КникерЪ-Бокерская История Нью-Йорка. Том 1

Библиотекарь сказал нам, что, просмотрев это, он не сомневался, что это и есть то самое сокровище, о котором говорил пожилой джентльмен; поскольку это оказалась превосходнейшая и правдивейшая история Нью-Йорка, которую он посоветовал нам во что бы то ни стало опубликовать, заверив, что она будет с таким энтузиазмом раскуплена взыскательной публикой, что, он не сомневался, ее хватит, чтобы десятикратно покрыть наши расходы и долги этого проходимца.

После этого мы поручили очень ученому школьному учителю, который обучал наших детей, подготовить книгу к печати, что он, собственно, и сделал; и, кроме того, добавил к ней несколько своих замечаний и гравюру с изображением города, каким он был в то время, о котором пишет мистер Кникербокер. Таким образом, перед вами весьма правдивое изложение причин, по которым я решился напечатать эту работу, не дожидаясь согласия автора; и я заявляю, что если он когда-нибудь вернется (хотя я очень опасаюсь, что с ним произошел какой-то несчастный случай), я готов отчитаться перед ним как истинный и честный человек. честный человек. Это все, что есть на данный момент!

От скромного слуги народа Сета Хэндасайда.

ОТЕЛЬ «ИНДЕПЕНДЕНТ КОЛУМБИАН», НЬЮ-ЙОРК.

Вышеприведенный рассказ автора был помещен в предисловии к первому изданию этой работы. Вскоре после ее публикации мистер Хэндасайд получил от него письмо, адресованное из маленькой голландской деревушки на берегах Гудзона, куда он прибыл с целью изучения некоторых древних документов. Поскольку это была одна из тех немногих счастливых деревень, куда никогда не попадают газеты, неудивительно, что мистер Кникербокер никогда не видел многочисленных объявлений, которые были сделаны о нем; и что он узнал о публикации своей истории совершенно случайно. Он выразил большое беспокойство по поводу преждевременного появления своего бессмертного труда, поскольку это помешало ему внести несколько важных исправлений и переделок, а также воспользоваться многими любопытными сведениями, которые он собрал во время своих путешествий по берегам Таппанского моря и своего пребывания в Хаверстроу и Эзопусе.

Обнаружив, что в его немедленном возвращении в Нью-Йорк больше нет необходимости, он продолжил свое путешествие до резиденции своих родственников в Скагтикоке. По пути туда он остановился на несколько дней в Олбани, к этому городу, как известно, питал большое пристрастие. Однако он обнаружил, что город значительно изменился, и был очень обеспокоен грубыми вторжениями цивилизации и усовершенствованиями, которые предпринимали янки в своих истошных попытках облегчить себе жизнь, и, как следствие, упадком старых добрых голландских манер. В самом деле, ему сообщили, что эти незваные гости вносят печальные новшества во все уголки штата; где они доставляли большие хлопоты и досаду обычным голландским поселенцам, возводя шлагбаумы и сельские школы.

Говорят также, что мистер КникерЪ-Бокер печально покачал головой, заметив постепенный упадок огромного дворца Вандер-Гейден, но был крайне возмущён, обнаружив, что древняя голландская церковь, стоявшая посреди улицы, была снесена со времени его последнего визита. Слава об истории мистера Кникербокера дошла даже до Олбани, и почтенные горожане отнеслись к нему с большим вниманием; некоторые из них, однако, указали ему на две или три грубейшие ошибки, в которые он впал, в частности на то, что он подвесил кусок сахара над чайными столиками в Олбани, что, по их заверениям, было сильным преувеличением, с этим древним ритуалом было покончено уже несколько лет назад.

Более того, несколько семей были несколько задеты тем, что их предки не были упомянуты в его работе, и проявили большую зависть к своим соседям, которые таким образом отличились; в то время как последние, надо признать, после этого сильно возомнили о себе, рассматривая эти записи в свете свидетельств их благородства, подтверждающих их притязания на королевское происхождение, что в этой республиканской стране является предметом немалого бахвальства и тщеславия.

