Атман: танец двух зеркал

Она шевелится во сне. Хмурится. Может, видит кошмар? Я невероятно хочу коснуться ее лба, разгладить морщинку между бровями большим пальцем, но останавливаю себя. Рано.

Она проснется — и испугается. Это неизбежно. Я готов к этому. К крикам, к слезам, к ненависти в глазах. Это пройдет. Она поймет. Я сделаю так, чтобы поняла.

Главное — первые минуты. Первые слова. Я подготовил их давно, повторял как мантру: «Атман». Она — мой атман. Моя истинная сущность.

Она просыпается, и я выскальзываю за дверь, чтобы сначала она могла побыть одна. Совсем чуть-чуть.

Выжидаю пару минут, немного топаю, имитируя шаги, а после открываю дверь и вхожу.

Она сидит на кровати, оглядывая свой новый дом, и тут же переводит глаза на меня. В них — страх. Однако, я замечаю, что она глушит его, рассматривая меня, и тут же понимаю, как работает ее мозг: анализ, классификация, выводы. Умная, моя девочка.

Она не кричит. Это хорошо.

— Атман, — говорю я ласково, пытаясь выровнять сбившееся от радости дыхание. — Ты проснулась.

Она смотрит на меня. Взгляд — острый, прямой, презрительный. Именно такой, как я представлял. Лед и сталь. И где-то глубоко — уязвимость, которую она прячет за этим презрением, которую я непременно раскопаю.

— Как голова? — спрашиваю. — Я старался подобрать дозировку аккуратно, но организмы у всех разные. Может быть легкая тошнота. Это пройдет.

— Ты… — ее голос срывается. — Ты ебнулся?

Я улыбаюсь и киваю. Это не оскорбление, ведь с ее точки зрения она права. Хотя, и с моей тоже. Ви всегда права.

— Да. Наверное. Для кого-то — точно да. В этом мире все относительно.

— Отпусти меня.

— Нет. Не отпущу. Извини.

— Извини? Ты похитил меня, привязал к кровати, накачал хер знает чем и говоришь «извини»?

Я терпеливо объясняю, ведь я стоик, а он не бежит от судьбы — он обнимает ее, и наша судьба — быть вместе. Она не верит. И не должна. Пока что.

— Зачем?

Этот вопрос она задает, когда я рассказываю о ванной. Голос ровный — слишком ровный. Она берет себя в руки быстрее, чем я ожидал. Это впечатляет.

Я сажусь на корточки рядом с кроватью. Близко, чтобы видела глаза и чувствовала мое дыхание.

— Затем, что ты моя. Ты всегда была моей, просто не знала этого. А я знал. Я читал каждую твою строчку, разглядывал каждое фото, слушал каждое интервью. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— Офигеть. Ты реально псих. Клинический.

— Я Кейн. И ты — мой атман. Моя высшая суть. Моя душа, которую я искал в сотнях воплощений.

Она кривит губы. Спрашивает про индуизм. Я объясняю. Атман — это истинное Я. То, что не рождается и не умирает. То, что есть за пределами тела, имени, социальной роли. Она носит это в себе, даже не зная. Падма — лотос. Чистота среди грязи. Она — моя чистота.

— Меня зовут Ви. Ви Падма. Я не «атман», и не «лотос». И я хочу домой.

— Дом здесь. Внешний мир — лишь иллюзия, которая крадет нашу подлинность. Со временем ты поймешь.

Я даю ей воду. Она не берет. Гордая.

Потом я ухожу. Оставляю ее одну — переваривать. Думать. Привыкать. Наверху я сажусь на пол у двери в подвал и закрываю глаза.

Сердце колотится от возбуждения. Она здесь. Наконец-то здесь. Всего лишь семь лет ожидания — и вот она, в пяти метрах подо мной, дышит, думает, злится. Просто восхитительно.

