Читать книгу Вторник. Ты следующая ( Varpunen) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Вторник. Ты следующая
Вторник. Ты следующая
Оценить:

3

Полная версия:

Вторник. Ты следующая

— Люди, которым всегда есть дело до старых женщин, — ответила Лидия и вдруг заплакала. Не громко, без рыданий, только быстро и стыдливо вытерла щёки ладонями. — Я думала, если столько лет молчать, оно само кончится. А оно не кончается.

Лидия прятала телефон так настойчиво, что Вера успела увидеть экран: «Заберите своё подписанное показание. Приходите к бассейну. Без посторонних». Номер отправителя не определился. Для Веры сообщение было угрозой, для Лидии — обещанием вернуть бумагу, на которой она когда-то собственноручно закрепила ложь. Разница между этими двумя прочтениями была опаснее любого спора.

Вера предложила другой путь: передать телефон Кириллу добровольно, сначала поговорить с сыном, не идти ни на какую встречу. Лидия слушала, перебирая пальцами край скатерти. Она хотела избавиться не от угрозы, а от документа, в котором когда-то изложила чужую ложь собственным почерком. Вера вдруг увидела, почему разумные доводы не действуют: Лидии казалось, что, уничтожив подписанную бумагу, она отменит само событие, в котором промолчала.

Лидия достала из буфета старую фотографию своего лагерного отряда. На обороте шли детские подписи, разной величины, с ошибками и сердечками. Она осторожно провела пальцем по имени мальчика, который не вернулся после паводка. Вера увидела, что женщина боится не только разоблачения. Её мучило другое: некоторые дети в памяти навсегда оставались там, где она когда-то обещала их защитить.

Она вытерла лицо салфеткой и попросила Веру убрать письмо.

Вера хотела настоять, но поняла по выражению лица: если сейчас давить, женщина замолчит совсем. Она попросила разрешения позвонить завтра и записала свой номер на листочке, хотя Лидия уже имела его в телефоне. Ритуалы иногда помогают людям говорить «да».

Вера вышла через заднюю дверь, как её попросили. За садом шла тропинка к заросшему ручью. Она прошла вдоль забора и повернула к улице. Белая машина всё ещё стояла у ворот. Водитель опустил солнцезащитный козырёк и разговаривал по телефону. Лица Вера не рассмотрела.

Вера не сразу ушла из Пионерской. На углу стояла булочная с узким окном, за которым двое мужчин спорили о новом водопроводе. Она купила воду, села на скамейку и нарисовала в блокноте маленькую схему: дом Лидии, ворота, место, где стоял белый автомобиль, тропинку к ручью. Затем записала время разговора. Всё это казалось чрезмерным для визита к пожилой знакомой, но именно отсутствия точных записей она когда-то стыдилась сильнее всего.

За столиком рядом расположилась молодая женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти потребовал хлеб с маком и никак не мог объяснить, почему не хочет с изюмом. Мать сначала сердилась, потом засмеялась и выбрала ему оба. Вера отвернулась. Такие маленькие сцены семейной жизни словно оскорбляли её долгое убеждение, что любовь неизбежно заканчивается потерей.

Она попыталась представить Лидию не свидетельницей преступления, а обычной женщиной. У неё сын, внучка, больные ноги, чашки на кухне, вымытый пол. Зачем ей идти навстречу человеку, которого она боится? За деньги? Из-за угроз сыну? Из-за желания наконец очистить совесть? Вера поняла, что знает о Лидии меньше, чем о любой героине своих прошлых публикаций.

Неподалёку припарковался почтовый фургон. Из него вышел мужчина с сумкой писем и начал обходить подъезды. Вера невольно последила за ним. Самая обычная работа: документы, счета, рекламные листки. Она захотела подойти и спросить, кто доставляет конверты без марки, но остановилась. Почтальон наверняка объяснил бы очевидное: любой человек может сунуть бумагу в чужой ящик. Вопрос не в том, как попасть внутрь; вопрос в том, откуда человек, написавший письмо, знал конец ещё не случившегося дня.

Она открыла переписку с матерью. Последнее настоящее сообщение от неё было три недели назад: «Нашла маленькую ошибку в большом деле. Позвоню, когда проверю». Вера ответила: «Мам, пожалуйста, не начинай опять». После этого они обменивались только короткими бытовыми фразами. Сообщение осталось без продолжения.

Вера набрала на экране: «Я видела Лидию. Она боится. Кажется, ты была права». Потом вспомнила, что отправить это уже некому, и удалила текст.