Говорят также, что он пользовался большим расположением губернатора, который однажды пригласил его на обед, и его видели два или три раза, когда он пожимал ему руку, когда они встречались на улице; что, безусловно, имело большое значение при оценке его репутации, учитывая, насколько они расходились в политических взглядах. Действительно, некоторые из близких друзей губернатора, которым он мог позволить себе открыто высказывать своё мнение по таким коренным вопросам, заверили нас, что в частном порядке он питал немалое расположение к нашему автору – более того, однажды он даже зашёл так далеко, что заявил об этом открыто и по своему усмотрению, за своим столом, сразу после ужина, что «КникерЪ-Бокер был старым джентльменом с самыми благими намерениями и уж точно далеко не дураком».

Исходя из всего этого, можно было бы предположить, что, если бы наш автор придерживался других политических взглядов и писал для газет, вместо того чтобы растрачивать свой талант на истории, он мог бы занять какой-нибудь почетный и прибыльный пост: возможно, стать государственным нотариусом или даже судьей в суде на фоне десяти фунтов стерлингов зарплаты.

Помимо уже упомянутых почестей и любезностей, он был очень обласкан литераторами Олбани, особенно мистером Джоном Куком, который очень гостеприимно принимал его в своей передвижной библиотеке и читальном зале, где они обычно пили термальную воду и беседовали о древних. Мистер Кук пришёлся ему по душе – он увлекался литературой и был любознательным библиофилом и коллекционером книг. При расставании последний в знак дружбы подарил ему две старейших инкунабулы из своей коллекции; это были самое раннее издание Гейдельбергского катехизиса и знаменитый рассказ Адриана Вандер Донка о Новых Нидерландах; последним из них мистер

КникерЬ-Бокер очень попользовался в своем втором издании. Приятно проведя какое-то время в Олбани, наш автор отправился в Скагтикок, где, справедливости ради, его приняли с распростертыми объятиями и отнеслись к нему с удивительной добротой. Семья очень уважала его, так как он был первым историком, прославившим это имя, и здесь он считался почти таким же великим человеком, как его двоюродный брат, конгрессмен, с которым, между прочим, он к тому времени совершенно примирился и завязал крепкую дружбу.

Однако, несмотря на доброту своих родственников и их огромное внимание к его удобствам, старый джентльмен вскоре стал беспокойным и склонным к проявлениям недовольства. После того как его история была опубликована, ему больше нечем было занять свои мысли и к его великой печали, у него не было никаких планов, которые могли бы возбудить в нем новые надежды и предвкушения. Для такого занятого человека, как он, это была поистине прискорбная ситуация; и если бы он не был человеком с несгибаемой моралью и правильными привычками, существовала бы большая опасность того, что он увлечётся политикой или пьянством – и тем, и другим – пагубными пороками, к которым, как мы ежедневно видим, люди приходят из-за простой хандры и праздности. Это правда, что он иногда занимался подготовкой второго издания своей «Истории», в котором старался исправить и дополнить многие места, которыми был недоволен, и исправить некоторые ошибки, которые в нее вкрались, поскольку он особенно стремился к тому, чтобы его работа была отмечена за её подлинность и неподкупную честность, что, действительно, было очень важно, ибо здесь воспевалась сама жизнь и проявлялась истинная душа мировой истории. Но блеск композиции угасал – ему пришлось оставить нетронутыми многие места, которые он с удовольствием изменил бы; и даже там, где он вносил изменения, он, казалось, всегда сомневался, к лучшему они или к худшему.

Прожив некоторое время в Скагтикоке, он почувствовал сильное желание вернуться в Нью-Йорк, к которому всегда относился с самой теплой привязанностью; не только потому, что это был его родной город, но и потому, что он действительно считал его самым лучшим городом в мире. По возвращении он в полной мере воспользовался преимуществами честно заработанной литературной репутации. Его постоянно просили писать рекламные объявления, петиции, рекламные листки и воззвания разного рода; и, хотя он никогда не совался в публичные газеты, тем не менее, ему принадлежит заслуга написания бесчисленных эссе и остроумных заметок, которые появлялись на все темы и по всем аспектам вопроса, и во всем особенно ярко проявлялся его «отличный от всего стиль».