Мать говорила мне: «Ты не умеешь любить. Ты умеешь только брать. Как тот, кто тебя сделал». Я долго верил ей. Но потом понял: она ошибалась. Я умею любить. Просто моя любовь — другой формы. Не та, которую показывают в кино, не та, о которой пишут в романах для домохозяек. Моя любовь — это когда нет границ. Когда другой человек становится частью тебя настолько, что уже не отделить. Когда его боль — твоя боль. Его радость — твоя радость. Его существование — твое существование. Буддисты называют это растворением эго. Далай-лама говорит о сострадании, которое стирает границы между людьми. Он прав, и Ви тоже это поймет. Я покажу ей.

Глава 3. Лотос

Я не знаю, сколько прошло времени до момента, когда дверь открылась.

Кейн входит с подносом — на нем дымится тарелка, пахнет пастой. Чай в высоком запотевшем стакане, на краю — долька лимона, внутри позвякивает лед. Все именно так, как я люблю.

— Еда, — объявляет он и ставит поднос на тумбочку. — Проголодалась?

Я молчу.

Он садится на корточки рядом. Смотрит на меня, потом на мою привязанную руку.

— Если я развяжу тебя, ты будешь вести себя спокойно?

— Если ты меня развяжешь, я попытаюсь тебя убить, — отвечаю я ровно.

Он смеется — искренне, будто я сказала что-то забавное.

— Честно. Это хорошо. Я ценю честность, — он поднимается. — Тогда поешь так. Или давай я покормлю тебя.

— Я не буду есть.

— Будешь, — он говорит это без угрозы, просто констатирует факт. — Ты умная, Ви. Ты понимаешь, что голодовка — это самоубийство, а ты не хочешь умирать. Я читал твои книги. Твои герои всегда борются до конца.

Я сглатываю — он прав.

— Отвернись, — говорю я. — Не смотри, как я жую.

— Хорошо.

Он отворачивается к стене. Я вижу его спину — широкие плечи, темная футболка, татуировка прицела на правой руке, которая сейчас висит вдоль тела. Он стоит спокойно, ждет.

Левой рукой я тянусь к подносу. Еда на одноразовой тарелке, приборы из мягкого пластика. Паста действительно пахнет так, как должна. Домашняя. С грибами, луком, сливками. Я делаю глоток чая — зеленый, в меру холодный, без сахара. Идеально.

Я ем быстро, потому что голодная — сколько я не ела? Сутки? Двое? — и потому что ненавижу себя за то, что подчиняюсь.

— Спасибо, — вырывается автоматически, когда я доедаю. Воспитание, мать его.

Он поворачивается. В глазах — теплота.

— Пожалуйста, атман.

Он убирает посуду. Садится на край кровати — я инстинктивно отодвигаюсь, насколько позволяет лента. Он замечает, но ничего не говорит. Просто смотрит на меня.

— Ты, наверное, злишься, — начинает он. — Боишься. Ненавидишь меня. Это нормально. Я принимаю это.

— О, спасибо за разрешение, — огрызаюсь я. — Разрешишь мне еще что-нибудь? Может, сходить в туалет без конвоя?

— Туалет вон там, — он кивает на белую дверь. — Я отвяжу тебя, когда придет время. Не волнуйся, там все приватно. У нас есть… правила. Границы.

— Границы, — повторяю я. — Ты похитил меня и говоришь о границах.

— Я не маньяк, Ви, — в голосе впервые появляется жесткость. — Я не причиню тебе физического вреда, если ты не вынудишь меня. Ты здесь не для того, чтобы страдать. Ты здесь, чтобы… — он замолкает, подбирая слова. — Чтобы быть. Наконец-то быть собой. Без масок, без социальных игр, без фальши. Только ты и я.

— Ты больной, — говорю я. — Ты реально больной человек.

— Возможно, — он улыбается. — Но ты — мое лекарство.

После еды меня начинает клонить в сон. Глаза слипаются, хотя я борюсь изо всех сил. Остатки снотворного в крови? Или просто истощение?

— Спи, — слышу я его голос будто издалека. — Я посторожу.

— Не хочу, чтобы ты… сторожил, — бормочу я. — Иди на хер.

— Я здесь, — отвечает он. — Я всегда здесь.

Я проваливаюсь в сон, как в черную воду. Сны — неприятные, острые, как осколки.

