Отклик

Отклик

Эта повесть закончена в день

памяти моих родителей.

Им же и посвящается. Спасибо, что

научили верить в невозможное.

28.05.2026.

Автор

1. Аномалия

— Иван, ты видел? — Павел едва дождался, пока установится защищённый канал. — ИКИ РАН прислал последние данные с «Гросса»: всплеск в терагерцах, без видимого источника и гравитационное линзирование там, где по расчетам ничего нет!

Его голос дрожал, не от страха, а от надежды, которая распирала грудь. Ответ пришёл через штатные десять секунд, но сейчас эта пауза была мучительной.

Иван возился на станции, что-то переставлял, гремел инструментами, отвечал рассеянно.

— Зачем мне это видеть? У них там что ни день, то всплески: то солнечная вспышка, то артефакт калибровки… Технический мусор.

— А если нет? — Павел почти выкрикнул. — Если это сигнал?

Иван наконец повернулся к пульту, и алгоритмы шумоподавления послушно вырезали грохот станции, оставив в эфире звенящую тишину.

— Паша, послушай себя. Ты инженер экситонного моста, а ведёшь себя как штатный астрофизик ИКИ РАН. Пусть они сами охотятся за пришельцами. Это их работа, а не наша. У нас через час прямая трансляция, мир смотрит.

Иван усмехнулся, но в голосе проскользнуло что-то похожее на усталость.

— Можешь не переживать. Вселенная молчит, молчала и будет молчать. Ты так настойчиво хочешь с кем-то связаться, что с тобой решили не связываться. Их можно понять.

Павел хотел возразить, но не успел. Голографический маркер над панелью связи медленно растворился в воздухе. Иван отключился.

Павел с досадой стиснул зубы: его мечту, — ради которой он ночами не спал, вглядываясь в спектрограммы, — назвали техническим мусором.

В дверь постучали. Вошли техники с главным режиссёром демонстрации, принесли тактильный костюм.

Значит, пора.

Усилием воли он выкинул мысли о всплесках. Встал, потянулся до хруста в позвоночнике, прогоняя из головы обиду. Сейчас имело значение только их общее дело. Всё остальное — потом.

2. Эфир

На станции «Отклик» Иван натягивал тактильный костюм. Техники проверяли нити экзоскелета, актуаторы мягко постукивали по телу. Здесь, на Земле, в павильоне, Павел ждал, пока техник с планшетом прогонял диагностику. Зелёные галочки загорались одна за другой.

Через несколько минут он выйдет на арену, а Иван, спокойный и скептичный, скажет что-то такое, от чего зал ахнет. И тогда случится либо чудо, либо катастрофа.

— Главное, Паша, чтобы костюм не забарахлил, — подливал масла в огонь Иван. — А то заклинит в позе «руки по швам», будешь стоять как памятник самому себе.

Техник хлопнул Павла по плечу — диагностика завершена. Павел зажмурился, справляясь с волнением, и шагнул к арене.

В центре арены парила виброплатформа. Павел встал на неё. Позади во всю стену, темнел огромный экран. Впереди — матовая перегородка-занавес, за которой угадывался амфитеатр с силуэтами зрителей.

— «Отклик», подтвердите готовность к эфиру, — раздался в наушнике голос главрежа.

Через десять секунд из космоса по радиосвязи пришёл ответ — голос Ивана, по-прежнему уверенный:

— «Отклик» готов. А как у вас? Как там Паша?

— Готовность подтверждена. Гранёв на платформе.

Прошло ещё десять секунд, и снова раздался голос Ивана, всё также насмешливый, но с теплотой:

— А-то я думаю, почему у меня платформа под ногами трясётся? А это у нас Гранёв волнуется. Передайте ему: пусть выдыхает.

Кто-то из техников хмыкнул. Все понимали: волнуется он сам, но никогда не покажет.

Наконец, час настал.

Матовая перегородка бесшумно поднялась, открывая амфитеатр. Свет софитов ударил в глаза. Павел зажмурился, а когда открыл глаза, увидел зал: голографические панели на стенах, тактильные экраны под пальцами операторов. В первых рядах сидели руководство «Заслона», «Роскоскома», ИКИ РАН, военные, чиновники разных мастей. Все смотрели на него. Он обернулся к экрану — Иван улыбался ему с полуторамиллионной километровой дистанции. Спокойный, собранный, в таком же чёрном комбинезоне. За его спиной стояла команда станции — пятьдесят человек, они перешёптывались, поглядывая в камеру.