Кроме того, у него образовался значительный долг в почтовом отделении из – за многочисленных писем, которые он получал от авторов и типографий с просьбами о подписке, и каждое благотворительное общество обращалось к нему с просьбой о ежегодных пожертвованиях, которые он делал с большой охотой, почитая эти просьбы большим комплиментом, на которые он, якобы, не имел права отвечать отказом.

Однажды его пригласили на большой корпоративный обед, и даже пару раз вызывали в качестве присяжного заседателя на квартальные заседания суда. В самом деле, он стал настолько знаменит, что уже не мог, как прежде, рыскать по всем углам города, сообразуясь со своим настроением, незаметно и без помех; но несколько раз, когда он прогуливался по улицам, совершая свои обычные наблюдательные прогулки, он был вооружен известно, что при виде его трости и треуголки играющие маленькие мальчики кричали: «А вот и Дидрих!», чем старый джентльмен, казалось, был немало доволен, рассматривая эти приветствия в свете похвалы потомков.

Одним словом, если мы примем во внимание все эти различные почести и отличия, а также пышную хвалебную речь, которую он пронёс в своем портфеле (что, как нам сказали, настолько ошеломило старого джентльмена, что он был болен в течение двух или трех дней), то следует признать, что немногие писатели когда-либо доживали до того, чтобы получить такие выдающиеся награды, или так полно и беззаботно наслаждались своим бессмертием.

После возвращения из Скагтикока мистер КникерЪ-Бокер поселился в небольшом сельском особняке, который Стайвесанты предоставили ему в качестве семейного владения в благодарность за то, что он почтительно упомянул их славного предка.

Особнячок этот, издали сильно смахивавший на библейский мини-ковчег, был удобно расположен на границе одного из солончаков за Корлирс-Хуком; правда, время от времени его заливало водой, а летом он кишел москитами, но в остальном был очень приятным местом, где росли обильные урожаи солончаковой травы, придорожной крапивы, подорожника, пырея и рослого болотного камыша.

Здесь, к сожалению, добрый старый джентльмен опасно заболел лихорадкой, вызванной близостью соседних болот. Когда он почувствовал приближение своего конца, он сразу распорядился своими мирскими делами, оставив большую часть своего состояния Нью-Йоркскому историческому обществу, Гейдельбергский Катехизис и труд Вандера Донка городской библиотеке, а свои седельные сумки мистеру Хэндасайду. Бонусом к этому он скопом простил всех своих врагов, то есть всех, кто питал к нему какую – либо вражду; что касается его самого, то он заявил, что умирает с благоволением ко всему миру и улыбкой на устах.

И, продиктовав несколько добрых посланий своим родственникам в Скагтикоке, а также некоторым из наших самых уважаемых голландских граждан, он тихо скончался на руках у своего друга-библиотекаря. Его останки были похоронены, согласно его собственной просьбе, на кладбище церкви Святого Марка, рядом с костями его любимого героя Питера Стайвесанта; и ходят слухи, что Историческое общество намерено воздвигнуть деревянный памятник в его память на лужайке для боулинга.

Для Публики

«Чтобы спасти от забвения великую память о былых событиях и воздать должное славе многих великих и замечательных деяний наших голландских предков, Дидрих Кникербокер, уроженец города Нью-Йорк, публикует это историческое эссе»

Подобно великому Отцу истории, чьи слова я только что процитировал, я говорю о давно минувших временах, на которые уже набросили свои тени сумерки неопределенности и ночь забвения вот-вот должна опуститься, скрыв от нас всё и навсегда.