Мать с отцом, еще живые, смеются за столом. Я маленькая, рисую цветными карандашами. Потом — больница. Белые стены. Капельницы. Бывший муж, Илай, сидит рядом со мной, держит мою руку. «Все будет хорошо», — говорит он. Я знаю, что хорошо уже не будет. Ничего.

Потом — клуб, где я когда-то работала. Темнота, музыка, чужие руки на талии. Чей-то голос: «Ты красивая, детка». Я пью текилу, закусываю лимоном, улыбаюсь. Потом — я одна в ванной, смотрю на лезвие в руке.

Кейн. Он стоит надо мной, волосы касаются моего лица. Глаза — серо-зеленые, с золотом. Он гладит меня по щеке — прикосновение легкое, почти невесомое.

— Ты моя, — шепчет он. — Наконец-то моя.

Я просыпаюсь с криком. Сердце колотится где-то в горле. Футболка прилипла к спине. Я дергаюсь, пытаясь встать, но у меня не получается — я все еще привязана.

Комната та же. Лампа горит. На стуле рядом с кроватью — он, сидит, откинувшись на спинку, и смотрит на меня.

— Кошмар? — спрашивает он.

Я молчу. Сглатываю. Во рту пересохло, сердце все еще стучит как бешеное.

— Воды? — он протягивает стакан. Я беру, пью жадно, не думая.

Ставлю стакан. Смотрю на него.

— Сколько времени?

— Около трех ночи. Или утра. Тут неважно. — он пожимает плечами. — Ты вспотела. Если хочешь помыться, я отвяжу тебя.

— Прямо сейчас? — я не верю.

— Прямо сейчас, — н поднимается, подходит к кровати. Я сжимаюсь, но он просто тянется к ленте на моей руке. Пальцы — теплые, сухие — касаются запястья, распутывают узел.

Лента падает. Моя рука свободна.

— Ванная там, — он кивает. — Дверь запирается изнутри. Я не войду. Можешь не спешить.

Я тру запястье — под лентой кожа чистая, даже не покраснела. Смотрю на него. Он стоит рядом — высокий, спокойный, опасный. И не двигается.

— Ты… — начинаю я.

— Иди, — перебивает он. — Поговорим потом.

Я встаю. Ноги ватные, но держат. Иду к двери. Каждый шаг — будто по минному полю. Жду, что он схватит, остановит, сделает что-то. Но он просто стоит.

Ванная оказывается настоящей. Маленькой, но аккуратной: душевая кабина, унитаз, раковина, зеркало. На полочке — мои шампуни. Мои гели для душа. Мой крем.

Я закрываю дверь. Поворачиваю замок. Прислоняюсь лбом к холодной древесине и позволяю себе выдохнуть.

В душе я стою долго. Горячая вода течет по спине, смывает пот и страх, но не мысли. Я смотрю на свое тело в полумраке ванной. Знакомое, родное, но сейчас кажется чужим. Кожа покрывается мурашками от контраста температур. Веснушки на плечах — россыпью, как всегда. Змея на левой руке — татуировка, которую я сделала после выхода из психиатрической клиники, — извивается по коже, черная на бледном фоне.

Я тру себя мочалкой так сильно, что кожа краснеет. Хочется содрать с себя этот день, эту реальность и этого мужика с его дебильными речами.

Выхожу, заворачиваюсь в полотенце. Смотрю в зеркало. Оттуда смотрит Ви. Мокрая рыжая голова, карие глаза, темные круги под ними, маленький прямой нос. Губы сжаты в тонкую линию.

— Ты справишься, — шепчу я своему отражению. — Ты справлялась и не с таким. Это просто… просто еще одна история. Ты из нее выпутаешься.

Одежда, которую я нахожу в ванной, — моя. Серая футболка, мягкие домашние штаны. Чистое белье. Я одеваюсь медленно, тяну время. Потом открываю дверь.

Он сидит на том же стуле. При моем появлении поднимает голову.

— Легче? — спрашивает.

Я не отвечаю. Прохожу к кровати, сажусь. Смотрю на него.