Иван выждал паузу, обвёл всех взглядом.

— Добрый вечер, планета! Мы находимся на станции «Отклик», в точке Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от Земли. Это первая станция в программе по колонизации точек Лагранжа, внеземной плацдарм для старта дальних миссий. Станция «Отклик» — это ответ на самые заветные чаяния человечества стать ближе к звёздам, открыть миры других планет!

Иван широко улыбнулся, и вдруг запел — низким голосом, красиво, не фальшивя:

— На душе и легко, и тревожно,

Мы достигли чудесной поры,

Невозможное стало возможным:

Нам открылись иные миры.

Только б мы их пределов достичь не смогли,

Если б сердцем не слышали голос вдали:

Я – Земля!

Я своих провожаю питомцев –

Сыновей,

Дочерей.

Долетайте до самого Солнца

И домой возвращайтесь скорей!

Зал с воодушевлением подхватил песню, узнав неофициальный гимн космонавтов, его часто включали перед стартами. Допев, Иван помолчал, наслаждаясь выступившими на глазах зрителей слезами и оглушительными аплодисментам, и продолжил — уже жёстче, без усмешки:

— Вы знаете, что такое ждать связи с теми, кто покинул Землю? Сигнал идёт до Марса — двадцать минут. До Титана — час. До Нептуна — четыре часа. До Проксимы Центавра — четыре года... Четыре года, чтобы спросить: «Вы живы?» и ещё четыре года ждать ответа! А если ещё дальше? «Сигнал уйдёт в космос, — писал Ефремов, — и поколения будут ждать ответа?» Это не связь, это пытка временем. Братья Стругацкие придумали нуль-связь, которая преодолеет этот барьер, но не смогли объяснить, как она работает. А мы не только объяснили, но и сделали!

Иван хотел выдержать паузу, чтобы зрители прочувствовали эту мысль, но тут её с азартом подхватил Павел:

— «Невозможное сегодня станет возможным завтра» — эти слова Циолковского – ученика философа Федорова увековечены в песне! И экситонный мост — это первый шаг к тому, чтобы человечество не просто вышло в космос, а стало единым организмом, осваивающим Вселенную ради общего дела: мы должны сделать человечество единым и бессмертным, распространяя разум во Вселенной!

В зале зааплодировали. Иван на экране перестал улыбаться. Он смотрел на Павла — и в этом взгляде не было иронии, напротив, в нём читалось уважение. Он качнул головой и, без усмешки, сказал:

— Паша, ты философ. А я думал, ты инженер.

— Одно другому не мешает, — спокойно ответил Павел. — Я помогаю тебе раздвинуть стены сознания.

— Паша, — Иван вскинул брови с умилительной улыбкой. — Они у меня все несущие.

Зал грохнул от смеха, кто-то из военных даже хлопнул себя по колену. Иван выждал, пока стихнет смех, и поднял руку, призывая к тишине.

— Но теперь к делу.

Он шагнул ближе к камере, голос его зазвучал громче, увереннее:

— На станции «Отклик» через несколько минут я активирую резонатор. Точно такой же установлен в Центре космической связи на Земле. Каждый резонатор содержит кристаллы экситонного композита — выращены парой в космосе, вследствие чего их решётки запутаны. Они войдут в синхронизацию, и моё изображение пройдёт через экситонный мост мгновенно.

Для технарей в зале Иван добавил:

— Все мы прекрасно знаем аксиому, что «квантовая запутанность не передаёт информацию, только состояние». Мы не спорим. Мы используем не запутанность частиц, а запутанность решёток, когерентную синхронизацию состояний. Разница есть, и она работает.

Иван выдержал паузу, обвёл зал взглядом, в котором уже плясали бесенята, и вдруг усмехнулся:

— Вы сегодня убедитесь, что экситонный мост способен передать на Землю потоковое видео со звездолёта из любой точке Вселенной. Но картинка — это скучно, не правда ли, Паша? Мы покажем вам кое-что ещё: русский кулачный бой «сам на сам» через полтора миллиона километров!

Иван поднял кулак над головой и выкрикнул речёвкой:

— Имя нашей станции — «Отклик»! Потому что отклик теперь — мгновенный!

Иван отошёл от камеры, встал в центр своей платформы и раскинул руки на фоне огромного иллюминатора, словно приглашая сам космос стать свидетелем.

Изображения сменилось цифрами. Три. Два. Один.