Долгое время я с большим беспокойством наблюдал, как ранняя история этого почтенного и древнего города, как шагреневая кожа, постепенно ускользает из наших рук, дрожит на устах повествовательной старости и день ото дня по частям уходит в могилу немотствия. Пройдет немного времени, думал я, и эти почтенные голландские бюргеры, которые служат шаткими памятниками добрых старых времен, будут убраны вместе со своими отцами; их дети, поглощенные пустыми удовольствиями или незначительными делами нынешнего века, не будут дорожить воспоминаниями о прошлом, и потомки будут тщетно искать памятники времён Патриархов. Происхождение нашего города тогда будет предано вечному забвению, и даже имена и достижения Ваутера Ван Твиллера, Уильяма Кифта и Питера Стайвесанта будут окутаны сомнениями и вымыслом, как имена Ромула и Рема, Карла Великого, короля Артура, Ринальдо и Годфри Булонского. Поэтому, преисполненный решимости предотвратить, если возможно, это миру грозящее несчастье, я усердно принялся за работу, чтобы собрать воедино все сохранившиеся фрагменты нашей древней истории; и, подобно моему почитаемому прототипу Геродоту, о котором не было найдено никаких письменных свидетельств, я постарался продолжить историческую цепочку, тщательно изучив ее в её аутентичной традиции.

В этом трудном деле, которому я посвятил всю свою долгую, размеренную и уединённую жизнь, я консультировался с невероятным количеством учёных и авторов, и всё безрезультатно. Каким бы странным это ни казалось, но, несмотря на то, что об этой стране написано множество превосходных работ, до нас не дошло ни одной, которая давала бы сколько-нибудь полный и удовлетворительный отчёт о ранней истории Нью-Йорка или о трёх его первых истинно голландских губернаторах.

Однако я почерпнул много ценного и любопытного из тщательно составленной рукописи, написанной на исключительно чистом и классическом нижненемецком языке, и найденной в архивах семьи Стайвесант, если закрыть глаза на несколько незначительныхз орфографических ошибок, туда закравшихся. Множество легенд, писем и других документов я также собрал по крупицам в ходе своих изысканий в семейных сундуках и на чердаках наших уважаемых голландских граждан; и я собрал множество достоверных преданий от нескольких моих знакомых почтенных старушек, которые просили, чтобы их имена не упоминались. Я также не могу не признать, насколько большую помощь оказало мне это замечательное и достойное похвалы учреждение – Историческое Общество Нью-Йорка (ИОНИ), которому я здесь публично выражаю свою искреннюю признательностьи благодарность.

При проведении этой бесценной работы я не придерживался какой-либо индивидуальной модели, а, напротив, просто удовлетворился объединением и концентрацией достижений наиболее признанных историков древности. Подобно Ксенофонту, я придерживался предельной беспристрастности и строжайшей приверженности истине на протяжении всей своей истории. Я обогатил её, исключительно в духе Саллюстия, различными персонажами и муляжами древних мудрецов, нарисованными во весь рост и точно по контуру раскрашенными. Я приправил его глубокими политическими размышлениями, как Фукидид, подсластив глобальную картину изяществом чувств, я сбрызнул блюдо лимонным соком самой настоящей сатиры, как Тацит, и придал всему этому достоинство, величие и великолепную манеру Ливия, которого я знал почти наизусть, как облуплденного. Я сознаю, что навлеку на себя порицание многочисленных весьма образованных и рассудительных критиков за то, что слишком часто прибегаю к смелой экскурсионной манере моего любимого Геродота. И, честно говоря, я не всегда мог устоять перед соблазном этих приятных эпизодов, которые, подобно цветочным клумбам и благоухающим беседкам, окружают пыльную пустынную дорогу историка и манят его свернуть в сторону и освежиться после долгого пути в оазисе фантазии. Но я надеюсь, что вскоре выяснится, что я всегда брался за работу и отправлялся в свое утомительное путешествие с обновленным настроением, так что и мои читатели, и я сам получали пользу от подобного отдыха. Действительно, хотя моим постоянным желанием и неизменным стремлением было соперничать с самим Полибием в соблюдении необходимого единства пространства мировой истории, тем не менее, разрозненность и бессвязность, с которой многие из приведенных здесь фактов попадали в руки, делали такую попытку чрезвычайно трудной. Эта трудность также усугублялась одной из главных задач, поставленных в моей работе, которая заключалась в том, чтобы проследить возникновение различных обычаев и институтов в этих лучших игородах мира и сравнить их, начиная с времён, когда они находились в зачаточном состоянии, с тем, с чем они дошли до нынешней эпохи великих знаний и абсолютного совершенствования.