— Кейн, — говорю. — Зачем я здесь? Ответь, только без этой твоей духовной херни. Человеческим языком.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Хорошо, — он садится удобнее, кладет ногу на ногу. — Ты здесь, потому что я не могу без тебя жить. До встречи с тобой я был… пуст. Собирал себя по кускам, клеил, но внутри всегда была дыра. А когда увидел тебя — на том вечере, семь лет назад, — я понял: вот она. Часть, которой не хватает.

— Я не часть тебя, — перебиваю. — Я отдельный человек.

— Ты ошибаешься, — мягко возражает он. — Нет отдельных людей. Есть только иллюзия отдельности. В реальности мы все — одно. Просто не все это помнят.

— Ты хочешь меня, — говорю я. — Это просто похоть. Одержимость. Ты придумал себе образ и влюбился в него. Я здесь ни при чем.

— Нет, — он качает головой. — Я хочу не тело. Хотя тело — тоже, да, я не буду врать. Но главное — не оно. Главное — то, что внутри. Твоя тьма, Ви. Она такая же, как моя. Ты это уже поняла, просто боишься признать.

На самом деле ничего подобного я не поняла, и его слова падают в тишину. Я смотрю на него — и вижу светлые волосы, падающие на плечи. Ямочки на щеках. Теплые глаза. Красивый. Умный. Читал мои книги. И при этом всем — абсолютно безумный.

— Ты ошибся, — говорю я. Голос ровный, почти спокойный. — Во мне нет ничего, что тебе нужно. Я пустая.

Он смотрит на меня. Долго. Потом встает, подходит к кровати. Садится рядом — близко, но не касаясь.

— Пустота, — повторяет он. — Знаешь, что буддисты говорят о пустоте? Что это не отсутствие, а потенциал. Все вещи пусты по своей природе — и именно поэтому могут наполняться чем угодно. Твоя пустота — это не проклятие, а дар. Ты можешь стать чем угодно. И ты станешь. Мной. А я — тобой.

Он протягивает руку и касается моего лица — легко, кончиками пальцев проводит по щеке. Кожа горит от этого прикосновения.

— Ты устала, — говорит он. — Ложись. Я уйду.

И он уходит.

Я лежу в кровати. Лента на тумбочке — он не стал привязывать меня снова. Дверь заперта, но я знаю: если подойти, открыть не смогу. Я смотрю в потолок на резные лотосы на балках.

Слезы приходят неожиданно. Я не плакала года два — с тех пор, как вышла из клиники и дала себе слово, что больше никогда не буду жалеть себя. Но сейчас они текут сами — горячие, злые, соленые.

Я не знаю, сколько часов я плачу. Полностью выплакавшись, я просто лежу и смотрю, как лампа отбрасывает тень на деревянные стены.

Мысли путаются. Я вспоминаю его лицо, когда он сказал: «я не могу без тебя жить». Вспоминаю, как смотрел, будто я — не просто человек, а что-то большее. Спасение или смысл.

Илай смотрел на меня иначе. Он смотрел с любовью — нормальной, человеческой, здоровой. И я задыхалась в этой любви, потому что она требовала от меня тоже быть нормальной и здоровой. А этот… этот ничего от меня не требует. И это еще хуже. Я не понимаю, чего мне от него ожидать.

Глава 4. Прицел

Я поднимаюсь по лестнице медленно, будто несу что-то хрупкое. Так оно и есть — внутри меня, в груди, там, где обычно пустота, сейчас пульсирует что-то теплое. Она сказала «спасибо». Она назвала меня по имени. Маленькие победы. Но для меня — все.

Закрываю за собой дверь подвала, проверяю замок. Потом сажусь на пол в коридоре, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Перед внутренним взором — ее лицо, когда я ее отвязал. Растерянное. Почти благодарное. Она не ожидала, что я сделаю что-то подобное. Все не ожидают.

Мать не ожидала, когда в детстве я приносил ей цветы — сорванные с клумбы у соседей. Она смотрела на меня с подозрением. «Что ты опять натворил?», — спрашивала она, а я ничего не творил. Я просто хотел, чтобы она улыбнулась.

Она не улыбалась. Ви тоже пока тоже не улыбается. Но она ест мою еду, говорит со мной, и пока не пытается меня убить. Это дорогого стоит.