Экран погас на мгновение — и загорелся снова, теперь одной-единственной строкой, на весь зал, на весь мир:

ЭКСИТОННЫЙ МОСТ «ОТКЛИК»— ЗЕМЛЯ АКТИВИРОВАН. СИНХРОНИЗАЦИЯ — 100%

Зал взорвался аплодисментами.

Надпись погасла и на экране снова появился Иван в полный рост. Только теперь изображение передавалось мгновенно, без 10 секундной задержки.

Он и Павел синхронно надели VR-очки. Тактильные экзокостюмы плотно облегали их, оставляя лишь прорези для глаз. Платформа под ногами ожила: вибропол теперь передавал каждое движение. Павел сделал шаг — и на станции за полтора миллиона километров такая же платформа под Иваном едва заметно завибрировала.

— Тяжелеют москвичи, — заметил Иван, не скрывая усмешки.

— А питерцы холодеют, — отозвался Павел. — Это мышцы. Ты просто забыл, как они выглядят.

— Дерзкий. — Иван принял боевую стойку, холодно хмыкнул и бросил в камеру: — Вставай в стойку.

Павел усмехнулся в ответ, шагнул вперёд и поднял облаченные в чёрные печатки кулаки.

Мир замер.

В VR-очках Павел и Иван видели друг друга так, будто стояли в двух шагах. Живое, трёхмерное изображение. Иван наклонил голову, Павел сжал кулаки. До первого удара оставался вдох, и каждый ждал, что противник сделает его первым.

Павел ударил первым. Костюм Ивана вспыхнул красным на груди — зрители ахнули. Иван даже не качнулся, только усмехнулся:

— Слабовато.

Он ударил в ответ. Павел почувствовал, как удар прошёл сквозь плечо, отозвался в рёбрах, дошёл до бедра — актуаторы костюма передавали импульс каскадом. Он пошатнулся, но устоял. Иван сделал шаг вперёд — и платформа под Павлом качнулась, словно кто-то невидимый сместил вес.

Они начали кружить. На огромном экране, который видели зрители, два чёрных силуэта сошлись на одной платформе — датчики считывали положение каждого и совмещали их в единую картинку. Иван наступал, Павел уходил, уклонялся, пропускал касательные и отвечал быстрее. Его кулак врезался в корпус наставника — костюм Ивана снова вспыхнул красным на животе, и тот на мгновение замер, удивлённо хмыкнув.

— Неплохо, — бросил он.

Павел не ответил. Он уже снова шёл вперёд, сокращая дистанцию. Иван встретил его прямым в челюсть — костюм Павла вспыхнул красным на скуле, голова дёрнулась назад. Но Павел не остановился. Технология позволяла не только бить, но и имитировать захваты: он «схватил» руку Ивана, и экзоскелет заблокировал сустав наставника. Иван качнулся, теряя равновесие. Павел навалился, скручивая корпус. Платформа под ними вздрогнула — экситонный пол передал вибрацию на «Отклик», смешивая ощущения.

Иван «вырвался» — экзоскелет снял с руки блокировку, и он ударил снизу, в печень. Костюм Павла вспыхнул красным. Павел охнул, ослабил хватку. Иван откатился, вскочил, снова бросился в бой.

В зале не дышали. На огромном экране два чёрных силуэта кружили в боевом танце — их движения переплетались так тесно, что зрители перестали различать, где Павел, а где Иван. А на соседнем мониторе, куда шла картинка со студийной камеры, всё выглядело иначе: Павел дрался с пустотой. Он сжимал воздух, уклонялся от невидимых ударов, падал, словно в него что-то врезалось, и поднимался.

Пока зал следил за общей картиной, Павел и Иван в VR-очках видели только друг друга — и бились так, будто стояли вплотную.

Иван ударил. Павел поймал и зафиксировал руку Ивана — экзоскелет заблокировал сустав наставника и одновременно удержал самого Павла в позе захвата. Теперь он висел над платформой, упираясь коленями в пол, прижимая к ней невидимого противника. На главном экране зрители видели Ивана, прижатого лопатками к полу. На соседнем мониторе Павел завис над пустотой.

Иван дёрнулся — бесполезно. Павел навалился грудью, перекрывая возможность любого удара. Дышал тяжело, плечи ходили ходуном — удержать наставника стоило всех сил.

— Сдавайся, — выдохнул он.

Иван усмехнулся. Багровый от напряжения, он смотрел на него снизу вверх.

— С тобой нелегко, учитель. — Павел сделал робкую попытку подсластить другу горькую пилюлю поражения.