Она подумала о другом человеке, который знал её до Москвы, до расследований и до того вечера, когда всё пошло неправильно. Кирилл никогда не умел утешать. Зато он умел задавать вопросы, от которых нельзя было отмахнуться. Вера не говорила с ним много лет; возможно, он не захочет с ней встречаться. Но просить помощи иногда означает признать, что одна ты уже не справляешься.

Кирилл выслушал её до конца и первым делом спросил, сохранилось ли сообщение Лидии. Вера ответила, что сохранилось только то, что она успела записать сама: чужие телефоны и чужой страх нельзя было предъявлять как готовую улику.

Вспоминая белую машину у дома Лидии, Вера признала: ни лица водителя, ни номера целиком она не рассмотрела. Позднее она не станет уверять следователя, что видела самого Белова. Тогда, на Пионерской, она знала только одно: появление служебного автомобиля заставило Лидию проводить гостью через сад.

Кирилл предложил приехать вечером и спросил, что у Веры есть кроме предположений. Она почти обиделась. Но вспомнила историю Серова и ответила без привычного упрямства: пока мало. Именно поэтому она и обращалась за помощью.

Вечером она перечитала письмо Лидии. Теперь в каждом слове слышался её живой, усталый голос. «Я должна была сказать тогда». Вера положила бумагу в ящик письменного стола, закрыла его и всё равно продолжала видеть строчку.

За окном усиливался дождь. Дорога к старому лагерю медленно темнела между деревьями. Где-то далеко, за городом, один раз протяжно завыла сирена гидроузла — не тревога, обычная вечерняя проверка.

Лидия сказала, что сигнал тогда не сработал. Вера вспомнила, как стояла на берегу с мокрой рукой сестры в своей ладони и слышала только воду.

Она вдруг поняла, что помнит не весь тот вечер. Последнее воспоминание обрывалось на чьём-то крике: «Отойди от ограды!» А дальше — пустота, которую она столько лет считала доказательством собственной вины.

Глава 4. Семеро

Кирилл не стал спорить о природе письма. Он заметил только, что преступник, заранее выбравший место и способ убийства, тоже способен описать будущую смерть. Такая версия не объясняла всего, но хотя бы позволяла начать проверку.

Кирилл сфотографировал конверт, попросил не выбрасывать упаковку и сказал, что проверит сообщения об угрозах. Вера заметила, что он сознательно не употребляет слово «предсказание».

Они поехали к реке. На противоположном берегу в темноте горел ряд ламп гидроузла. Старую плотину строили ещё в семидесятых, затем укрепляли после паводка. Она выглядела как обычное промышленное сооружение, за исключением одного: для Веры каждый металлический пролёт был частью детского кошмара.

У реки Кирилл рассказал, что в ночь паводка был здесь вместе с отцом. В семнадцать лет его оставили ждать в машине; он слышал крики людей на мосту и много лет считал собственное бездействие постыдным. Вера спросила, был ли он обязан спасать всех. Кирилл не ответил, лишь заметил, что тот же вопрос стоит однажды задать себе самой. Домой они возвращались молча, не потому что беседа закончилась, а потому что каждый впервые услышал чужой страх.

Утром Вера вернулась в архив. Соня принесла ей копии фотографий, сделанных после катастрофы. На одной у забора лагеря стояли семь детских сапог, выстроенных в ряд для просушки. Вера узнала красную пару Лизы — маленькую, с белыми звёздами. Ей стало трудно дышать. Соня пододвинула стакан воды, не задавая вопросов.

Вера изучила документы. В официальном отчёте значилось: «Плановый сброс начат в 22:43; информирование нижнего участка осуществлено по установленной схеме». На соседнем листе была запись диспетчера о звонке с лагерного телефона в 21:12. Лагерь звонил из-за роста воды за полтора часа до официального начала сброса. Что-то не сходилось.

Соня разложила документы на широком столе для читателей. Один был отпечатан на бланке диспетчерской службы, другой — на форме районной комиссии. На первом стояли время 21:12 и отметка о звонке из лагеря; на втором упоминалось открытие затвора в 22:43. Третьей цифры пока не было, и Вера не стала дорисовывать её по памяти матери. Ошибка часов, неверная запись, позднее переписывание — каждая версия требовала своей проверки. Она запросила копии регистрационных страниц, чтобы можно было увидеть не только отдельную строку, но и соседние записи, сделанные до и после катастрофы.