Я сижу так долго. Минут двадцать, может, час. Потом встаю, иду в свою комнату. Доски пола скрипят под моими шагами, когда я вхожу в свою спальню и ложусь на кровать.

Дом старый, доставшийся от матери. Я ненавижу его — каждый угол здесь пропах ее презрением, ее пьяными истериками, и нашим с братом страданием. Но он мой. И теперь здесь Ви. Это очищает пространство.

Интересно, что она сейчас делает? Читает? Пишет? Думает обо мне? Скорее всего, злится. Злость — это хорошо. Злость — это энергия, это не равнодушие. Ее равнодушия я не вынесу.

Ночь проходит в полудреме. Я встаю несколько раз, вхожу в кабинет и гляжу в монитор, на котором транслируется запись с камеры видеонаблюдения. В подвале тишина. Она спит или делает вид. Или плачет в подушку — тихо, чтобы я не слышал.

Я хочу спуститься, обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Но не спускаюсь. Нельзя. Ей нужно время. Нужно привыкнуть. Я и так ждал семь лет. Подожду еще.

Утром я собираюсь на работу — надеваю рубашку, завязываю галстук. В зеркале — обычный парень, менеджер банка, добрый, улыбчивый. Коллеги меня любят, особенно женского пола. Начальник считает перспективным. И никто не знает, что у меня в подвале — женщина, которую я люблю больше жизни.

Это странное чувство — раздвоение. Наверху я — Кейн, хороший парень. Внизу я — Кейн, бог, спаситель, похититель. Где настоящий? Там, где Ви. Только там.

Перед уходом спускаюсь в подвал с завтраком. Она сидит на кровати, обхватив колени руками. Смотрит на меня — в упор, без страха.

— Доброе утро, атман, — говорю я, ставя поднос на стол.

— Утро? — она криво усмехается. — Здесь непонятно.

— Около восьми. Мне пора на работу.

— На работу, — она качает головой. — Ты серьезно ходишь на работу, пока держишь женщину в подвале?

— Нужно платить за электричество, — отвечаю я. — И покупать тебе новые книги. И все, что ты захочешь.

Она фыркает и отворачивается.

— Сегодня буду поздно, — добавляю. — Встреча с клиентами.

— Спасибо за предупреждение, — язвит она. — А то бы я сошла с ума от беспокойства.

Я улыбаюсь и ухожу.

В банке день тянется бесконечно. Цифры, отчеты, улыбки клиентам. Миссис Гринберг пришла открыть счет для внука. Я терпеливо объясняю условия, шучу, она смеется. Хороший мальчик, говорит она мне. Заботливый. Если бы она только знала, насколько я заботлив на самом деле. От этой мысли я внутренне смеюсь. Это и правда смешно.

Мысли все время возвращаются к Ви. Что она сейчас делает? Читает Де Сада? Пишет что-то злое про меня? Принимает душ? Я представляю ее лицо под струями воды — расслабленное, без защиты — и внутри все сжимается от нежности. Мысли сами собой движутся дальше — я представляю ее тело: мокрые плечи, спину, изгиб поясницы, живот… В брюках становится тесно, и я сразу же начинаю дыхательные упражнения, чтобы успокоиться.

Поздно вечером, возвращаясь домой, я покупаю цветы в круглосуточном магазине в соседнем квартале. Ромашки, ведь она писала в блоге, что любит их. «Они выглядят просто, но внутри них целое солнце». Я запомнил.

Дома я сначала мою руки, потом спускаюсь в подвал. Ви сидит за столом и печатает, но при моем появлении он поднимает голову и замирает. Взгляд — настороженный и враждебный.

— Привет, — говорю я. — Держи.

Протягиваю ромашки. Она смотрит на них, потом на меня.

— Цветы? Серьезно?

— Ты любишь ромашки.

— Это… — она замолкает. Берет букет, рассматривает. — Это странно. Очень странно.

— Я знаю.

— Ты похитил меня и даришь цветы.

— Да.

— Это не нормально.

— Я не нормальный.

Она ставит цветы в стакан с водой и долго смотрит на них. Ее тонкие пальцы гладят белые лепестки, но не с нежностью, а растерянно. Я понимаю — она не знает, что делать с подарком похитителя. Не страшно, я бы тоже не знал.

— Занятно, — говорит она наконец. — Но это ничего не значит. И я не буду тебя благодарить.

— Хорошо, — соглашаюсь я. То, что она поставила их в воду, а не стала бить меня ими по лицу — уже меня радует.

Она отодвигает стакан с ромашками на край стола — подальше от себя. Я молча наблюдаю.

— Ты говорил, что читал мои книги, — она смотрит мимо меня. — Какая тебе понравилась больше всего?

Вопрос не праздный. Я знаю — она проверяет, насколько глубока кроличья нора.

— «Мертвая вода», — я отвечаю без паузы. — Глава, где героиня возвращается в дом матери после ее смерти и находит в подвале банки с засоленными овощами, которые та закатывала двадцать лет назад. Она их открывает, пробует — и ее тошнит. А потом она плачет от осознания, что мать продолжала готовить для нее, даже когда они уже не разговаривали.

Ви молчит, и я вижу, как дергается желвак на ее скуле.

— Ты запомнил эту главу, — говорит она тихо. — Ее многие критики называли лишней.

— Критики ничего не понимают. Это лучшая сцена во всей твоей прозе. Ты написала ее, подразумевая своих родителей? Я знаю, что они…

Она резко поворачивается ко мне, и я вижу на ее лице выражение ярости.

— Нет! И не смей говорить о моей семье. Никогда!

— Хорошо, — киваю. — Не буду.

Я умею ждать и умею отступать, потому как воин на пути дао не злится на камень, о который спотыкается. Он благодарит его, ибо камень учит его внимательности. Ее сопротивление — мой камень, оно учит меня чуткости и терпению. Она сама расскажет все, когда захочет. Хотя я и так знаю о ней абсолютно все.

Она встает, подходит к стеллажу с книгами и водит пальцем по корешкам. Я замечаю, что она переставила книги в другом порядке. Я не возражаю — это ее пространство, она тут хозяйка и может делать, что захочет.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — спрашивает Ви, не оборачиваясь.

— Что?

— Не то, что ты меня похитил. Не подвал. Даже не то, что ты, возможно, убьешь меня, когда наиграешься. А то, что ты читал меня так, как не читал никто. Мой бывший муж вообще не осилил ничего из моего, кроме первого рассказа. Говорил: «Милая, у тебя талант, но мне тяжело, это слишком мрачно».

Она замолкает. Комната наполняется плотной тишиной.

— Это не делает тебя лучше, — добавляет она резко. — Это делает тебя опаснее.

— Я знаю.

Она вздыхает. Садится на пол, прислонившись спиной к стеллажу. Я хочу подойти, сесть рядом, но не двигаюсь с места. Она не просила подходить, значит еще не время.

— Расскажи о своей семье, — просит она внезапно.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я понимаю, что она не испытывает интереса ко мне, а просто ищет слабые места и анализирует. Но я не могу отказать ей ни в единой просьбе.

— Мой отец — насильник, — говорю я ровно. — Я никогда не видел его, и понятия не имею, что с ним сейчас. Мать спилась и умерла несколько лет назад. В детстве она пыталась убить меня, когда мне было семь. Положила подушку мне на лицо, но она была пьяна, и я смог вырваться. Я выбежал на улицу босиком, в пижаме. Соседи почему-то не вызвали полицию, и поэтому мне пришлось возвратиться. К тому же, дома остался младший брат, Дейв. Когда я вернулся, она уже дрыхла на полу в коридоре, и утром ничего не помнила. И я сделал вид, словно ничего не было. Мы с братом росли как придется. Веселого мало.

Ви смотрит на меня, и в ее взгляде нет жалости.

— Поэтому ты… — она не договаривает.

— Наверное. Я всю жизнь ищу того, кто не захочет меня убить. Того, кто посмотрит и скажет: ты не ошибка.

— И ты решил, что это я.

— Я не решил. Я знаю.

Она закрывает глаза. Прижимается затылком к корешкам книг.

— Ты ошибся, — говорит она. — Я хочу тебя убить. Прямо сейчас. Так же, как твоя мать.