— Это не я трудный… — ответил Иван. — Это ты слабый... но терпишь… Уже десять лет терпишь…

Он сделал паузу, тяжело дыша и вдруг сказал:

— Ты лучший ученик, которого я не угробил.

От этих слов у Павла расцвело на сердце. Он улыбнулся, ослабил хватку. И в этот момент выражение лица Ивана переменилось, глаза расширились: он смотрел куда-то мимо Павла.

— Что... что это? — прошептал он.

На лице Ивана, никогда не боявшегося ничего, даже смерти, застыл такой ужас, что Павел забыл, как дышать.

— Учитель? — позвал он.

— Паша... Паша, это...

Павел обернулся. В VR-очках он увидел то же, что в ту же секунду видел Иван: изображение дрогнуло, потемнело — звёздное небо в иллюминаторе загородила Тень. Огромная, гладкая, как оплавленный камень, в ней не было окон, стыков; не было даже признака, что она создана существами, понимающими геометрию. Она не летела к станции.

Она была вокруг неё.

Внутри неё.

Вместо неё.

Все экраны и костюм отключились. Изображение Ивана в очках исчезло. Павел рухнул на пол.

Несколько секунд он просто лежал, не в силах пошевелиться. Затем приподнялся на локтях, стянул VR-очки на лоб. Медленно, словно во сне, обернулся на пустой экран.

— Нет… — прошептал он с ужасом. И тут же закричал, срывая голос:— НЕТ!!!

Техники уже выскочили из-за пультов, подбежали к нему. Кто-то пытался поднять его, кто-то проверял показатели на планшете. Павел вцепился в ближайшего из них.

— Что случилось?! — кричал он ему в лицо. — Кристалл деградировал?! Почему раньше времени?!

— Кристалл не разрушен. — ответил тот. — Связь со станцией оборвалась. Нет ответа даже на радиочастоте. . — И добавил тише: — Мы ничего не можем сделать.

В студии стало тихо. В этой тишине Павел слышал, как гулко бьётся его сердце. Кто-то всхлипнул в первом ряду. В зале зашевелились, заговорили. Сначала шёпотом, потом громче. Кто-то крикнул: «Что произошло?» — кто-то переспросил: «Куда на выход?» — зал гудел, как растревоженный улей.

Гул нарастал.

3. Допрос

Павел сидел в бетонной комнате без окон. В горле саднило от запаха смеси хлорки, пепельницы и старого кофе. Стол — металлический, привинченный к полу, четыре стула напротив. Четыре. Он сразу понял: будет жарко.

На нём был спортивный костюм с логотипом «Заслона» — белая с синими вставками синтетика, в которой выходил на арену. Тактильный костюм уже сняли, оставили в этом. Разбитая губа запеклась. Кровь на вороте не отстирается. Он трогал языком ранку и смотрел на дверь.

«Слабовато», — сказал тогда Иван. — «Слабовато».

Дверь открылась, вошли четверо.

Первый — грузный, в мятом пиджаке, с красными прожилками на носу. Полковник Званцев, ФСБ. Поставил на стол папку, тяжело сел, закурил не спросив.

Второй — сухой, с бегающими глазами — Терехов, начальник лаборатории экситонных систем «Заслона». Павел работал под его началом, тот лично принимал его на работу, подписывал допуск категории «А», хлопал по плечу после первого успешного теста. Сейчас не поздоровался.

Третий — высокий, с сединой на висках и лицом человека, который привык вглядываться в далёкое, — Линдер, академик ИКИ РАН. Вошёл последним, плотно закрыл дверь и остался стоять у стены.

Четвёртого Павел не знал. Коротко стриженный, в штатском, но с выправкой строевого офицера. Сел, не представившись. Званцев кивнул в его сторону: «Коростылёв, Следственный комитет».

Кабинет был казённый, холодный, крашенные стены, под потолком — глазок камеры. Павел смотрел на всё это и думал: вот как выглядит место, где решают твою судьбу.

Званцев открыл папку.

— Гранёв Павел Владимирович. Специалист по экситонным системам АО «Заслон». Стаж — шесть лет. Допуск — категория А. Шесть полётов на станцию «Отклик». Последний — три месяца назад. Это вы?

— Я, — голос сел. Павел откашлялся.

— Тогда объясните. Прямой эфир. Станция «Отклик» исчезает на глазах у миллиарда зрителей. Пятьдесят человек экипажа пропадают. А вы тут сидите в спортивном костюме, с разбитой губой. Как это понимать?