На обратной стороне одного из листов остался след от канцелярской скрепки: небольшой коричневый прямоугольник, будто там много лет прикрепляли отсутствующее приложение. Соня не знала, каким оно было. Вера записала это отдельным пунктом. Иногда пустое место ничего не значит. Иногда оно и есть причина, по которой люди двадцать лет не могут договориться о времени.

Кирилл настоял, чтобы Вера не приписывала ему доступа ко всем материалам двадцатилетней давности. Сохранились копии, но их происхождение ещё проверяли; на старых сканах можно было прочесть цифру, но не увидеть, вписана ли она позже. Он обещал направить запросы по служебному порядку, не пользоваться фамилией отца как пропуском к чужим архивам. Эта осторожность злила Веру, пока она не вспомнила, как однажды сделала из чужой фамилии удобный заголовок и уже потом проверяла обстоятельства.

В кабинете архива Соня показала ей журнал учёта поступлений. За документами о паводке обращались и раньше: родственники детей, юристы, журналисты. Напротив фамилии матери стояли десятки дат. Вера задержалась на последней. Марина приходила сюда за несколько дней до смерти, когда ей уже трудно было подниматься по лестнице. Соня рассказала, что женщина долго сидела на подоконнике, прежде чем уйти. Просила не жалеть её и не давать лишних обещаний. «Мне нужно только понять, кому позвонить», — сказала она тогда. Вере захотелось повернуть время хотя бы на одну такую лестницу назад.

После архива Вера не поехала сразу домой. Она попросила водителя такси остановить у старой школы, за которой начиналась дорожка к лагерному автобусному кольцу. Школьный двор заменили металлической площадкой, но один огромный тополь оставили: его корни разрывали асфальт, а в дупле до сих пор жили птицы.

Вера присела на край скамьи и вспомнила день, когда Лиза впервые приехала в лагерь. Маленькая девочка плакала от того, что её оставят без мамы. Вера, тогда пятнадцатилетняя, раздражённо говорила: «Ты уже большая, хватит». Потом, заметив мокрые глаза сестры, отдала ей любимый синий платок, хотя собиралась носить его сама.

В тот день мама ссорилась с отцом из-за того, что река поднялась слишком быстро. Отец говорил: «Лагерь на высоком участке, всё под контролем». Мать отвечала: «Мне не нравится, как гудит плотина». Эти слова могли быть настоящим воспоминанием или поздней конструкцией. Вера понимала, что легко приписывает людям предчувствия, когда знает, чем всё закончится.

Рядом с тополем стояла доска памяти шестерых детей. Фотографии были прикрыты стеклом. Вера боялась подходить к этой доске, хотя каждый раз, когда приезжала сюда мысленно, останавливалась именно перед ней. Под стеклом лица остались такими, какими были двадцать лет назад: весёлые, серьёзные, сонные на школьных снимках. На седьмом месте висела пустая рамка с надписью «Елизавета Соколова. Пропала без вести».

У памятной доски Вера встретила Тамару Глебовну. Учительница принесла ромашки и напомнила, как Марина настояла, чтобы Лизу не записывали погибшей без подтверждения. Пустая рамка не означала, что мать знала о спасении; она означала, что мать отказалась объявить неизвестное известным. Вера стояла перед шестью фотографиями детей и пыталась впервые думать о каждом отдельно, а не о катастрофе как о единой ране.

— Городской совет хотел поставить её имя рядом с погибшими. Чтобы закрыть вопрос. Твоя мать сказала: «У вас нет тела, и у вас нет права лишать её будущего». С ней не спорили. Тогда никто не представлял, что будущего будет так много.

Они помолчали. Вера не ожидала от бывшей учительницы такой осторожности. Ей казалось, все в городе делятся на сторонников матери и тех, кто считал её помешанной. На самом деле люди могли одновременно любить Марину, сочувствовать Вере и не знать, что было правильно.

Тамара поставила ромашки под пустой рамкой, не нарушая порядок букетов. Вера впервые сама прочитала все шесть имён подряд. Каждое было именем ребёнка, а не числом в отчёте. От этого точность времени — 21:12 или 22:43 — перестала быть сухим спором специалистов: за минутами стояли семьи, которым могли успеть позвонить.

Дома она открыла давно закрытую детскую. Дверь скрипнула, словно её давно никто не трогал, хотя мать наверняка заходила сюда почти каждый день. На стене сохранился рисунок: две девочки на мосту, а под ними голубая река. Старшая держала младшую за руку. Лиза нарисовала их с одинаковыми огромными глазами и подписала печатными буквами: «МЫ НЕ УПАДЕМ».

