Год строгого режима (рабочего)

Но падение на самое дно имеет один неоспоримый плюс: от него можно оттолкнуться. В какой-то момент, среди ночных слез и глухого отчаяния, во мне что-то щелкнуло. Перегорел какой-то предохранитель, который отвечал за жалость к себе.

Я поняла: да, я стою сейчас метафорически на перроне этого серого, провинциального города. Да, вокруг меня те же унылые пейзажи. Но на этот перрон сошла уже совершенно другая Анна. Не та, которая устала бороться и не хотела признать поражение. Не та испуганная девочка в куцем платье, которая сжималась от каждого шороха и ждала, что ее полюбят за хорошую учебу или бесконечное удобство. На этот раз с подножки вагона спустилась женщина, которая прошла через огонь, воду и медные трубы взрослой, жесткой жизни.

Да, этот город — кладбище моих надежд. Каждая улица, каждый перекресток здесь напоминают о том, что не сбылось, что сломалось и рассыпалось. Но ведь если вдуматься, кладбище — это место, где всё уже окончательно умерло. Там нет полутонов. Там все точки над «i» уже расставлены.

И это приносит странное, почти пугающее облегчение. Мои иллюзии относительно спасителей? Они умерли, и я сама закопала их поглубже. Моя слепая вера в то, что кто-то оценит мои жертвы и уступки? Умерла. Моя детская потребность быть для всех хорошей и правильной? Тоже мертва. Оплакивать больше абсолютно нечего. Прошлое мертво, а значит, оно больше не имеет надо мной прежней мистической власти. Оно больше не может причинить мне боль.

И среди этого ментального пепелища, на этих дымящихся руинах моей прежней жизни, у меня осталась одна-единственная, но самая главная, железобетонная опора — моя память. И эту опору у меня никто не сможет отнять: ни бывшие мужья, ни кризисы, ни этот депрессивный город.

Это память о привычке к лучшей жизни. Я слишком хорошо, до мельчайших деталей помню, каково это — быть успешной. Я помню вкус свободы, когда ты сама принимаешь решения и ни перед кем не отчитываешься. Я помню ощущение сытости — не только физической, но и ментальной.

Я помню, каково это — просыпаться утром с чувством уверенности в завтрашнем дне, смотреть в зеркало и уважать ту женщину, которую ты там видишь. Я слишком хорошо, до мелочей помню, каково это — жить нормальной, спокойной жизнью. Когда ты заходишь в магазин и покупаешь ту одежду, которая тебе действительно нравится, а не ту, на которую хватило со скидкой. Когда ешь вкусную, качественную еду, а не считаешь копейки до зарплаты.

Я помню это удивительное чувство, когда ты находишься среди уверенных, спокойных людей, которые занимаются любимым делом, строят планы и просто радуются жизни, а не пытаются каждый день как-то доползти до кровати и выжить.Это память о привычке к лучшей жизни.

Я слишком хорошо, до мельчайших деталей помню, каково это — просыпаться утром с чувством уверенности в завтрашнем дне, смотреть в зеркало и уважать ту женщину, которую ты там видишь.

А не выживать. И бороться. Ведь живя там, в тех удушающих отношениях, я в какой-то момент просто перестала узнавать себя. Женщина, которая смотрела на меня из зеркала, казалась мне абсолютно с потухшим, измученным взглядом. Это была не я — это была бледная, уставшая тень, которая тратила себя на обслуживание чужих интересов.

И я зубами, намертво держусь за эту память. Она — мой кислородный баллон здесь, под толщей местной безысходности. Я очень надеюсь — и эта надежда была единственным, что спасало меня тогда и примиряло с действительностью, я верю сейчас всем сердцем, что эта память окажется сильнее моего липкого детского стыда. Она просто физически не позволит мне смириться с этой нищетой — нищетой финансовой и, что гораздо страшнее, нищетой душевной.Она не даст мне утонуть в местной серости, раствориться в нытье, апатии и согласиться на малое .

Этот город помнит меня разной. Но больше всего он помнит меня молодой, упрямой, голодной до жизни и по-хорошему злой. Той девчонкой, которая часами сидела над книгами, которая строила планы вопреки всему миру, которая умела говорить «нет» и сжимала кулаки, когда ей говорили, что у нее ничего не выйдет.