Павел, собираясь с мыслями, молчал. Потом шумно втянул носом воздух, собираясь ответить, но Коростылёв перебил:

— Станция была не просто научной. Там стояла аппаратура двойного назначения. Ваш экситонный мост — это стратегический ресурс. Если технология похищена и ушла на Запад… у нас проблемы.

— Станцию строил «Роскосмос», — сказал Павел. — А мы, «Заслон», построили начинку: кристаллотрон, резонаторы экситонного моста, собрали телескоп «Гросс» для ИКИ РАН. Ну, ещё — костюмы, виброполы.

— Тем более, — отрезал Коростылёв. — Уязвимости вашей начинки знали только вы и ваш наставник — Иван.

Званцев поднял руку.

— Погодите, Коростылёв. Давайте сначала разберёмся, что вообще произошло. — Званцев заглянул в папку, подслеповато щурясь, и начал читать по бумажке: — Мне докладывают: за час до эфира вы кричали в канал про сигнал. Про… э-э… всплеск в тера… чего? А, терагерцах. — Он поднял глаза. — Это что вообще такое — терра… герцы?

— Терагерцы, — поправил Павел. — Частота. Выше гигагерцев.

— А, частота. — Званцев вернулся к бумажке. — Дальше: про «линзирование». — Он снова поднял глаза. — Это какие-то очки, что ли?

Линдер хмыкнул, но промолчал.

— Искривление света под действием гравитации, — с еле заметным вздохом сказал Павел.

— Ага. — Званцев постучал пальцем по бумажке. — И вот вы кричали всё это, а ваш наставник вас… э-м-м… послал. Так?

Павел сжал челюсть.

— Это была научная дискуссия.

— А по мне — вы что-то знали. Вы шесть раз, как сказано в документах, летали на «Отклик». Имели доступ к аппаратуре. Может, у вас пробудилось желание с нами чем-то поделиться?

— Я ничего не знал.

— Тогда давайте по порядку, — Званцев откинулся на стуле. — Что вообще делает ваша станция? Только без этих… экзискелетонов ваших.

— Экситонов.

— Какая разница!

Павел выдохнул.

— «Отклик» — автономный научно-производственный комплекс. Первая космическая станция в программе «Роскосмоса» по колонизации точек Лагранжа. L2, в полутора миллионах километров от Земли. Гравитация Земли и Луны в точке либрации уравновешена — станция висит почти без затрат топлива. Гравитация земная, центробежная. Два кольца диаметром 1,8 километра вращаются в противоположные стороны — гасят гироскопический момент, чтобы станцию не начало разворачивать, как волчок на ладони. Построена для старта с неё межпланетных миссий — к Марсу, к поясу астероидов, к Титану… Держится на трёх китах: кристаллотрон, резонаторы экситонного моста и экситонный телескоп «Гросс», который и видел всплески…

Званцев поморщился.

— Телескоп? А, та штука, которая звёзды фотографирует? — Он треснул ладонью по столу. — У нас станция пропала! Пятьдесят человек! При чём тут ваш телескоп?! Давайте-ка ближе к делу.

Линдер шагнул от стены, его глаза загорелись.

— Полковник! Вы не понимаете, что такое «Евгений Гросс»! Это не штука, которая звёзды фотографирует! Телескоп мы назвали в честь Евгения Фёдоровича Гросса — советского физика, который первым увидел спектр экситона! Наш телескоп уникален! Всем, и может быть, даже вам, в чём я сильно сомневаюсь, известен телескоп «Джеймс Уэбб» — его зеркало составное из восемнадцати сегментов, каждое — шесть с половиной метров. Его построили на Земле и отправили в космос в сложенном виде, чтобы поместился в ракету, а потом долго мучились с калибровкой: сводили на орбите сто двадцати шестью микродвигателями, юстировали нанометрами. А зеркало у «Гросса» — монолит! Его строили прямо на «Отклике», в космосе, и прямо из композита, который создавали здесь же, в кристаллотроне! У него зеркало — девять метров без швов и зазоров! — Линдер попытался показать руками, какое оно большое. — Он видит в терагерцах, там, где «Уэбб» слеп! И всё это возможно только благодаря экситонному композиту на основе топологического изолятора, который…

— Погодите, — перебил Званцев и повернулся к Павлу. — Он сказал — топологический изолятор?! Изолятор — это же камера предварительного заключения. Зачем вам обезьянник в космосе, да ещё топологический?