На кровати лежал плюшевый заяц. Вера подняла его, почувствовала под пальцами затвердевшую ткань ушка. Лиза постоянно жевала его, когда боялась грозы. Вера села на край кровати. Не заплакала, но долго смотрела на пустое место перед собой.

В детской Вера заметила, что на рисунке Лизы старшая девочка улыбается. Она никогда не вспоминала себя улыбающейся в тот день, хотя рисунок был сделан раньше катастрофы. Память сохранила последнюю минуту и присвоила себе всё детство. Это показалось ей первой несправедливостью, которую ещё можно исправить.

В памяти всплыл обрывок: Лиза в красных сапогах стоит на мокрой деревянной дорожке; Вера говорит ей не уходить далеко; кто-то взрослый зовёт их к столовой. А дальше — вода, шум, страшная темнота. Ей хотелось сложить эти кадры в доказательство, но она знала: память не обязана хранить события честно.

Вечером Кирилл проверил машину, стоявшую у дома Лидии. Она принадлежала городской службе, но была закреплена за несколькими подразделениями, и одного номера было недостаточно, чтобы назвать водителя. Разговор вновь привёл их к той ночи на плотине. Кирилл напомнил Вере, что оба тогда были детьми, а детская невозможность предотвратить чужое решение не равна вине. Вера возразила бы, если бы не вспомнила, как сама заставляла мать перестать искать. Простить себе этот поступок было труднее, чем ошибку пятнадцатилетней девочки.

После разговора она разложила два документа рядом. Звонок в 21:12, сброс в 22:43. Между ними — полтора часа, в течение которых кто-то должен был решить судьбу лагеря.

Вера взяла красный карандаш матери и провела между цифрами линию. Это было первое действие в расследовании, которое казалось ей по-настоящему своим, а не продолжением чужой навязчивой боли.

Глава 5. Пустой бассейн

К воскресенью, одиннадцатому октября, дождь прекратился, но город выглядел промокшим насквозь. Листья липли к колёсам машин; на ступенях у магазина скользили пенсионеры. Вера трижды звонила Лидии Коваль и каждый раз слышала одинаковое: «Абонент временно недоступен».

Лидия ответила лишь поздно вечером. Сказала, что в понедельник ещё раз поговорит с неизвестным, а во вторник отправится за обещанным документом. Вера вспомнила рисунок внучки на холодильнике Лидии и поняла: женщина боится не только за себя.

Лидия уточнила, что неизвестный обещал вернуть подлинный лист оповещения с её подписью. Ей хотелось предъявить не только собственное признание, но и документ. Вера предложила прийти вместе с Кириллом; Лидия отказалась, опасаясь, что тогда передача не состоится. После разговора Вера сообщила следователю всё, что узнала: желание Лидии сохранить тайну не отменяло опасности.

Вера предложила перенести встречу в людное место, при свидетелях, и зафиксировать передачу бумаги. Лидия не ответила. В паузе разговора слышалось, как работает телевизор и кто-то объявляет прогноз погоды. От обыденности этого звука Вере стало страшнее, чем от даты в письме. Она могла назвать десяток причин отказаться от встречи, но не могла заставить другого человека принять помощь, которую тот считал новой угрозой.

После разговора Вера долго не могла уснуть. На рассвете понедельника она отправила Кириллу фотографию письма и краткую запись разговора. В ответ пришло: «Буду на связи. Не ходи одна».

Она всё же поехала к Лидии. Дома никого не оказалось. На крыльце стояли уличные туфли, которые женщина надевала во время их первой встречи, а рядом — старая хозяйственная сумка. Странная деталь: выходя, Лидия не взяла сумку, без которой, по словам соседки, не ходила даже в аптеку.

Лидия обещала сыну, что в среду отправится к нему в область, и уже сложила в дорожную сумку аккуратно выглаженную кофту и лекарства. Соседка показала Вере открытую форточку: из комнаты шёл запах чистого белья. Женщина собиралась жить дальше, пока страх подталкивал её к опасной встрече. Вера не могла назвать это стремлением к смерти. Скорее Лидия надеялась избавиться от бумаги, после которой сможет спокойно сесть в поезд и увидеть внучку. В блокноте Вера отметила: «В среду у Лидии билет к сыну. Она рассчитывает вернуться».

Вера постучала к соседям. Женщина за соседней дверью сообщила, что Лидию утром забрал мужчина в тёмном пальто. Видела только спину. Машина стояла дальше по улице, за деревьями.

Вера поехала к лагерю, но осталась снаружи ограды. Она сфотографировала подъездную дорогу, закрытую калитку и свежую грязь у ворот — не для эффектного разоблачения, а потому, что позднее любая мелочь могла приобрести значение. Войти в корпус без разрешения она не пыталась.