Но главное достоинство, за которое я себя ценю и на которое возлагаю надежды в будущем, – это та предельная правдивость, с которой я составил этот бесценный небольшой труд, тщательно отсеивая плевелы гипотез и отбрасывая каверзы небылиц, которые слишком склонны прорастать в пахучем перегное провинции, заглушая благородные семена истины и побеги полезных знаний.

Стремился ли я этим увлечь поверхностную и легкомысленную толпу, которая, как стая ласточек, скользит по поверхности литературы; или же стремился порадовать своими произведениями избалованных гурманов литературного эпикура, где я мог бы воспользоваться мраком, омрачающим юные годы нашего города, и представить тысячу приятных вымыслов, мне трудно ответить на этот вопрос.

Но я скрупулёзно подходил к делу и отбросил многие содержательные истории и удивительные приключения, которыми можно было бы увлечь сонный слух нашего всегдашнего летнего бездельника, ревниво сохраняя ту верность, серьезность и достоинство, которые всегда должны отличать солидного историка.

«Писатель такого класса, – замечает один элегантный критик, – должен сохранять репутацию мудрого человека, пишущего в назидание потомкам; человека, который хорошо учился, чтобы получать информацию, который тщательно обдумывал свой предмет и обращается скорее к нашему суждению, чем к нашему воображению».

Поэтому наш прославленный город трижды счастлив тем, что в нем есть события, достойные того, чтобы обогатить тему мировой истории, и вдвойне счастлив тем, что у него есть такой историк, как я, который может осмелиться рассказать о них. Ибо, в конце концов, любезный читатель, города сами по себе и, по сути, империи сами по себе – ноль, ничто, пустое место без историка, который их заметит и запечатлит. Именно терпеливый рассказчик повествует об их процветании по мере того, как они поднимаются из грязи, – о великолепии их полуденного зодиака, – поддерживает их слабые памятники, когда они приходят в упадок, – и собирает воедино из разрозненных фрагментов, когда они разлагаются. Распадаются и гибнут, единую картину, – и, наконец, благочестиво складывает их прах в мавзолей своего героического подвига, и воздвигает триумфальный памятник, чтобы передать свою славу всем последующим эпохам.

Какова была судьба многих прекрасных городов древности, чьи безымянные руины загромождают равнины Европы и Азии и пробуждают фантазии и бесплодные поиски путешественника? Они погрузились в пыль и безмолвие – они исчезли из памяти только из-за отсутствия историков! Филантроп может оплакивать их запустение, поэт может бродить среди их полуразрушенных арок и обшарпанных колонн и предаваться мечтательным полетам своей фантазии вреди гор черепков и мусора, но увы! увы! современный историк, чье перо, как и мо, обречено ограничиваться скучной констатацией фактов, тщетно ищет среди их забытых останков какой-нибудь памятник, который мог бы рассказать поучительную историю их славы и гибели.

«Войны, пожары, потопы, – говорит Аристотель, – уничтожают народы, а вместе с ними и все их памятники, открытия и тщеславие. Факел науки не раз угасал и вспыхивал вновь – несколько человек, которым случайно удалось спастись, воссоединяют нить поколений».

То же печальное несчастье, которое случилось со столькими древними городами, повторится снова, и по той же печальной причине, с девятью десятыми из тех, что сейчас процветают на земном шаре. Для большинства из них время записи их истории прошло: их происхождение, их основание, а также ранние этапы их заселения навсегда похоронены в мусоре прошедших эпох; и то же самое произошло бы и с этим прекрасным уголком земли, если бы я не вырвал его из мрака в самый последний момент, в тот момент, когда описанные здесь события должны были вот – вот кануть в широко распростертую ненасытную пасть забвения, – если бы я, так сказать, не вытащил их оттуда за самые локоны, за самые пейся, как раз в тот момент, когда несокрушимые клыки чудовища готовы были сомкнуться на них навсегда! И вот я, как уже отмечалось, тщательно собрал, сопоставил и разложил их по полочкам, «по полочкам, по полочкам», и начал эту кропотливую работу собирания клочков истории, которая послужит фундаментом, на котором другие историки впоследствии смогут воздвигнуть благородную надстройку, постепенно расширяющуюся во времени, пока Нью-Йорк Кникербокера не станет таким же объемным, если не сказать более – всеобъемлющим, как Рим Гиббона или Англия Хьюма и Смоллетта!