Павел вздохнул уже совсем тяжело.

— Топологический изолятор — это материал, который не проводит ток внутри, но проводит по поверхности. Электроны движутся по односторонним траекториям. Если ударить — материал не треснет, а перестроит решётку. При ударе энергия уходит в свет — сиреневая вспышка, которую мы видели на тестах. Тепло рассеивается. Электроны просто обходят повреждённое место, как вода камень. Из-за этих свойств топологический изолятор почти не нагревается и не потребляет энергию. Поэтому «Гроссу» не нужна громоздкая система охлаждения — ни жидкий гелий, ни многоступенчатые криоэкраны, как у «Уэбба». Но главное — отсутствие тепловых помех. Обычные телескопы слепнут в терагерцевом диапазоне: собственное тепло забивает сигнал. «Гросс» видит там, где другие видят только шум.

— Эффектно, — заметил Коростылёв.

Павел кивнул, радуясь этой поддержке, и с оживлением продолжил:

— Мы работаем с пентателлуридом гафния — HfTe₅. Это единственный известный материал, у которого топологические свойства под воздействием космической радиации не слабеют, а усиливаются. Обычные полупроводники живут в космосе от силы пару десятилетий, а потом всё: деградация. Даже лучшие из разработанных материалов могут успешно перенести высокие дозы гамма-лучей – до 5,5 миллионов грей и потоки электронов – 30 квадриллионов на квадратный сантиметр. Такие дозы, например, получит космический корабль за пятнадцать лет полёта. А пентателлурид гафния живёт столетиями. Каждый пролетающий протон, каждый гамма-квант не разрушают кристаллическую решётку, а достраивают её, делают прочнее, стабильнее. Это как мышца, которая от нагрузки не рвётся, а крепнет. Чем дольше материал находится в космосе, тем прочнее он становится. Из него мы строили корпус станции и шаттлов. Из него построим звездолёты для дальних миссий.

— Суперброня? — оживился Званцев.

— Нет. Умный материал.

— В смысле?! У него есть мозги?

— Мозги есть у моих специалистов, — перехватил разговор Терехов, — которые выращивают HfTe₅ на Земле в печах при 400-500 градусах в запаянных кварцевых ампулах методом газотранспортных реакций. Размер получаемых кристаллов — от миллиметра до сантиметра.

Званцев расхохотался.

— Как же из таких маленьких кристалликов построить станцию диаметром почти два километра?!

— HfTe₅ — это слоистый материал с ван-дер-ваальсовой структурой, — сказал Павел. — Его можно отслаивать на атомарные слои, как чешую. Мы строим стены не из монолитных кристаллов. Кристаллы — всего лишь закваски, матрицы.

— Дрожжи, что ли? — не понял Званцев.

— Представьте ящик, — Павел говорил, для пущей ясности изображая всё руками. — На дно вы кладёте несколько апельсинов в шахматном порядке. Это матрица. Потом засыпаете доверху хаотичной смесью — мелкими, крупными, кривыми апельсинами. И они сами ложатся в промежутки. Это самоорганизация. Система стремится к минимуму энергии, затравка просто задаёт порядок.

На лице Званцева мелькнуло понимание.

— Так и здесь. Кристалл-закваска задаёт решётку. Мы заливаем формы жидким экситонным композитом — прекурсором, и он кристаллизуется в ту же структуру. Потому что это энергетически выгодно. Через неделю — готовая стеновая панель с квантовыми свойствами. Маленький кристалл заквашивает тонны материала.

Званцев задумался и сильно затянулся сигаретой.

— Ладно. А экзискелетоны ваши?

— Экситоны, — терпеливо поправил Павел. — Пары «электрон — дырка».

Званцев поперхнулся дымом.

— Какая дырка? Вы что, Гранёв, неприличное рассказываете?

Терехов схватился за голову и тихо засмеялся. Павел поднял руки, уже собираясь изображать, но решил, что в этот раз не стоит.

— Дырка — физический термин. Электрон покидает место в кристаллической решётке — остаётся дырка. Пустота с положительным зарядом. Электрон и дырка притягиваются и кружатся. Это экситон. У кристаллов-близнецов, выращенных вместе, экситоны запутаны парами. Триллионы пар! Далее парные кристаллы летят на «Отклик», где мы их доводим до нужного квантового состояния в кристаллотроне, а потом один кристалл остаётся на станции, второй — его двойник — отправляем на Землю, при этом он продолжает быть с первым единым целым. Это и есть экситонный мост.