Снаружи ещё можно было различить следы давнего лагеря: заросшие ступени, голубую плитку бывшего бассейна, деревянные таблички на стенах. Лидия когда-то учила здесь детей плавать, а теперь согласилась встретиться возле пустой чаши с человеком, которого боялась. Вера осматривала подходы, пытаясь представить, где можно было бы разговаривать безопасно. Кирилл уже проверял сведения о служебном транспорте и уговаривал Лидию отказаться от встречи без сопровождения. Но женщина полагала, что огласка сразу откроет сыну её старую ложь.

По дороге в управление Вера снова перечитала запись разговора с Лидией. Ей хотелось привести Кириллу готовое имя, но встречу организовали так, что и телефон, и маршрут оставляли лишь косвенные следы. В блокноте она написала: «Документ обещан. Кто обещал — не назван. Место выбрано не Лидией». За каждым пунктом стоял вопрос, и ни на один из них нельзя было ответить только страхом. Она впервые почувствовала, сколько труда требует отказ от удобного обвинения.

Вера поехала в городское управление инфраструктуры. У входа висели фотографии открытия новой набережной. На каждой второй был Павел Белов: крепкий мужчина с широким лбом, в неизменном тёмно-синем пиджаке. На одной он держал ребёнка на руках; на другой пожимал руку пожилой женщине. Под снимками стояла надпись: «Дела важнее слов».

Белов вышел к Вере сам. Похоже, её фамилия подействовала лучше любого пропуска.

Белов назвал давнюю аварию болезненной темой, вокруг которой, по его мнению, за двадцать лет возникло слишком много легенд. Вера услышала в этом желание закрыть неудобный разговор, но не стала приписывать ему знание о найденных письмах.

Оставшись в приёмной управления, Вера изучила стенд, посвящённый восстановлению Староречья. На чёрно-белом снимке Белов стоял по колено в воде, передавая по цепочке мешки с песком. Снимок был настоящим — фамилия фотографа и дата указаны на обороте публикации. Неизвестный преступник ещё не имел лица, и Вера не хотела заранее превращать полезные поступки Белова в притворство. Человек мог действительно помогать городу после бедствия и при этом скрывать, какую роль сыграл до него. Такая мысль вызывала больше тревоги, чем привычное предположение о злодее, которому всё время было выгодно зло.

Он предложил служебную машину, чтобы отвезти Веру домой. Она отказалась. В коридоре её обогнал сотрудник в рабочей куртке. На манжете виднелась оранжевая пыль — яркая, как ржавчина. Вера запомнила её без всякой мысли: профессиональная привычка замечать случайное.

Прежде чем уйти из управления, Вера задержалась у стенда общественных проектов. Среди аккуратных планов будущих дорожек был чертёж демонтажа старой насосной станции. На нём три помещения были обозначены одинаковой серой заливкой как «неиспользуемые». Вера присмотрелась: один из серых прямоугольников совпадал с комнатой, которую мать выделила красным карандашом на старой карте.

Соседка сообщила, что после утренней поездки Лидия вернулась домой. Ближе к вечеру понедельника Лидия подтвердила: встреча назначена на завтра у старого бассейна. Кирилл получил от Веры адрес и время, предложил Лидии подать официальное заявление и предупредил об опасности. Но без её согласия он не мог держать женщину под постоянным наблюдением или запретить ей идти. Веру он попросил не входить в закрытый корпус. Ни адрес, ни предупреждение сами по себе ещё не гарантировали безопасности.

Позднее Вера снова остановилась у ограды, откуда виднелся край бассейна. Вид голубой плитки вызвал неожиданную сцену детства: Лиза стучит ладонью по воде и требует научить её плавать, а Лидия смеётся и говорит, что всему своё время. Рабочие не разрешили Вере пройти внутрь закрытого здания. На дорожке снаружи сохранились следы шин; определить, когда они появились, без проверки было невозможно.

У края наружной дорожки лежала ветка рябины. Возможно, её принёс ветер. Вера заметила на мокрой земле два разных рисунка подошв, но не могла сказать, кому они принадлежали и когда были оставлены. Она сфотографировала следы.

Вера отошла, как просил Кирилл. Под голыми деревьями телефон завибрировал от сообщения с незнакомого номера: «Не заставляйте Лидию повторять прошлое». Она показала экран приехавшему Кириллу. Он попросил сохранить сообщение и впервые не попытался её успокоить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner