвольным свидетелем. У него может возникнуть возможность исследовать, чему он теперь придаёт значение. Впрочем, сама способность задержаться на мысли зависит от усталости, опыта, внимания и множества обстоятельств. Даже место для размышления не возникает из пустоты. Мы снова встречаем предел нашего знания о себе, но он ещё не приговор.

Возможно, мы слишком легко называем подлинной только ту мысль, которая появилась после намеренного рассуждения. Но сколько важного в человеческой жизни начинается без такого приглашения? Любовь к музыке иногда возникает от случайно услышанной мелодии. Решимость учиться — после встречи, о которой никто не договаривался. Желание помочь — от увиденного на улице. То, что не было выбрано как начало, может быть принято, пересмотрено и продолжено. И наоборот: тщательно спланированная мысль иногда остаётся пустой декларацией, которую человек отказывается воплощать.

Возникновение мысли, её одобрение и поступок на её основании — не одна операция. Они могут следовать почти одновременно, но мы исказим их, если сожмём в одно «я захотел». Библиотекарь не выбирал надпись на листке, не приглашал первую волну стыда. И он всё-таки может сесть за стол и ответить письмом. Это не доказывает, что он свободен от всех причин; это позволяет точнее назвать действие, за которое ему предстоит отвечать.

Вспомни мысль, которая недавно застала тебя врасплох. Не самую важную: достаточно внезапного желания, раздражения или воспоминания. Что случилось после её появления? Ты отбросил её, дал ей имя, подчинился ей, начал спорить с ней? Быть может, между первой искрой и огнём есть не пустота, а работа, которой мы прежде не замечали.

Воспоминаний о внутреннем опыте недостаточно, чтобы построить теорию. Лаборатория предложит другой язык — электрический сигнал, движение пальца, отметку времени. Но ответит ли этот язык на вопрос, который мы только что поставили?

ГЛАВА 2 ЗА МГНОВЕНИЕ ДО РЕШЕНИЯ

В лаборатории человеку предлагают простое действие: пошевелить пальцем, нажать кнопку, выбрать один из двух вариантов. Он должен сделать это тогда, когда сам захочет. Не по приказу звукового сигнала, не вслед за вспышкой, а в выбранный им момент. Тем временем приборы регистрируют активность мозга. Задача кажется почти детской. Именно поэтому результат когда-то прозвучал столь громко.

В опытах Бенджамина Либета и его коллег, опубликованных в 1983 году, подготовительный электрический сигнал предшествовал моменту, когда участники сообщали об осознанном желании совершить движение. Речь шла о сотнях миллисекунд. Для повседневного восприятия почти ничто; для вопроса о порядке событий — существенная разница. Возникало искушение: раз мозг подготовился раньше, чем человек заметил намерение, значит, сознание опоздало к собственному решению. Но эксперимент измерял движение, нейронный сигнал и субъективный отчёт; он не измерял, был ли человек окончательной причиной поступка [1].

Позднее функциональная магнитно-резонансная томография позволила искать закономерности, связанные не только со временем движения, но и с вероятным выбором между двумя вариантами. В исследовании Суна и коллег 2008 года по особенностям мозговой активности удавалось предсказывать выбор между двумя кнопками за несколько секунд до того, как участник сообщал об осознанном намерении. Предсказание было статистически лучше случайного угадывания, но отнюдь не безошибочным. «Сигнал содержит информацию» — это ещё не «решение уже окончательно принято» [2].

Разница между сигналом о вероятном выборе и безвозвратно принятым решением не исчезает оттого, что оба события относятся к мозгу. Допустим, знакомый обычно возвращается домой одной дорогой. Ты можешь угадать его маршрут с высокой вероятностью. Предсказание ещё не доказывает, что у перекрёстка для него исчезла возможность свернуть.

Другая трудность заключается в том, как мы определяем сам момент осознания. В одних экспериментах участник позднее вспоминает положение движущегося указателя в тот миг, когда ему показалось, что возникло намерение. Но память о мгновении — не само мгновение. Мы просим сознание измерить собственное появление, пользуясь теми же механизмами, точность которых пытаемся проверить. Это не делает исследования бессмысленными. Это заставляет осторожнее обращаться с выводами.

Отдельно исследовалось и субъективное время собственного действия и его последствий. В экспериментах Хаггарда и коллег воспринимаемые моменты произвольного действия и связанного с ним результата сближались во времени [5]. Это не измерение момента рождения решения. Но оно напоминает, что переживаемая последовательность событий и время, установленное прибором, не всегда совпадают.