А теперь позвольте мне на минутку отвлечься: пока я откладываю перо, перенеситесь на какую-нибудь небольшую возвышенность на расстоянии двухсот или трёхсот лет вперёд; и, бросив взгляд с высоты птичьего полета на череду лет, которой мы впеменно разделены, откройте для себя и своего маленького, тщедушного я то мгновение, когда прародитель, прототип и предшественник их всех, стоящий во главе этого сонма литературных деятелей, с моей книгой под мышкой и Нью-Йорком за спиной, устремляется вперёд, как доблестный командир, к славе и бессмертию. Таковы тщетно-возвышенные фантомы, которые время от времени будут возникать в мозгу автора, озаряя, словно небесным светом, его уединенную комнату, подбадривая его усталый дух и побуждая продолжать свои труды.

Я всегда свободно высказывался об этих рапсодиях, когда бы они ни появлялись; надеясь, не из – за необычного эгоизма, а просто для того, чтобы читатель мог хоть раз получить представление о том, что думает и чувствует автор, когда пишет, – это знание очень редкое и любопытное, и оно очень важно для меня и даже, осмелюсь признаться, желанно.

Книга Первая

Которая содержит множество оригинальных теорий и заводных Философских Размышлений, касающихся СОТВОРЕНИЯ МИРА и его ЗАСЕЛЕНИЯ, всвязи с Историей НЬЮ-ЙОРКА.

Глава I

Согласно лучшим авторитетам, Мир, в котором мы живем, представляет собой огромную, непрозрачную, отражающую, неодушевленную массу, плавающую в бескрайнем эфирном океане бесконечного пространства Вселенной. Этот Мир, традиционно называемый Землёй, имеет форму апельсина, представляющего собой сплюснутый сфероид, причудливо сплющенный в противоположных частях, в который вставлены два воображаемых полюса, которые, как предполагается, проникают друг в друга и соединяются в центре, образуя таким образом ось, вокруг которой могучий апельсин совершает регулярные суточные обороты. Переходы света и тьмы, из которых проистекает смена дня и ночи, производятся этим суточным вращением, последовательно открывающим различные части земли Солнечным лучам. Последнее, согласно лучшим, то есть новейшим, описаниям, представляет собой светящееся или огненное тело огромной величины, от которого этот мир отталкивается центробежной силой и к которому его притягивает центростремительная сила, иначе называемая притяжением Земли.

Таким образом гравитация; сочетание или, скорее, противодействие этих двух противоположных импульсов приводит к круговой и ежегодной революции. Отсюда вытекают различные сезоны года, а именно весна, лето, осень и зима. Я полагаю, что это наиболее авторитетная современная теория по данному вопросу, хотя есть много философов, придерживающихся совершенно иных мнений; некоторые из них также заслуживают большого уважения из-за своей глубокой древности и выдающихся личностей и раскрученных имён. Так, некоторые древние мудрецы утверждали, что Земля представляет собой протяжённую равнину, или колоссальный блин, поддерживаемую огромными колоннами, а другие – что она покоится на голове змеи или спине огромной черепахи, но поскольку они не представляли места для отдыха ни колоннам, ни черепахе, возник лёгкий тремор сомнений. С ним боролись, однако вся теория рухнула на землю из-за отсутствия должного фундамента.

Брахманы утверждают, что небеса покоятся на Земле, а Солнце и Луна плавают в них, как рыбы в воде, двигаясь днем с востока на запад и скользя вдоль края горизонта к своим первоначальным местам ночлега, в то время как, согласно Паураникам Индии, заявляется, что это обширная равнина, окруженная семью океанами сладости, нектара и других восхитительных жидкостей; что она усеяна семью горами и украшена в центре горной скалой из полированного золота; и что огромный дракон время от времени проглатывает Луну, что объясняет феномен лунного затмения.